Обсидиановое сердце

Утро в штабе выдалось промозглым и бесцветным. Драко стоял в проходе — и всё в нём было каким-то слишком правильным, отточенным: походка, голос, взгляд. Люди в зале смотрели на него так, как смотрят на ту фигуру, что держит в руках указ — ища в ней ответ, уверенность, оправдание. Он давал её, потому что это было нужно; он был тем, кто должен дать. Когда ему доложили о задержанных, он не удивился. Беглецы попадались чаще, чем хотелось бы; слухи превращались в списки, списки в приказы, приказы в списки вновь. Его пальцы сжали рукоять палочки, и в груди что-то надломилось, но он выдавил ровный тон и спустился в подвал. Там свет был жёлтый и низкий, стены — влажные, запах — железо и страх; всё то же, что и в сотнях других погружений, где он держал на ладони власть чужих судеб. Мужчина и женщина сидели, связаны, лица исхудали от бессонницы, глаза — от надежды. Женщина смотрела на него так, будто он всё ещё мог стать кем-то иным: не только ногой в чьей-то игре, а человеком. Она просила. Просьбы звучали одинаково в самых разных устах, как заклинание, от которого сжимаешься: «Пожалуйста… не отдавайте их… не отдавайте детей…». Но голос Драко был лишён сомнения. Он отдал приказ — и это прозвучало твердо, как закон. Он приказал их отправить в Азкабан или на публичную казнь — в зависимости от того, что последует: демонстрация силы там всегда важнее была, чем сострадание. Он не смягчил ни слова, не дрогнул. Сердце его дрогнуло позднее, когда стражи увели людей. Тогда, один на один со стеной, он позволил себе маленькую слабость — прикоснулся к холодному камню, будто прощупывая, не обман ли это весь мир. Но слабость улетучилась быстро; урок выживания требовал жёсткости, и он знал это так же точно, как знал, что один неверный шаг — и всё, что он строил в тени ради тех, кого спасал, рухнет. В отчётах он вычеркнул пару фраз, изменил формулировки, приглушил факты — не потому что мог их отпустить, а потому что понимал: иногда честь требует точной лжи. Но на бумаге должно было выглядеть по-другому; для остальных он был тот, кто творит порядок — и так должно было быть. Он давно научился прятать эмоции, выжигая в себе всё человеческое, чтобы не выдать себя. Это не облегчало боли; скорее, делало её холоднее, ровнее, глубже. Когда всё утихло и коридоры опустели, он вышел на крыльцо и вдохнул воздух, полный весны, и вдруг понял, что запахи — даже свежие — не возвращают ему людей. Они стали вокруг него призраками обязанностей. В голове стоял один простой вопрос, который он не мог заглушить никакими приказами: неужели то, что он делает ради того, чтобы уберечь других, постепенно превращает его в того, кого он ненавидит? Он отправился к Гермионе не потому, что надеялся получить у неё прощение — он давно перестал заслуживать его — а чтобы проверить, не остался ли в нём ещё тот человек, который умеет дрожать от жалости. У её дверей он на секунду остановился, погладил ладонью холодную монету в кармане — ту самую монету, что соединяла их — и позволил себе шаг, который вёл в тепло, а не в холод. Позже, под чужими звёздами, когда он возвращался обратно, одежда пахла её шампунем, а сердце билось тихой болью. Он понимал: он всё реже будет позволять себе такие приходы. И чем чаще это будет происходить, тем ближе будет наступление того дня, когда выбор между долгом и любовью окажется неразрешимым. И тогда уже не только он, но и все, кого он пытается прятать, окажутся в опасности. Тусклый свет лампы дрожал на столе, как будто боялся погаснуть. Драко сидел, склонившись над кипой бумаг, и уже не чувствовал усталости. За окном — ночь, чёрная, густая, будто сама тьма шептала, что он давно зашёл слишком далеко. Перед ним лежали отчёты. Списки задержанных. Список тех, кого отправили в Азкабан. Он изучал их почти машинально, пока взгляд не зацепился за одну фамилию. Имя женщины, которую он помнил — молодая ведьма, маглорожденная, тихая, из Лондона. Он видел её глаза, когда её уводили. Она не сопротивлялась. Только спросила, сможет ли попрощаться с детьми. Драко пролистнул дальше. Там, на последней странице отчёта, дрожащей рукой писаря было выведено: Трое несовершеннолетних. В розыске. Местонахождение неизвестно. Он почувствовал, как холод скользнул по спине. «В розыске» — значило одно: приказ на ликвидацию. Он откинулся в кресле, глядя на строчки. Мир свёлся к буквам, чернилам и решениям, которые делали людей либо живыми, либо мёртвыми. Он взял перо, задумался. Всего несколько движений — и можно изменить судьбу. Примечание: дети погибли при задержании родителей. Он переписал, аккуратно, без ошибок, в том же стиле, что и предыдущие отчёты. Запечатал свиток воском. Всё выглядело идеально. Но внутри него всё трещало. Почувствовал, как сжимаются пальцы, как внутри нарастает то чувство, которого он боялся больше всего — равнодушие. Он должен был что-то сделать, пока ещё чувствует.

***

Драко стоял перед старым домом на окраине деревни. Дом почти утонул в зарослях сирени и крапивы. Он знал, что они здесь — читал между строк других отчётов, видел, как совпадают даты, время, подписи. Женщина, у которой прятали детей, была слепой. Старуха, вхожая во все дома, никому не нужная. Идеальное укрытие. Он постучал. Ответа не последовало. Тогда он толкнул дверь — она открылась с тихим скрипом. Внутри пахло дымом и молоком. На столе — старый чайник, рядом — три чашки, ещё тёплые. В углу, на кровати, прижавшись друг к другу, сидели дети. Мальчик лет семи держал в руках палку вместо палочки, две девочки — близняшки, чуть младше. Все трое смотрели на него с ужасом. — Вы… волшебники? — тихо спросил он, и, не дождавшись ответа, опустил палочку. Они не шевелились. Старуха за их спинами тихо бормотала что-то, как будто молилась. — Я не причиню вам вреда, — сказал он глухо. — Я заберу вас отсюда. Девочки заплакали. Мальчик попытался прикрыть их собой. Пришлось наложить Сомнус — мягкое, почти безболезненное заклинание сна. Дети замерли. Он подошёл, осторожно поднял их с кровати левитацией. — Простите, — прошептал он. — Но вы должны уснуть, чтобы не видеть.

***

Драко появился у ворот поместья, когда небо только начинало бледнеть. Плащ его был насквозь мокрым, лицо — серое от усталости. Он больше не чувствовал рук — только тяжесть. За ним, под чарами левитации, в воздухе плыли трое спящих детей, укрытые его собственным плащом. У ворот уже стояли двое — Ремус Люпин и Тед Тонкс. Они не спрашивали. Никто уже не спрашивал. Кикимер молча открыл ворота, отступил. Люпин шагнул ближе. — Их трое, — сказал он. — Остальные? — Не было «остальных», — ответил Драко. Голос был ровный, но будто чужой. Тед поклонил голову, помог перенести детей. — Мы разместим их в северном крыле. — Он говорил деловито, но взгляд его говорил больше, чем слова. Драко кивнул. Он смотрел, как фигуры растворяются в полумраке сада, и впервые за долгое время ощутил… не облегчение, нет — просто, что он всё ещё способен различать добро и зло. Он остался стоять один. Холодный утренний воздух пах сыростью и дымом. Он поднял взгляд на небо. «Пока я чувствую, я не мёртв.» И с тихим хлопком исчез. Драко стоял напротив Малфой-Мэнора. Дом, некогда величественный, выглядел чужим и мёртвым — огромная тень среди тумана. Окна потемнели, будто глазницы. Он не шевелился, не чувствовал ни холода, ни ветра — тело стало каменным, а дыхание выровнялось, как у человека, который слишком давно перестал удивляться жизни. Все бумаги были уже отправлены в Министерство. Креббу-старшему даны новые указания. За месяц — трое спасённых. Пятерых пришлось убить на глазах у остальных, десятерых — подвергнуть допросу. Ещё двадцать — отправить в Азкабан. И всё это ради того, чтобы не вызывать подозрений. Драко стоял неподвижно, чувствуя, как что-то внутри него выгорает. С каждым днём оставалось меньше души, меньше человека. «Этого ты хотел, Дамблдор?» — подумал он, глядя на серое небо. «Чтобы я не стал убийцей, но сделал вид, что им стал? Чтобы мои руки были в крови, но не твоей?» Он опустил взгляд на ладони. Пальцы дрожали. Не от страха — от бессилия. «Даже Снеггу так не приходится пачкаться, — с горечью подумал он. — Сидит в Хогвартсе, в своей роли. А я здесь, среди зверей, притворяюсь одним из них. Может, и мне стоило остаться в школе…» Он тяжело вздохнул, толкнул массивные двери. Дом встретил его тишиной. Не осталось ни запаха воска, ни знакомой свежести камина. Всё пропиталось сыростью и отчаянием. Даже картины, казалось, больше не двигались, лишь следили за ним выцветшими глазами. По мраморному полу шаги отдавались холодным эхом, будто напоминая, что дом уже не принадлежит семье Малфоев. Он вошёл в Большой зал. Вдоль стола сидели Пожиратели — неподвижные, как тени. Огонь в камине мерцал, отбрасывая блики на их маски. На почётном месте — Волан-де-Морт. Его бледные пальцы поглаживали змею, свернувшуюся кольцом на коленях. Красные глаза ловили каждый луч света, и в них не было ничего человеческого. Слева — отец. Рядом — мать, бледная, как лилия под инеем. Чуть поодаль — Снегг. Он коротко кивнул Драко, и тот ответил тем же. — Ты задержался, Драко, — произнёс Волан-де-Морт тихо, почти ласково. — Прошу простить, милорд, — сказал Драко, глухо и ровно. — Я завершил свои дела. — О, я наслышан, — Волан-де-Морт едва заметно улыбнулся. — Министерство довольно твоей работой. Не так ли, Пий? Маленький дрожащий человек вскочил со стула. — Д-да, милорд! Всё идёт даже лучше, чем ожидалось… — Я рад, — прошептал Волан-де-Морт. — Ты меня не перестаёшь удивлять, Драко. В зале стало ещё тише. Даже змея перестала двигаться. — Ты прошёл испытание. — Испытание? — Драко поднял взгляд, стараясь не выдать волнения. — Да. — Голос Волан-де-Морта был спокойным, почти убаюкивающим. — Каждый, кто служит мне, должен доказать свою преданность не словами, а делом. Ты доказал. Он откинулся в кресле, вглядываясь в юношу. — Ты действовал разумно. Быстро. Без эмоций. И это — главное. Драко склонил голову. Он знал: сейчас не стоит ни радоваться, ни спорить. Любое слово может стать последним. — Для меня честь служить вам, милорд, — произнёс он ровно. Волан-де-Морт чуть кивнул. — Хорошо. Но теперь я жду от тебя большего. Он поднялся. Тень от его фигуры легла на пол, вытянулась, как коготь. — Пора не просто выполнять приказы. Пора руководить. В зале кто-то едва слышно вздохнул. Слова «руководить» в устах Волан-де-Морта звучали как приговор. Драко стоял, не двигаясь. Он понимал, что ему дают власть — и вместе с ней ещё одну цепь. Ту, от которой не освободиться уже никогда. — Сядь, Драко. Чего ты стоишь. — Голос Волан-де-Морта раздался негромко, почти лениво, но от него будто потянуло холодом. Драко подчинился, опустившись на ближайший стул. Его движения были точными, выверенными — как у человека, привыкшего жить на лезвии. Темный Лорд медленно прошёлся за спинами присутствующих. Шуршание его мантии было единственным звуком в зале. Он шел неторопливо, как будто смаковал внимание, чуть задерживаясь за каждым, кто осмеливался дышать слишком громко. Когда он проходил мимо Беллатрисы, та чуть дрожала от восторга, глаза её сверкали безумием. Волан-де-Морт положил бледную ладонь на спинку её стула — почти ласково, как хозяин, поглаживающий верную собаку. Потом двинулся дальше. За ним, извиваясь бесшумно, скользила Нагайна. Драко почувствовал, как взгляд матери на мгновение коснулся его лица. Нарцисса сидела прямо напротив, и в её взгляде — тревога, спрятанная под маской достоинства. Он отвёл глаза. Смотреть на неё было мучительно. — Скоро нас ждёт пополнение в рядах, — произнёс Волан-де-Морт, подойдя к концу стола. Его голос эхом прокатился под сводами зала. — Северус, как обстоят дела с обучением наших новых последователей? Снегг поднялся из-за стола. Его чёрные глаза блеснули под светом камина. — Ученики Слизерина готовы, милорд. — Голос его звучал спокойно, почти равнодушно. — Они показали хорошие результаты. Их подготовка завершена. Волан-де-Морт кивнул, довольный. — Ты слышал, Драко? — его взгляд медленно повернулся к нему. — Вот для чего я тебя готовил. Целый год наблюдал. И ты справился. Теперь ты поведёшь за собой своих друзей. Он усмехнулся — тихо, безрадостно. Драко почувствовал, как в груди всё сжалось. Ни одно слово не вырвалось наружу, только кивок — холодный, вежливый. Он знал: любое проявление эмоций здесь — слабость. Из глубины стола послышался низкий голос: — Милорд, всё же… разумнее было бы поручить такую задачу более опытному Пожирателю. — Говорил Гойл-старший. Его массивные руки лежали на столе, но пальцы дрожали. — Мальчишка проявил себя, да… но всё же он… Тишина стала почти ощутимой. Волан-де-Морт остановился. Медленно, будто с ленивым интересом, повернулся к Гойлу. — Ты сомневаешься в моих решениях, Гойл? — спросил он негромко. Гойл побледнел. — Н-нет, милорд. Я… я не сомневаюсь. Мы л-лишь хотели понять… — Понять? — Волан-де-Морт двинулся вперёд, и каждый его шаг звучал, как удар сердца. — Что именно ты хотел понять, Гойл? Почему я принял такое решение? Он приблизился. В зале будто стало темнее. — Потому что вы — трусы. — Голос Волан-де-Морта взорвал тишину. — Вами движет страх. Страх потерять власть, страх оказаться никем. А в Драко я этого не увидел. Он обернулся к юноше, глаза вспыхнули тонкой красной искрой. — Да, он ещё юн. Но я в его возрасте уже был куда опаснее. Он не идёт на поводу у эмоций, не колеблется, когда нужно действовать. Я наблюдал за его работой. И теперь я могу сказать — я ему доверяю. Драко опустил глаза. Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Он ощущал, как кровь гудит в висках, а каждая клетка тела требует не выдать себя. Он должен выглядеть спокойно. Должен. Это — то, чего он так долго добивался. То, что должен сейчас чувствовать. Но внутри всё было иначе. Он чувствовал не гордость — пустоту. Словно эти слова Волан-де-Морта не награда, а метка, выжженная на коже. — Люциус, — вдруг произнёс Волан-де-Морт, не оборачиваясь. Люциус Малфой вздрогнул, но поднялся мгновенно. — Да, милорд. — Ты не давишь на сына? — в голосе Волан-де-Морта не было угрозы, только мягкая насмешка. — Не заставляешь его поступать «правильно», как ты это понимаешь? — Конечно нет, милорд, — ответил Люциус, склонив голову. Его голос был ровный, но в нём сквозила едва уловимая дрожь. — Мой сын давно действует самостоятельно. С того самого дня, как вы поручили ему… — он на секунду замялся, — …убить Дамблдора. В зале повисла тишина. Кто-то кашлянул, кто-то отступил взглядом в пол. Волан-де-Морт не шевелился. Потом медленно обернулся к Драко, и его губы растянулись в тонкую линию, больше похожую на усмешку. — Да, я помню. — Его голос стал почти ласковым. — И с тех пор ты доказываешь, что был достоин этого выбора. Не разочаруй меня, Драко. Он сел обратно в кресло. Огонь в камине взметнулся, осветив его лицо и бледные руки, сложенные в замок. Драко поклонился. Он чувствовал, как леденеет кожа на затылке. И только одно желание било в голове, как набат: Выйти отсюда, дышать, хоть на минуту, дышать свободно. — Мои успехи на острове идут куда лучше, чем ожидалось, — сказал он, его голос был спокойным, но пронизывающим. — Однако, я ожидаю большего от вас. Поиски Поттера продолжаются, но я не верю, что он действительно что-то предпримет. Он прячется, и Орден тоже. — Он слегка усмехнулся, поглаживая змею, лежащую на его коленях. — Если он ещё думает, что имеет шанс, то я его недооценил. Он, как и все остальные, понял, что не может победить. Так что продолжайте искать его, но это уже не так важно для меня. Мы должны сосредоточиться на более важном. Некоторые из присутствующих переглянулись. — Он уже не тот, кто был, когда мы начали эту войну. Он — лишь тень того, кем был. Его место — в бегах, и он этого сам не осознаёт, — продолжил Волан-де-Морт, его голос был всё таким же спокойным, но с явной скукой в интонации. — Мы должны быть готовы к чему-то большему, а не гоняться за ним, как за ускользающим зверём. Волан-де-Морт поднял взгляд и, обращаясь к остальным, сказал: — Пора не просто ждать, а действовать. Тёмные времена ждут нас, и мы должны быть готовы. Найдём тех, кто нам нужен. Мы пройдём дальше, даже если Поттер исчез. Всё решает сила, и я буду держать её в руках. Скоро вы узнаете... и скоро всё изменится. Драко не мог не заметить, как это заявление слегка потрясло присутствующих. Волан-де-Морт произнёс его с такой уверенностью, что все вопросы о Поттере исчезли в воздухе, оставив только странное чувство напряженности. Но лишь для тех, кто в этом зале искал ответ. — Я буду отсутствовать какое-то время, — продолжил Волан-де-Морт, его глаза сверкнули. — Мне предстоят дела в Европе и не только. Я дам знать, когда будет очередная встреча. Вы все знаете, что нужно делать. Вы знаете, что от вас требуется. После его слов в зале повисла тишина, так как каждый, казалось, ожидал, что будет сказано дальше. Волан-де-Морт, пройдя мимо каждого, не удостоил ни одного взглядом, оставив за собой только тяжёлую атмосферу. Все, кто был в зале, разошлись, тихо переговариваясь, шурша мантиями. Драко хотел идти к Гермионе. Он снова почувствовал, как сердце сжимается, и его мысли начали блуждать туда, где её образ был всё таким же теплым и искренним. Он уже был у двери, когда услышал шаги позади, и холодный голос его отца обрушился на него. — Куда ты вечно уходишь, сын? Ты забыл, где твой дом? — Люциус стоял в нескольких шагах, его лицо серьёзное, с намёком на усталость. Драко, чувствуя, как напряжение внутри снова растёт, резко обернулся. — Я ничего не забыл, отец. У меня много дел. Люциус был непреклонен. Его взгляд стал тяжёлым, почти угрозой. — На днях приезжали родители твоей невесты, мы обсуждали вашу помолвку... Драко почувствовал, как его челюсть сжалась. Он готов был ответить, но в следующий момент внутреннее напряжение стало невыносимым. — Обсуждайте, проводите, мне нет до этого дела. Люциус шагнул вперёд, его слова звучали как приговор. — Что значит «нет до этого дела»? Ты прекрасно знаешь традиции нашего рода! Тебе не даны такие права игнорировать… Драко уже не мог сдержаться. Его голос был твёрд, но в нём ощущалась искренняя боль. — Избавь меня от этих разговоров, отец. У меня нет на это времени. Я буду жить там, где находится мой штаб, отец. Мое присутствие здесь больше не требуется. Люциус, казалось, не ожидал такого поворота. Он замолчал, а затем произнёс с холодной яростью: — Нет. Ты будешь жить тут. И… Белла просила увеличить часы ваших тренировок. Драко не сдержал усмешки, но в его глазах было нечто большее, чем просто недовольство. — Я и так распределил время как мог. У меня всё расписано по секундам. И ты, отец, отнимаешь моё время. Люциус опустил взгляд. Он почувствовал, что теряет контроль, но не мог иначе. В его душе всё начинало кипеть. — Ты ведь не понимаешь, как всё устроено. Ты не видишь, что происходит. Драко почувствовал тяжесть в голосе отца. Он не хотел разговаривать с ним сейчас. Не хотел, чтобы он мешал ему идти к Гермионе. Драко был решителен, не поддаваясь давлению. — Это я не вижу? Ты мне это говоришь? Я вижу всё, отец. И я сам сделаю, как нужно. Не желая продолжать разговор, Драко быстро развернулся и покинул зал. Он знал, что не был готов уступать. Он снова думал о том, как его план не совпадает с их планами, но внутренний голос говорил ему, что он на правильном пути.

***

Драко долго пытался решить для себя, стоит ли возвращаться в поместье, или всё-таки задержать дела ещё на пару дней — выиграть у времени хоть немного свободы. Каждый день приносил лишь новые осложнения; с каждой новой бумагой, с каждым новым приказом всё казалось хуже. Он надеялся, что Поттер и остальные к чему-то пришли, что они близки к разгадке, что вот-вот это нескончаемое напряжение уляжется и мир вернётся. Ему не терпелось увидеть крах Волан-де-Морта и снова жить, но в глубине души он сомневался: а сможет ли он жить после всего, что сделал? Пока Волан-де-Морт был жив, ком в груди, поселившийся там больше года назад, неумолимо разрастался. Душа рвалась на части, оставляя за собой пустоту, чтобы стало нечему зацепиться. Год назад Драко впервые понял, что теряет себя; он говорил об этом Дамблдору, просил найти какой-то иной выход. Но Дамблдор велел оставаться в занимаемой роли и помочь Поттеру, и в итоге сделал выбор, от которого Драко не знал, как отойти: помочь ли, как и чем — он уже не понимал. Казалось, что Дамблдор поставил всех на краю пропасти с обеих сторон; Драко не верил, что тот мог предусмотреть всё. Может, Дамблдор думал, что Поттер умнее и быстрее найдёт то, что нужно. Может быть, и так. Он глубоко выдохнул и толкнул тяжёлые ворота поместья. Свет в окнах уже не горел; все, кто жил здесь, давно спали. По камням дорожки скользнул его шаг; он направился к левому крылу и остановился у дверей. В голове всплыли обрывки воспоминаний: первый его решительный шаг к Гермионе, то чувство отчаяния от приказов и от того, что делали с ним — попытка держаться подальше от всех, чтобы не сломаться совсем. Ему было трудно тогда, он не знал, куда себя деть. Он вспомнил ту ночь в школе: как Гермиона накричала на Уизли, когда он целовался с Лавандой на виду у всех, и как Гермиона, смущённая и разъярённая одновременно, убежала наверх. Он не заметил, как за ней пошёл — просто пошёл: ноги сами несли. На пятом этаже она врезалась в него так, что боль в плече не отпускала до утра; и, кажется, даже тогда она его не заметила. Он не знал, зачем пытался её остановить; не догнал — но понял, куда она побежала: в астрономическую башню. Он любил это место ночами, и был удивлён, что именно туда она направилась. Он застал её, когда она рыдала так громко, что казалось — слышно всем; сначала он принял её слёзы за глупую эмоциональную бурю из-за Уизли, но потом понял, что плачет она не из-за любви к нему: она плачет от одиночества. И сам не заметил, как стал открываться ей. Как ни пытался понять её разумом, он не мог — он едва понимал и самого себя. Все границы, все правила, которым его учили годами, начали стираться, когда он впервые увидел в Гермионе не просто маглорожденную, но человека. Он перестал делить мир на части, и сделал это почти незаметно для себя. Сначала она казалась ему наивной; её любопытство и настойчивость к нему — очередной «проект», не более. Это раздражало и одновременно забавляло. Но затем он понял: привязался к тишине рядом с ней, к её простым историям, к тому, как она задаёт вопросы. Он не заметил, как сам стал открытым. «Глупец», — подумал он, но если бы не она, возможно, он бы не справился тогда с заданием, которое ему поручили; она, сама того не ведая, подпитывала его решимость. И когда ему казалось, что он вот-вот сорвётся, что боль станет невыносимой, он решил никому не показывать слабость — особенно ей. Он сдерживал эмоции и прятал их глубоко. А тот, кто вечно путался под ногами и трепал ему нервы — Поттер — однажды чуть не убил его; Драко подумал, что это, пожалуй, было бы легче, чем продолжать жить с тем, что делается в мире. Он собрался с духом, открыл дверь и прошёл в дом. Он медленно поднялся по лестнице на второй этаж, ступая почти беззвучно. Мысли его будто растворились — шёл, не задумываясь, и ноги сами вывели к нужной двери. С тех пор, как они поселились в этом доме, он почти не заходил в свою комнату. Всё чаще оставался у неё. Только рядом с Гермионой он чувствовал себя живым, по-настоящему живым — не тенью, не оболочкой, а человеком, способным чувствовать. Теперь, когда всё стало ещё труднее, когда в груди копился холод и равнодушие грозило поглотить остатки души, он не был уверен, сможет ли снова испытать то же самое — это странное, почти забытое ощущение жажды жизни. Он тихо толкнул дверь. Петля едва слышно скрипнула, и Драко задержал дыхание, боясь разбудить её. Гермиона спала, свернувшись на боку, с раскрытой книгой в руках. Между пальцев поблёскивала старая монета — та самая, что оставил ей на память. Он наклонился ближе и посмотрел на обложку книги. — Изучаешь целительство, Грейнджер? — тихо пробормотал он, слабо усмехнувшись. Прядь волос упала ей на щёку; он осторожно убрал её, будто боялся разрушить покой. Потом взял книгу и монету и положил их на полку рядом. На мгновение задержал взгляд на её лице — таком спокойном, мирном, будто война, страх и боль никогда не существовали. И тогда понял. Он хочет жить. Не просто существовать, не прятаться за долгом, приказами и ложью. Он хочет дышать, чувствовать, помнить, что в нём ещё осталось что-то человеческое. Когда он рядом с ней — часть души, которую он сам же разрушил, будто вновь собирается по осколкам. Он усмехнулся про себя, тихо, беззвучно, чтобы не разбудить её. Потом встал и направился в душ. Хотел смыть с себя запах дыма, пыли, крови, — всё, что напоминало о прошедшем дне. Когда вернулся, комната всё так же утопала в мягком лунном свете. Он осторожно лёг рядом, обнял её, чувствуя, как её дыхание равномерно касается его плеча. Гермиона даже не шелохнулась — спала крепко. Рядом с ней он засыпал впервые за долгие недели без тяжести на сердце. Он закрыл глаза и уснул. И впервые за долгие месяцы тишина в его голове не была похожа на ожидание казни.