Обсидиановое сердце

Гермиона сидела неподвижно. Всё внутри застряло — дыхание, мысли, сердце. В висках стучало от усталости, а слова Гарри всё ещё звенели в воздухе, не желая стихать. Драко. Он... Её пальцы дрожали — она машинально теребила край одеяла, не замечая этого. Комната вдруг стала тесной, как камера, из которой они только что сбежали. — Гермиона… — тихо позвал Гарри, всё ещё сидя рядом. Она не ответила. Только посмотрела в сторону окна, где дождь чертил по стеклу кривые полосы. — Он не мог, — прошептала она наконец. — Я знаю его, Гарри. Я знаю, каким он был… — Каким был, — мягко повторил Гарри. — Был. Он говорил тихо, без раздражения, но в его голосе чувствовалась тяжесть потерь. — Ты не знаешь, что он делал большую часть времени. Он приходил, помогал — да. Но потом… пропадал. Месяцами. Мы все думали, что он выполняет поручения Ордена. А теперь... — Он замолчал, чуть покачав головой. — Он мог не сказать тебе об этих лабораториях, Гермиона. Именно потому, что это проект его семьи. Гермиона подняла глаза. В её взгляде было столько неверия, что Гарри на мгновение запнулся. Но потом продолжил — честно, без лжи: — Послушай… Да, он был рядом, когда ты восстанавливалась. Никто этого не забывает. Но он продолжал исчезать. Не говорил, куда идёт. Не объяснял. И ты сама знала, что в нём есть… что-то закрытое. — Это не значит… — начала было Гермиона, но голос предательски дрогнул. — Вспомни, — перебил Гарри, — как он хладнокровно убил своих же людей, когда тебя ранили. А теперь посмотри на всё это иначе. А что, если ему просто всё равно? Он играет свою роль. Всегда. Так, чтобы не проявить себя ни на поле боя, ни в делах, пока не будет уверен, что выгоднее. А на поле боя… — Гарри посмотрел прямо в глаза Гермионе, — он выбирает не нашу сторону. Гермиона вскочила с кровати и отошла к окну. Ей отчаянно не хватало кислорода. За окном не стихал ливень, небо окончательно затянуло свинцом, и даже магические огни во дворе казались тусклыми и больными. — Гарри… — её голос едва звучал. — Он не такой. Я бы почувствовала. — Ты хочешь верить, что не такой, — мягко сказал Гарри. — Но, Гермиона, я видел его. Я видел его глаза, когда всё рушилось. Ни страха, ни боли, ни вины. Только холод. Гермиона закрыла лицо руками. — Перестань… пожалуйста… Гарри встал, подошёл и осторожно положил руку ей на плечо. — Я не хочу причинять тебе боль. Но ты должна это принять. Она не отстранилась. Только молчала, уставившись в пол, и медленно кивала, пытаясь согласиться с тем, что не умещалось в голове. — Мы все хотим верить, что он был на нашей стороне, — тихо сказал Гарри. — Даже я. Но теперь… теперь, Гермиона, ты должна думать не о нём. А о том, что будет дальше. Она выдохнула. — А если он знал о лабораториях? И молчал? — Тогда он стал частью этого, — просто ответил Гарри. — Даже если не держал палочку в руках. В комнату вернулось гнетущее безмолвие. Дождь лупил по стеклам с ровной, безжалостной монотонностью, напоминая сломанный метроном, отсчитывающий время до конца света. Гермиона стояла спиной к Гарри. — Если он знал… — прошептала она, — я никогда не прощу. Гарри подошёл к двери, взглянул на Гермиону, потом тихо сказал: — Отдохни. Кикимер принесёт еду. Я зайду позже… и отправлю послание Кингсли, чтобы знали, что ты жива. И родителям Рона — они тоже… очень переживали. Он потянулся к ручке, открыл дверь — и едва не столкнулся с Роном. — О, вот и ты, — тихо сказал Гарри, — только ненадолго, ладно? — и, слегка кивнув Гермионе, вышел, оставив их вдвоём. Рон переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать. Потом шагнул вперёд. Гермиона стояла у окна, глядя на серое небо, и даже не обернулась. Рон осторожно подошёл и положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, обернулась — и без слов обняла его. Он сжал её в ответ так крепко, словно боясь, что она снова исчезнет. — Это правда? — наконец спросила она почти шёпотом. — Про Драко? Рон кивнул. — Гермиона… да. Несколько минут они стояли так, не двигаясь. Когда она чуть отстранилась, глаза у неё блестели. — Гермиона, — сказал он, — это лучший день в моей жизни. Честное слово. Мне всё ещё кажется, что я сплю, — он усмехнулся, — но если это сон, пусть никто не вздумает меня будить. Я даже молился. Она чуть улыбнулась, вытирая слёзы. — Ты молился? — Ты не представляешь, — вздохнул он. — Тут все с ума сходили. Гарри не ел, Джинни почти не спала… Я даже пошёл в часовню, представляешь? Я — в часовню! И просил кого угодно, хоть духов из Астрономической башни, лишь бы вернуть тебя. Гермиона покачала головой, пытаясь улыбнуться, но в груди всё ещё звенела пустота. — Мне так жаль, Рон… — И почему, — перебил он, чуть улыбаясь, — ты никогда не слушаешь нас, когда мы говорим: «Останься, Гермиона, не лезь в опасность»? — Это была не моя вина, Рон, — устало ответила она. Он вздохнул и снова обнял её. — Как же я скучал по твоему тон, — пробормотал он. — Если хочешь, можешь отчитать меня прямо сейчас. Я даже не буду спорить. Просто помолчу, наслаждаясь моментом. На губах Гермионы мелькнула слабая, настоящая улыбка. — Ладно, — сказала она, отстраняясь. — Прости. Просто… кажется, я всё ещё не верю, что всё это закончилось. — Тогда отдыхай, — мягко сказал Рон. — Там, между прочим, к тебе целая очередь выстроилась — все хотят увидеть, что ты действительно вернулась. — Я безумно хочу со всеми поговорить… — Гермиона зевнула, не удержавшись, — но, кажется, сейчас я хочу только поесть и поспать. — Отличный план, — кивнул Рон. — Все поймут. И, поверь, Кикимер уже на кухне в панике — наверное, приготовил всё, что только смог найти. Он направился к двери, но, выходя, обернулся. — Знай… — сказал он, глядя на неё серьёзно. — Мы без тебя были как без воздуха. Гермиона тихо кивнула, не в силах ответить. Когда дверь за ним закрылась, она опустилась на кровать, чувствуя, как тяжелеют веки. Мир словно замедлился. Она успела лишь подумать, что впервые за долгие недели в комнате пахнет домом. И уснула.

***

Гермиона резко проснулась, словно её толкнули. Несколько секунд она не понимала, где находится — всё вокруг было чужим. Потолок, свет, запахи. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках. — Айрон! — вырвалось у неё. — Айрон, где ты?! Она села, сбрасывая одеяло, руки дрожали. Ни звука. Животный ужас мгновенно парализовал мышцы — тело рефлекторно сжалось в комок, готовясь к лязгу цепей, крикам палачей и хрусту костей. — Айрон! — почти вскрикнула она снова. И в ту же секунду дверь распахнулась. Айрон влетел в комнату, босиком, в одной рубашке, волосы взъерошены, взгляд тревоженный. — Гермиона! Что случилось? Ты меня звала? Она не ответила. Просто расплакалась, закрыв лицо руками. Он сразу подскочил к ней, сел рядом и обнял. — Всё хорошо, слышишь? — говорил он тихо. — Всё хорошо. Я тут. Она прижалась к нему, дрожа всем телом. — Я проснулась… тебя не было, и я подумала, что это сон. Что мы всё ещё там… — слова срывались, она говорила урывками. — Я так испугалась, что тебя нет… что тебя забрали. Айрон крепче обнял её и почувствовал, как бешено колотится её сердце. — Я рядом, Гермиона. Всё позади. Мы дома. Они сидели так ещё долго. В спальне было тепло и душно, этот покой нарушал лишь монотонный шум лондонского ливня да их прерывистое дыхание. Айрон наконец поднял глаза и заметил нетронутый поднос с едой. — Ты так и не ела? Гермиона обернулась. — Я… уснула. Он тихо выдохнул, встал. — Хочешь, я побуду тут, пока ты снова заснёшь? — Я, наверное, уже не усну, — прошептала она. — Пойду приму душ. Айрон кивнул и собирался уйти, но Гермиона вдруг схватила его за руку. Он остановился, удивлённо посмотрел на неё. Она хотела что-то сказать, но слова застряли. Через секунду отпустила, опустив глаза. Айрон не стал спрашивать. Просто сел обратно на край кровати. — Хорошо. Я побуду, — тихо сказал он. Она кивнула. — Спасибо. Мне… я почему-то не могу одна. Мне страшно. Он слегка улыбнулся, и в его взгляде мелькнуло то, что она не успела уловить — облегчение. Гермиона взяла чистую одежду, тихо открыла дверь и вошла в ванную. Айрон остался сидеть в полумраке, глядя в окно, где дождь не переставал бить по стеклу. Из ванной доносился мягкий шум воды. Пар окутывал зеркало, и Гермиона наконец позволила себе остановиться. Она стояла под тёплыми струями, не двигаясь, слушая собственное дыхание — ровное, живое. Впервые за долгие дни ей не хотелось закрывать глаза из страха, что проснётся в темноте камеры. Когда она вышла, комната была погружена в полумрак. Айрон сидел там же, где и раньше, но теперь спал, опершись плечом о стену. Волосы упали ему на лоб, дыхание было тихим, размеренным. Гермиона на секунду остановилась у двери. Тишина, дождь за окном, лёгкое шуршание ветра — всё казалось чужим, словно она попала в чужую жизнь, слишком спокойную, чтобы быть настоящей. Она тихо подошла ближе и села рядом на край кровати. Смотрела на него долго — на человека, который в эти дни стал её щитом и единственным голосом разума. И вдруг осознала: в ней что-то надломилось. Не окончательно, но глубоко. Она больше не чувствовала себя той Гермионой, что когда-то шагала в бой, вооружённая принципами и уверенностью. Теперь внутри была пустота, которую заполнял только страх — быть одной, снова проснуться и понять, что всё исчезло. Мысль о том, что Айрон может уйти, ударила как током. Грудь сжалась, дыхание сбилось. Её охватила паника — мгновенная, без видимой причины. Она обхватила себя руками, стараясь сделать вдох, потом ещё один. «Он здесь, рядом. Всё хорошо. Он жив». Но тело не слушалось, дрожь не проходила. Она поднялась и подошла к столу, где стояла еда, остывшая, но пахнущая уютом. Села, взяла ложку — и ела медленно, почти машинально, просто чтобы вернуть себе ощущение реальности. Каждый глоток был доказательством того, что всё это — не сон. Когда руки перестали дрожать, она вернулась к кровати. Айрон всё так же спал, чуть нахмурив брови, готовый проснуться, если она позовёт. Гермиона осторожно легла рядом, не касаясь его, но чувствуя его дыхание, его присутствие. Впервые за последние дни ей не было страшно. Сны не пришли. Она просто уснула — тихо, спокойно, без кошмаров, зная, что рядом дышит живой человек, и этого оказалось достаточно, чтобы не утонуть в темноте.

***

Раннее утро. В особняке стояла настороженная тишина — та самая, которая обычно предвещала бурю. Драко собирался покинуть дом: уже накинул плащ, но, проходя мимо гостиной, заметил, что двери приоткрыты. Там, где по утрам всегда царила безупречная пустота, теперь горели свечи, а за столом сидело с десяток мужчин. Люциус стоял во главе, спина прямая, лицо напряжено. — Я предупреждал вас, Радфорд! — голос отца гремел по залу, как удар. — Вы меня не слушали! Вы хоть знаете, кого держали?! Пятьдесят выродков на свободе! Пятьдесят! Это больше полугода работы! Драко замер в дверях, не решаясь войти. Ни один из присутствующих не осмелился поднять головы. — Я предупреждал вас об охране! — продолжал Люциус. — Но вы из-за своего высокомерия отказались! Как вы тогда сказали мне? «Я не люблю грязь в своём доме»? Теперь вы довольны?! — Лорд Малфой, — попытался вставить Радфорд, — я понятия не имел, кто эта девчонка! Она представилась другим именем. Откуда мне было знать?! К тому же ваши люди проверяли их до того, как привели ко мне! Драко нахмурился. Девчонка? Какая ещё девчонка? — Вы держали их в таком состоянии, что они смогли сбежать! — голос Люциуса сорвался на ярость. — Из охраны на верхних этажах — всего трое! Остальных вы предпочли держать подальше. И что в итоге? Они умудрились вас без палочек победить! Руками! По комнате прошёл едва уловимый шорох. — У них были палочки, — пробормотал Радфорд, — её муж… — Нет у неё никакого мужа! — отрезал Люциус. — Вас обманули, Радфорд! Её лицо было во всех газетах, на каждом углу! Драко похолодел. О ком они говорят? Какая женщина могла вызвать у отца такую ярость? — Насколько мне известно, Лорд Малфой, — с трудом выговорил Радфорд, — она больше полугода считалась погибшей. А то, что было в прошлом году… вы же знаете, я был занят. — И что вы собираетесь теперь делать?! — Люциус шагнул ближе, пальцы сжались на трости. — Мне нужна эта девчонка. Её образцы... я не встречал ещё такого. Возможно, она стала бы… — Вы идиот?! — рявкнул Люциус. В зале воцарилась тишина. Даже свечи, казалось, ослабли. — Что? — пискнул Радфорд. — Вы слышите, что говорите?! Её, как и Поттера, не могут поймать уже год! — голос Люциуса стал хлёстким, как плеть. — А она целую неделю находилась в ваших руках! Драко словно ударило в грудь. "Её... как и Поттера..." Его пальцы сжались на ручке двери так сильно, что костяшки побелели. Сердце оборвалось. Он смотрел на отца и не мог дышать. Он не сразу понял, как сел в кресло у стены в коридоре. Мысли спутались. «Не может быть…» Он вспомнил дым, тот самый день, когда здание рухнуло — и её лицо мелькнуло на миг в памяти, будто тенью под водой. Гермиона. — Вам привезут десять человек сегодня, — продолжал Люциус. — Работайте как Корбой. И если я узнаю, что вы опять выгнали охрану, мы больше не будем нуждаться в ваших услугах. — Но, Лорд Малфой! — Радфорд едва не вскрикнул. — Действия Корбоя варварские! Мы пытались сохранить как можно больше экземпляров! Если я продолжу поддерживать их жизни — мы сможем быстрее продвинуться! — Сколько у вас погибло грязнокровок за месяц? — Всего десять. Мы отбирали по пять человек на эксперименты каждые две недели. — А что с образцами оборотней? — К сожалению, мутация не удалась, они погибли в мучениях. — Я вам всё сказал, Девон. Тебе и твоей сестре я даю время. Три месяца. Если через три месяца я не увижу результатов и узнаю, что вы снова прогнали моих людей... Вы сами станете хорошим «экземпляром» для Корбоя. Драко больше не слышал. Всё, что говорили Радфорд и отец, звучало глухо, как сквозь воду. "Экземпляры." "Образцы." "Её, как и Поттера..." Он медленно поднялся, будто во сне, не чувствуя ног. Они держали Гермиону. Его отец знал. А он — нет. Мир стал тусклее. Гул голосов в зале растворился, остался только тяжёлый стук крови в висках. Он поднялся по лестнице, стараясь не привлекать внимания, воздух сжался вокруг. Он опустился на лестницу, спрятав лицо в ладонях. Перед глазами вставали её глаза — живые, упрямые, тёплые. И мысль, от которой мутило: они держали её в клетке. Он не знал, что делать. Не знал, во что верить. Только одно было ясно — если она действительно жива, то он уже мертвец. Он не помнил, как оказался в коридоре второго этажа. Только звук собственного дыхания — рваного, словно кто-то выдирал из груди воздух. Утренний свет бил в окна, отражаясь от чёрного мрамора, от серебряных рам, от безупречной чистоты, теперь казавшейся издевательством. Всё, что казалось ему привычным, вдруг стало чужим — даже стены, даже тишина. Она жива. Эта мысль билась в висках, как пульс. Жива. Он не убил её. Не погреб под камнями. Не стёр из мира. Он закрыл глаза, ладонью упершись в стену. Рука дрожала. Перед внутренним взором — тот день, дым, взрыв, рухнувший потолок. Тогда он стоял слишком близко и видел, как всё проваливается в огонь, и считал, что под теми обломками больше ничего не осталось. Он убедил себя в этом. Поверил, что сделал единственно возможное — чтобы остановить хаос, чтобы скрыть следы, чтобы защитить тех, кто должен был победить. Он сказал себе, что это было необходимо. А теперь… теперь он знал, что она выжила. И то, что когда-то казалось спасением, стало проклятием. Он медленно сел на край мраморной лестницы, сжал виски ладонями. Отец знал. Все знали. Все — кроме него. Он не понимал, что такое эти «образцы» и «экземпляры». Только чувствовал, что за этими словами скрыто что-то чудовищное. Она была там. В руках этих людей. Десять дней. Что с ней делали? Что она пережила? Эта мысль жгла сильнее любого проклятия. И всё же... если она сбежала, значит, она жива. Она с Поттером. Конечно, Поттер рассказал ей всё. Всё, что видел. Всё — как было. Она знает. Знает, кто поджёг то здание. Знает, кто отдал приказ. Знает, что он... Драко зажмурился, пытаясь стереть правду. Ему хотелось увидеть её — хотя бы на мгновение, убедиться, что она действительно жива, что она дышит. Но он понимал: если когда-нибудь встретит её, он не сможет смотреть ей в глаза. Он был виноват. Даже если не знал. Даже если не приказывал. Он был частью этого мира. Мира, где держат людей в клетках и называют их «образцами» или «экземплярами». И этим всё сказано. Драко поднялся, вошёл в свою комнату, шагнул к окну. Снаружи лужайка блестела от росы. Тот же вид, что и всегда — идеальный, безупречный. Только теперь он видел не мрамор и траву, а чёрные стены. Чёрные, как этот дом. Холодные. Мёртвые. Он сжал браслет, пока острые грани не впились в кожу. Хотел почувствовать боль — хоть какую-то, чтобы вытеснить эту тишину внутри. Но боль не помогала. Она лишь напоминала, что он жив, а она… где-то там. После ада, в который он сам — пусть и не зная — её отправил. Он закрыл глаза. И впервые за много лет ему стало по-настоящему тошно от самого себя. — Драко? Он обернулся. В дверях стояла Нарцисса — бледная, изящная, в утреннем халате из серебристого шёлка, с идеальной причёской, словно дом не гремел минуту назад криками Люциуса. — Что с тобой, сынок? — спросила она мягко, делая шаг ближе. Драко отвёл взгляд. В груди стоял ком, язык словно прирос к нёбу. Когда её прохладные пальцы коснулись его щеки, он выдохнул, будто из него вырвали весь воздух. — Мама… — хрипло произнёс он. — О чём отец говорит там, внизу? Нарцисса едва заметно дрогнула. Её глаза — серые, как утренний туман, — на миг скользнули в сторону. — Отвечай. — Голос Драко сорвался. Он схватил мать за руку. — Кто эти люди? Что это за разговоры?! — Сынок… — начала она, но он сильнее сжал её запястье. — Что вы скрываете от меня? Нарцисса вздохнула и опустила взгляд. — Это приказ Тёмного Лорда, — произнесла она почти шёпотом. — Мы лишь организуем процесс. Отец посчитал, что тебе не стоит тратить на это силы. — Какой процесс?! — Драко не узнавал собственный голос. — Мы… — она сглотнула. — Мы создали фонд. Нашли специалистов. Сейчас работает несколько лабораторий, они находятся под контролем Министерства. Всё… законно. Он уставился на неё, не веря, что слышит это от своей матери. — Мне плевать на Министерство, — выдавил он. — Что это за лаборатории? Что там делают? — Там… — голос Нарциссы дрогнул, — проводят исследования. Эксперименты над магией. Изучают возможность… изъятия магии у маглорожденных. Цель — передать её тем, кто по праву рождения должен ею обладать. На миг в особняке стало слишком тихо. Слышно было только, как где-то за окном ударил дождь. У Драко подкосились ноги. Его будто вывернуло изнутри — тело отказывалось принимать эти слова. Он отступил, хватаясь за стену. В голове стучало: изымают магию… передают… по праву рождения. — Драко, — тихо сказала Нарцисса, — всё под контролем. Мы не говорили тебе, потому что не хотели тебя тревожить. Но Тёмный Лорд уверен, что ты тоже участвуешь в проекте. Это даёт нам защиту. Он закрыл уши руками, пытаясь заглушить её голос. Нарцисса продолжала что-то говорить, но он не слышал. Только глухой гул крови в висках и ощущение, что мир вокруг теряет форму. — О какой… девчонке шла речь, мама? — прошептал он, еле двигая губами. — Девчонке?.. — она моргнула. — Ах… об этом. Драко, только прошу, не начинай снова, как в прошлый раз. Он поднял глаза. В них не было ни злости, ни крика — только страх. Настоящий, неподдельный. — О ком шла речь?! — его сорванный крик эхом отразился от высокого потолка. Нарцисса вздрогнула, испуганно отступив на шаг. — Что за истерики ты закатываешь на весь дом, сын? — разрезал пространство ледяной голос из коридора, Драко заметил, что дверь в комнату была открыта. Люциус медленно прошёл в комнату. На нём был безупречный чёрный костюм, как будто он уже стоял перед судом и намеревался выиграть дело. Взгляд — прямой, тяжёлый, из тех, что заставляют всех остальных понижать голос. Драко застыл. Пальцы судорожно сжали обсидиановый браслет. Он чувствовал, как холод проходит по венам. В груди билось одно: только не произноси её имя. — Ты почему кричишь на мать?! — рявкнул Люциус, и в комнате снова повисла ледяная пауза. Драко поднял на него глаза из-под лба. В них не было привычной насмешки, только пустота и что-то острое, как лезвие. — Вы опять от меня скрываете свою деятельность, — с трудом выдавил он. Руки непроизвольно сжали браслет: тёмный обсидиан впился в кожу, единственное, что теперь держало его на месте. Люциус усмехнулся, но в улыбке прозвучала сталь. — Чтобы ты опять влетел и всё разрушил?! Из-за этой грязнокровки, Грейнджер?! — голос отца был почти спокоен, но слова отрывались кусками, как удары кнута. — Ты так и не объяснил, зачем ты вытащил её из наших рук в прошлый раз! Нам с Беллатрисой почти удалось вытащить из неё, где Поттер! — Она была там? — спросил Драко едва слышно, и мир вокруг сжался до размера этой одной фразы. — Да, была! — Люциус хлопнул кулаком по столу так, что чашки задрожали. — И сбежала, вытащив всех грязнокровок! Драко не сразу понял, что слушает дальше; слова Люциуса остались в воздухе, как свинцовые брызги. Сердце стучало странно — не в груди, а в горле. Всё, что он думал о произошедшем, рушилось камнем об камень. — Ты видел её? — спросил он снова, требуя фактов, цифр — чего-то твёрдого, чтобы ухватиться. — Даже успел с ней поговорить. Пока её «муж» меня не вырубил! — Люциус усмехнулся, но в этом смехе было некое удовлетворение и раздражение одновременно. — Её... кто? — Её схватили на развалинах, там где вы сражались, неделю назад, с каким-то выродком. Они представились под одной фамилией, а эти идиоты поверили им. Драко почувствовал, как мир пошатнулся. «Неделя», — вспыхнуло у него в голове. Неделя? Но он считал дни иначе; в его памяти они тянулись бесконечно — не одиннадцать дней, а какая-то дрожащая вечность. Что-то скользнуло в животе, словно нож. Он шагнул назад и облокотился о стену, словно стена — единственное, что ещё могло удержать мир от расползания. — Неделю назад? — повторил он, проверяя, не ошибся ли слух. — А не одиннадцать дней? — Нет, неделю, — подтвердил Люциус, и в его голосе прозвучало раздражение: — Оба были ранены, еле живые. Ну, их там избили, потом этот идиот-мужеложец, Радфорд их восстановил, они набрались сил. В итоге этот щенок голыми руками вырубил охрану, завладел палочками — и они сбежали. Если Тёмный Лорд узнает о провале, нам всем конец. Драко стоял и слушал, а в голове у него медленно складывалась картина, от которой становилось тошно: не трупы, не похороны, не немое пепелище — а удерживаемые и вырванные из рук люди, бегство, которое получилось, и — посередине всего этого — она. Она была жива. Жива и где-то там, среди руин и обломков, возможно раненая, возможно измученная, но дышащая. Первой реакцией стал не гнев, а потрясение, настолько глубокое, что Драко почувствовал, как он смотрит на себя со стороны: на руки, сжимающие браслет; на лица, которые обсуждали судьбы людей, словно это были шахматные фигуры. Потом пришло осознание другой природы опасности: если она была там, то всё то, что обсуждали внизу — лаборатории, заказы, образцы — приобретало личную, омерзительную плоть. Она могла быть объектом их научной любознательности. Её могли взять — и над ней делали то, о чём он до этой минуты не хотел и не мог думать. Драко почувствовал, как привычная холодность отступает; на её месте расползлась горячая, ядовитая жалость, пронзительная и бессильно режущая. Он понял, что не убил её — но он также понял, что косвенно цепочка его решений привела к тому месту, в котором она оказалась. Мысль об этом жгла сильнее любого укола. — Где она теперь? — вырвалось у него, но ответ Люциуса был туманным. Драко закрыл глаза. Внутри всё было как пустота, заполненная движением: шаги вниз по лестнице, лица людей, его руки, поднимающие кого-то, запах палёного дерева. Он прижал ладонь к браслету, оберегая не его, а память о том, что могло быть — память о женщине, чей образ теперь пронизывал каждый его день. Он не знал ещё, что скажет, когда увидит её. Не знал, как смотреть в её глаза, если она узнает, что эти руки — руки того, чьё присутствие в том месте было частью причины катастрофы. Он знал только одно: ему нужно увидеть её. И ровно в ту же секунду внутренний голос отчаянно вопил: «Не готов». Эта противоречивая агония была настолько невыносимой, что в грудной клетке зародился какой-то новый, рваный ритм дыхания, не поддающийся контролю. Люциус ещё что-то сказал — что-то холодное, рутинное, уже не имеющее для него никакого значения, — и ушёл, оставив за собой лёгкий запах древесного дыма и зелий. Драко стоял неподвижно, пока дверь за отцом не закрылась и шаги не стихли. А потом просто сел прямо на пол. Воздух резал горло. Казалось, в груди не осталось ничего, кроме тяжёлого, неровного дыхания. Он не замечал ни мрамор, ни холод, ни того, что мать всё это время стояла рядом, молча. Только когда почувствовал лёгкое касание — как раньше, в детстве, — осознал, что Нарцисса опустилась рядом и положила руку ему на плечо. Он повернул голову — и только тогда понял, что по его щекам текут слёзы. Тихо, без звука, будто из-под кожи. — Драко… — голос Нарциссы дрогнул, и она приложила ладони к губам. — Ты… О, Мерлин… — её глаза расширились, она словно впервые увидела перед собой не мужчину, а своего мальчика. — Я… когда ты тогда забрал её из поместья… Я не знала, что думать. — Мама… — прошептал он, не глядя на неё. — Нет… сынок, нет… — она покачала головой. — Нет! Ты не имеешь права! Он только отвернулся. Слёзы медленно стекали по подбородку, падали на мраморный пол, исчезая в узорах плитки. — Сынок… если об этом кто-то узнает… — её голос перешёл почти в шёпот. — Если отец узнает… — Всё кончено, мама, — тихо сказал он. — Никто не узнает. — Как давно ты?.. — едва слышно спросила она. Он выдохнул — коротко, отпуская всё, что держал в себе слишком долго. — Люблю её? — произнёс он. Нарцисса медленно кивнула. — Давно, мама. Она закрыла глаза. Тишина между ними была такой плотной, что даже дом перестал дышать. — Так ты всё это время, когда пропадал… — прошептала она. — Ты был с ней? — Да. Она замерла, не отрывая от него взгляда. — А… Поттер? Драко поднял на неё глаза — усталые. — Неужели ты думала, что мне нравится жить в этом мире, мама? — тихо сказал он. — Ты плохо меня знаешь. Нарцисса не ответила. Она просто потянулась и обняла его. Крепко, как тогда, когда он был ребёнком и боялся грозы. Её руки дрожали. — Сынок… — прошептала она ему в волосы. — Никто не должен знать. Слышишь? Никто. Даже твой отец. Он кивнул, не говоря ни слова. И позволил себе просто сидеть — в её объятиях, среди звенящей тишины, где не было приказов, идеалов и крови. Только он, она и тень женщины, которую он всё ещё любил. Нарцисса вдруг поняла, что не знает, когда в последний раз он позволял ей вот так — просто обнять. Наверное, с тех пор, как Волан-де-Морт вернулся. С тех пор, как всё человеческое в их семье стало считаться слабостью. Она чувствовала, как он дышит — рывками, как утопающий, и понимала, что это не ярость, не страх. Это боль. Та самая, которую невозможно подделать. И тогда она всё поняла. Не надо было спрашивать. Не нужно было имён. Она видела это по глазам — по тому, как он избегал взгляда, по дрожащим пальцам, которыми он пытался вытереть слёзы, по тому, как не произнёс её имени, защищая даже её память. Её мальчик. Её сын. Влюблённый в ту, кого их учили презирать. Она вспомнила то утро, когда он вернулся из Хогвартса, бледный, молчаливый, и как он впервые тогда сказал: «Они не такие, как нас учили». Она отмахнулась. Решила, что это просто усталость. А потом он стал исчезать — то в Лондон, то в какие-то рейды, о которых молчал. Теперь всё встало на свои места. Он не злится из-за отцовского проекта. Он страдает из-за любви. Из-за той, кого, возможно, сам считает мёртвой. Из-за той, которую им было запрещено даже жалеть. Нарцисса прижала его крепче, закрыв глаза. В груди сжалось — не от ужаса, а от бессилия. В этом мире — таком жёстком, холодном и выверенном по крови — любовь её сына была приговором. И она знала: если Люциус узнает — всё закончится. Её голос дрогнул, когда она прошептала снова: — Никто не должен знать... Никто. И в первую очередь — твой отец. Но в глубине души Нарцисса уже понимала, что поздно. Слишком поздно. Её сын уже выбрал — не сторону и не идею.

***

Гермиона проснулась от лёгкого движения — кто-то укрыл её одеялом. Она резко села, сердце гулко ударилось в груди. — Прости, я испугал тебя? — тихо спросил Айрон. — Айрон… я… извини. Доброе утро. — Доброе, — он улыбнулся едва заметно. — Прости, я уснул. — Айрон, — начала Гермиона, — я хотела поговорить. Он сел рядом, повернулся к ней и молча ждал. Она заговорила торопливо, боясь не успеть всё выговорить: — Возможно, у меня… психологическая травма. Я понимаю это. Я читала об этом. Мы были там — в темноте, в заточении. Слушали, как кричат в соседних камерах, ждали своей очереди… холод, голод… И тот подвал… Ты спас мне жизнь, вытащил нас. Мы были там столько дней, и я… боялась за тебя. Боялась остаться одна, каждую минуту. Когда приносили еду — я думала, что заберут тебя. И теперь… мне страшно от одной только мысли. Я понимаю, что не должна так… привязываться. И я не хочу, чтобы ты думал, будто я… привязываю тебя к себе. Слова срывались, перемешивались с дыханием. Она говорила быстро, почти задыхаясь. Айрон не перебивал. Лишь кивнул. — Гермиона, — сказал он наконец. — Я буду рядом. Я понимаю. Мне тоже страшно. Я тоже боялся тебя потерять. И, кажется, до сих пор боюсь. Она подняла глаза. — Правда? Он кивнул. — Всего десять дней, — произнёс он тихо. — А кажется вечностью. Мы оба привыкнем. Просто… дай себе время. В дверь постучали. Оба вздрогнули. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Гарри. — Ой… я не помешал? — Нет, всё нормально. — Гермиона попыталась улыбнуться. Айрон поднялся. — Айрон, — сказал Гарри, — я хотел поблагодарить тебя. За Гермиону. За то, что вытащил всех. Он протянул руку, и Айрон пожал её. — Я сделал то, что должен был. — Он посмотрел на Гермиону. — Я оставлю вас. И вышел, тихо прикрыв дверь. Гарри сел рядом. — Гермиона, ты как? Она долго молчала. — Не знаю, Гарри... — Гермиона обняла колени. — Сегодня ночью я проснулась в панике. Я кричала. Мне показалось, что Айрона рядом нет, и я снова там. Мы спали там на одной узкой койке, в сырости и темноте, и я… теперь не могу быть одна. Гарри тяжело выдохнул. — Айрон — хороший человек. Я рад, что именно он был рядом с тобой. — Гарри… — Гермиона подняла взгляд. — Я знаю, ты будешь злиться. Но я должна поговорить с Драко. Пожалуйста. я должна сама убедиться. — Гермиона, — Гарри нахмурился, — Я не могу тебе это позволить. — Он любит меня, Гарри. И я… — Хватит, — резко перебил он. — Скажи честно: тебе плевать на тех, кто погиб из-за него? На наших друзей? На всех, кто сгорел в том здании? На тех, кто погиб от него за всё время? — Гарри, ты не понимаешь… — Нет, Гермиона, я не понимаю. И не хочу понимать. Больше нет. Я теперь понимаю только, что мы пользовались им. Достаточно пользовались. — Он замолчал, потом добавил тише, но жёстче: — Хватит. Он выбрал сторону. А ты, Гермиона, влюбилась в него не потому что он «хороший человек», а потому что тебе было одиноко и плохо. Он просто оказался рядом в нужное время. И твоя зависимость ослепила тебя. Ты единственный человек из всех нас, кто всегда мог мыслить холодно, не поддаваясь эмоциям. А в итоге, ты убиваешься из-за такого человека, как он! Он всегда был мерзавцем, злым человеком, как и его отец. Мы простили его, ради воли Дамблдора. Возможно, на самом деле Дамблдор согласился его «спасать» совсем не потому, что верил в его светлую душу. Он просто помог ему не сдохнуть от рук Тёмного Лорда, вот какая помощь была ему и его семьи от Дамблдора. А помощь нам заключалась в том, чтобы заставить его чувствовать долг перед Орденом за спасение его жалкой жизни. Он выполнил свой долг сполна. И я думаю, он это сам давно уже понял. А то, что он тебя любит... Гермиона, я думаю вы просто оба зацепились друг за друга в сложное время для всех. Вот и всё. Не забывай: он помолвлен. И он выполнит свой супружеский долг перед семьёй, даже если сам этого не захочет. И бросит тебя. И снова причинит боль. Он поднялся, и уже в дверях обернулся. — И ещё… — голос дрогнул. — Если ты когда-нибудь предашь нас ради него, Гермиона... ты предашь и меня. И я не прощу. Как бы ни любил тебя. Дверь закрылась. Гермиона осталась сидеть, глядя на отражение дождя в окне. Она не плакала. Просто смотрела, как капли медленно стекали вниз — одна за другой, словно каждая была чьим-то голосом, которого она уже никогда не услышит. Она долго сидела в кресле, не двигаясь. За окном рассвет — серый, тихий, такой, где даже дождь устал. Свет ложился на стены блеклыми полосами, и Гермиона смотрела на них, не моргая. Гарри ушёл. Его слова всё ещё звучали, словно эхо, и каждое — будто нож. Она понимала, откуда это идёт: боль, усталость, вина. Но от понимания, не становилось легче. Он говорит, что я влюбилась в пустоту. Что зависимость — это не любовь. А если это и есть то самое, ради чего человек выживает? Она закрыла глаза, вспомнила то подземелье, шёпот Айрона во тьме, и вдруг — лицо Драко. То, каким она его видела в последний раз: усталым, но живым. Его руки — дрожащие, но тёплые. И тот взгляд, от которого даже страх казался меньше. Если Гарри прав… тогда всё это — ошибка. Но если нет? А если Драко тоже считает, что она мертва? Я должна увидеть его. Хоть раз. Хоть издалека. Я должна знать, что он жив — и что всё это не было ложью. Гермиона поднялась, глубоко вдохнула и переоделась. Простая белая рубашка, штаны, волосы собраны в небрежный пучок — она выглядела так, будто просто спустится завтракать. Внизу, в зале, уже было оживлённо. Воздух пах кофе, хлебом и тёплой магией, а за длинным столом — все лица, которые она боялась больше не увидеть. — Гермиона! — первой вскрикнула Джинни, подбегая к ней. За ней поднялись Рон, Невилл, Дин, Симус. Даже Оливандер улыбнулся, когда она вошла. — Мисс Грейнджер, вы не представляете, какое это облегчение, — старик говорил тихо, но глаза блестели. — Вы словно вернулись из-за завесы. — Да уж, — буркнул Крюкохват, вытирая руки о салфетку. — Добби всё утро только и делает, что носится туда-сюда, проверяет, не вернулись ли вы. — Мисс Гермиона! — послышался писк, и Добби, сияющий и взволнованный, вскочил прямо на стул, сжимая в руках новый платок. — Добби знал! Добби говорил, что Гермиона Грейнджер сильная ведьма! Она не сдержала улыбку. — Спасибо, Добби. Правда. — Гермиона, — Рон пододвинул стул. — Ремус вернулся. С Тонкс. Почти восстановился. Они у себя, отдыхают. — А пленные? — Всех разместили по убежищам Кингсли, — ответил Гарри. — Большинство из них решили присоединиться к Ордену. Оливандер уже готовит палочки для тех, кто готов сражаться. — Я помогу с зельями, — тихо сказала Гермиона, садясь. — Сегодня же. — Конечно, — кивнул Гарри. — Только поешь сначала. Она кивнула, но еда казалась далёкой, безвкусной. Голоса вокруг были тёплые, радостные — и всё же внутри неё звенела пустота. Будто кто-то вырезал кусок мира и оставил дыру. Когда завтрак закончился и разговоры стихли, Гермиона тихо вышла на кухню. Кикимер возился у плиты, не оборачиваясь. Она подошла ближе. — Кикимер, мне нужно, чтобы ты кое-кому передал весть. Эльф застыл, не поворачиваясь. Плечи его дрогнули. — Кикимер знает, о ком говорит мисс Гермиона. Но Кикимер не может. — Почему? — прошептала она. Он повернулся. Глаза его блеснули горестно, но решительно. — Хозяин запретил Кикимеру связываться с юным господином Малфоем. И сам Кикимер больше не хочет помогать ему. Он… он служит Тёмному Лорду. Гермиона сжала губы, чувствуя, как в груди поднимается тяжесть. — Значит, всё-таки… — Да, мисс Гермиона, — тихо сказал эльф. — Кикимер слышал, как хозяин говорил: «Малфой нашёл своё место». И Кикимер больше не верит, что он тот, кем вы его видели. Эльф отвернулся к плите. А Гермиона стояла, прижимая ладонь к груди, и думала, что, может быть, действительно ошибалась. Но если Драко ушёл во тьму — она всё равно хотела услышать это от него. Гермиона подождала, пока все разойдутся по своим делам, почти все поднялись на тренировку. Шум, кричащие команды — заглушил бы даже голос разума, и она знала: у неё есть пара часов, чтобы попытаться сделать то, что страшно и необходимо одновременно. Она пробралась по пустым коридорам так тихо, словно боясь разбудить саму мысль. В зале уже было пусто, Кикимер стучал где-то на кухне, за окнами висели свинцовые тучи. Гермиона остановилась у двери комнаты Гарри и Джинни и приоткрыла её. Пальцы чуть дрогнули, прежде чем она прошептала заклинание: — Акцио, монета Драко. В чулане что-то тихо звякнуло, и галеон, вырванный из другой жизни, вылетел и упал прямо в её ладонь. Холод металла на коже — маленькое, но отчётливое подтверждение того, что связь ещё существует, что мир не до конца обрушился. «У меня будет пара часов, пока они тренируются», — подумала она, и шаги привели её в холл. Серый свет проникал сквозь окна; всё вокруг казалось обнажённым и ясным, как перед грозой. Двор выглядел пустынным и серьёзным. Она ещё не успела переступить порог ворот, как кто-то резко схватил её за руку. Айрон возник возле неё так внезапно, словно сам воздух трансгрессировал вместе с ним. — Гермиона? — его голос был сухим, напряжённым. — Куда ты собралась? Она встретила его взгляд и в нём нашла одновременно упрёк и страх; в нём было столько настороженности и столько желания защитить. И это делало её решение ещё тяжелей. — Айрон… — сказала она тихо. — Мне нужно с ним поговорить. Я должна знать. Он тяжело выдохнул. — Гарри предупреждал, — проговорил он. — Он это предвидел. — Мне это неважно, — ответила Гермиона, — Я должна увидеть его сама. Понять. Если правда — принять решение сама. Даже если ты не отпустишь меня, я всё равно пойду. Айрон молча смотрел на неё. В его взгляде пылала обида, а рядом — безумная, тихая ярость. — Гермиона… — его голос стал сдавленным. — Если с тобой что-то случится из-за него… неважно что. Я убью его. Лично. И мне будет всё равно, что ты к нему чувствуешь. Она знала, что он говорит серьёзно. Знала, что слова эти — не угроза, а обещание, которое он может исполнить. Он долго смотрел на неё, потом разжал пальцы. Она опустила взгляд, толкнула ворота — и шагнула за их пределы. Над головой тяжело свисали тучи, и мир казался холоднее, но в груди у неё горело неубиваемое чутьё: встретиться, услышать, узнать. Даже если правда разрушит её, она должна была выслушать её лично. Лес дышал сыростью и холодом. Гермиона шла всё дальше, пока туман не начал стелиться по земле, цепляясь за подол её мантии. Каждый шаг отзывался в сердце тревогой, за каждым деревом будто мог кто-то прятаться. Она то и дело оглядывалась. Только шорох ветра и капли, падающие с ветвей, тянули время, предупреждая: не иди. Но она шла. Она остановилась на небольшой поляне, где мох под ногами был мягким, почти как трава у Хогвартского озера. Достала из кармана монету — ту самую, старую, с чуть стёртыми краями. В руке она казалась живой. Гермиона повернула ребро вправо и стала ждать. Минуты текли густо, медленно, как дождь, собирающийся над головой. Тишина. Лишь далёкий гул грома и редкий треск ветки. Она повернула монету ещё раз. Ещё и ещё. Металл был холодным, пальцы замерзали, но она не останавливалась. Потом присела, прижавшись спиной к дереву, закрыла глаза. Всё это казалось безумием, но разум уже не имел над ней власти. В груди билось только одно — «он должен прийти». Прошло, наверное, минут сорок. Гермиона повернула ребро влево и не отпускала, чувствуя, как монета начала едва ощутимо вибрировать. Она задержала дыхание. И вдруг — громкий хлопок. Воздух дрогнул, листья зашелестели. Перед ней стоял Драко. В форме Пожирателя, но без маски. Мантия, пропитанная влагой, тяжело висела на его плечах. Волосы намокли, прилипли к вискам. Он стоял, забыв, как дышать. Гермиона замерла. Она видела его разным — гордого, раздражённого, насмешливого, но таким — никогда. Его лицо было словно выжжено — пустое, осунувшееся, с такой болью, что слова были не нужны. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, но ноги подкосились, и он рухнул на колени прямо в мокрую траву. Она шагнула к нему, как во сне, и протянула руку. Коснулась его лица. Кожа была холодная, как металл в её ладони. Драко вздрогнул — от прикосновения или от неверия — она не поняла. Его дыхание стало рваным, глаза опустились вниз. Он пытался что-то сказать, но не смог — лишь хрипло втянул воздух, будто тонул. Гермиона опустилась рядом, колени утонули в сырой земле. Взяла его лицо обеими руками и подняла. Он не поднимал глаз. — Драко… — произнесла она едва слышно. Имя отозвалось в нём болью. Он сжал зубы, вдох сорвался рыданием. Гермиона почувствовала, как её пальцы становятся влажными — слёзы стекали по его щекам. И всё вокруг — лес, ветер, холод — растворилось, оставив только их двоих: живых, измученных и всё ещё связанных чем-то, что не могло умереть. Он поднял глаза не сразу. Сначала — короткий, случайный взгляд, почти испуганный, как у человека, сомневающегося в реальности происходящего. Потом второй — дольше, глубже. В этих глазах не было ни тени той холодности, которую Гермиона помнила. Лишь усталость. И отчаянная, мучительная нежность. Драко словно разучился говорить. Он открыл рот, но дыхание сорвалось — лишь тихий, неуверенный звук, похожий на шёпот: — Ты… жива… Он и сам себе не верил. Слова прозвучали хрипло, почти без голоса, как признание, вырвавшееся из слишком глубокой раны. Гермиона не смогла ответить. Только кивнула. И в тот миг ей показалось, что на его лице отразилось всё, что он пережил за эти дни: ужас, вина, облегчение — и что-то ещё, то, чего она не могла прочитать. Драко закрыл глаза, и слёзы снова покатились по щекам. — Я думал, что убил тебя… — прошептал он. — Каждый день. Каждый проклятый день… Он опустил голову, спрятав лицо в ладонях. — Драко… почему ты это сделал? — тихо спросила она. Он застыл, потом поднял на неё взгляд — растерянный, почти мальчишеский. — Я… не знал, что ты была там. — Но ты знал, что там были другие люди, — голос Гермионы дрогнул, но она не позволила себе заплакать. — Ведь так? — Я хотел… остановить огонь. — Драко… — она смотрела прямо, не мигая. — Я пришла, потому что люблю тебя. Но я должна знать — на чьей ты стороне. Он молчал. Долго. Его взгляд метался, губы дрожали, но ни одно слово не проходило сквозь горло. — Ты знаешь о лабораториях, которыми управляет твоя семья? Он нахмурился, словно вопрос ударил его по лицу. Но ответа не последовало. Гермиона продолжала смотреть — прямо, безжалостно. — Понятно. — она попыталась подняться, но Драко резко схватил её за руку. — Я не знал о них раньше! — выдохнул он, словно выстрелил. — Не знал, Гермиона, клянусь! — Драко... почему ты прибыл в то место над Манчестером?.. — её голос стал твёрдым. — Если бы я не сделал этого… — То посчитали бы за слабость? — перебила она. — Жизни людей стоят твоего положения, Драко? — Гермиона… не прошло ни дня, чтобы я об этом не жалел… — Конечно… — её слова были ледяными. — Но сколько таких дней ещё будет, Драко? Сколько? Он опустил глаза. Веки дрожали. — Остановись, — прошептала она. — Пока не поздно. Она замолчала, потом тихо добавила: — Я выжила, потому что была под завалами. Я истекала кровью четыре дня, и Айрон руками разгребал обломки, пока не нашёл мою палочку. Когда моё сердце уже почти не билось — он вылечил меня. Она глубоко вдохнула. — Но теперь это не важно, Драко. Всё это — в прошлом. Твоя семья не остановится. А ты… ты не сделаешь выбор. Потому что считаешь, что у тебя его нет. Он медленно поднялся — будто оглушённый, каждое слово Гермионы жгло его изнутри. На лице — ни крови, ни цвета. Только тень, в которой жило всё сразу: боль, гнев, страх. — Не говори так… — выдохнул он глухо. — Не смей. Ты не знаешь, каково это — каждый день делать вид, что у тебя есть выбор. — Знаю, — тихо ответила Гермиона. — Я пыталась понять. Я верила в тебя. И всё ещё верю. Ты это знаешь. Но ты зашёл слишком далеко, Драко. Ты уже не играешь роль Пожирателя… ты им стал. Она подошла ближе, почти вплотную, глядя ему прямо в глаза. — Ты не знаешь, как остановиться. Или не хочешь. Но никогда не бывает поздно, Драко. Никогда. Ты всё ещё можешь выбрать. Он стоял неподвижно. Слова её ранили сильнее, чем любое заклятие. — Прошу тебя, — прошептала она. — Остановись. Он чуть качнул головой. — Я не знаю, как жить, если ты смотришь на меня вот так, — тихо сказал он. — Как на чужого. — Ты не чужой, — ответила она. — Пока сам не перестанешь быть собой. — Гермиона… я никогда не смогу отмыться от того, что сделал. — Ты ещё можешь всё исправить, — сказала она спокойно, почти шёпотом. — Я не знаю, как, — голос его сорвался. — Не знаю… Я ничего уже не знаю. Слова растворились в звенящем от напряжения безмолвии, похожем на перетянутую струну. Лишь дождь тихо застучал по листве. Они долго смотрели друг на друга, тяжело дыша, боясь вдохнуть лишний раз и разрушить этот хрупкий миг. Потом Гермиона шагнула к нему и, поднявшись на носочки, коснулась его губ. Нежно, едва ощутимо — как обещание, которое может не сбыться. Когда она отстранилась, он так и остался стоять, глядя на неё — растерянно, безоружно. — Мне нужно идти, — сказала она едва слышно. — Пока ещё могу. Она задержала взгляд, словно хотела запомнить его таким — живым, растерянным, дрожащим от слов. — Пожалуйста, Драко… Если ты правда всё ещё тот, кого я знала, — докажи это. Не мне. Себе. Он хотел что-то сказать, но воздух застыл в горле. И прежде чем он успел вымолвить хоть слово, она шагнула назад — и исчезла с хлопком, оставив после себя запах дождя и холодное эхо. Драко стоял, не двигаясь. Мир вокруг перестал существовать. Он опустил голову, чувствуя, как дрожат руки, и тихо, почти беззвучно, произнёс: — Гермиона…