Обсидиановое сердце

Драко вернулся в поместье на рассвете. Солнце поднималось из-за холмов, и его свет едва проникал сквозь узкие окна — серый, блеклый, как будто тоже боялся касаться стен. Малфой-мэнор встретил его привычной тишиной. Ни звука, ни движения — только шелест шагов по мраморному полу и далёкое, как из другого мира, эхо собственных мыслей. Когда-то этот дом казался ему воплощением достоинства рода: высокие потолки, серебряные канделябры, зеркала в массивных рамах, лестницы из чёрного камня. Теперь всё это напоминало ему мавзолей. Воздух был холоден и пах старым деревом, ладаном и железом. Тяжёлые гобелены, некогда внушавшие гордость, казались одеялами для мертвецов. Свет факелов скользил по гладким стенам, не находя, за что зацепиться. Он остановился у подножия лестницы и вдруг понял, что впервые в жизни не чувствует, что это его дом. Всё вокруг стало чужим, будто вычищенным изнутри. Даже зеркала, что тянулись вдоль галереи, отражали не его, а какого-то безликого мужчину с пустыми глазами. «Она жива». Эта мысль ударила, как физическая боль. Не отпускала, не давала вдохнуть. Гермиона жива. И это значит, что всё, что он делал, всё, чем он оправдывал себя, было ложью. Он не спасал. Он убивал. Он не защищал. Он исполнял приказы, под которыми стояло его имя. Он прошёл по коридору — туда, где когда-то висел семейный портрет. Нарцисса, Люциус, маленький Драко с гордо поднятой головой. Теперь картина была снята: остался только прямоугольник светлого пятна на потемневшей стене. Даже воспоминание о детстве стёрли. Снаружи шёл дождь — редкий, холодный, будто небо решило смыть то, что на земле уже не поддавалось очищению. Сквозь витражи пробивались бледные вспышки молний, и на мгновение стены оживали: узоры гобеленов шевелились, серебряные рамы блестели, как ледяные рёбра. Драко шёл по коридору босиком — чтобы не скрипели половицы. Тишина звенела. Даже портреты молчали. Он знал каждую трещину в этом доме, но сейчас всё казалось другим — чужим, словно стены следили за ним. Кабинет Люциуса находился в западном крыле — за дверью, покрытой тяжёлым лаком. Он остановился у порога, выждал, прислушиваясь. Тишина. Он поднял палочку, коснулся кончика двери и прошептал длинную, знакомую с детства последовательность контрзаклинаний. Замок щёлкнул тихо, почти покорно. Драко вошёл. Кабинет встретил запахом чернил, старой бумаги и сухих трав — любимая смесь Люциуса, которой пропитано всё здесь. Полки тянулись до потолка, книги стояли ровно, будто по строю. На письменном столе — идеально разложенные документы, серебряная чернильница, перо с белым грифоньим пером. Внутри всё звенело — словно где-то гудел рой ос. Холод пробирал до костей, и всё же он чувствовал, что потеет, будто лихорадка. «Ты можешь остановиться». Слова Гермионы звучали так ясно в голове. Он сжал кулаки. Нет. Не может. Не сейчас. Не после всего. Если он остановится — убьют отца и мать. Если останется — он уничтожит всё, во что ещё способен верить. Он прошёл к столу, где лежали отчёты, донесения и документы с печатью его отдела. Каждый лист казался ему проклятым. Он провёл пальцами по строчке: «Операция проведена успешно. Подпись: Д.Л.М.» Его инициалы. Не его действия. Люциус подставил его имя. Он стал ширмой. Легендой, которой прикрывались. И теперь, если правда всплывёт, виноватым будет только он. Он долго смотрел на собственную подпись — тонкую, аккуратную, почти безукоризненную. Потом поднял перо и написал под ней ещё одно слово. Одно-единственное. «Ложь». Он сел. Пальцы дрожали. Не от страха — от того, что он не хотел видеть то, что знал: обязательно найдёт. Первое, что он открыл, — финансовый отчёт. Столбцы цифр, подписи, печати Министерства. «Фонд медицинских исследований. Одобрено. Д. Л. Малфой». Он вздрогнул. Его подпись — чёткая, уверенная, будто он действительно это подписывал. Следующий документ — отчёт об «испытаниях». Без подробностей. Только цифры, фамилии учёных, адреса — частично затёртые. Он пролистнул — страницы склеились, словно их недавно заливали чем-то вязким. «Проект "Синистра". Результаты удовлетворительные. Перемещение первой партии завершено». И снова — подпись. Его. Он прижал пальцы к вискам. Нет. Он не помнит. Он не видел этого. Но чернила — его. Почерк — его. Словно кто-то писал его рукой. Он поднял взгляд на полку. Там стояли папки о законодательстве, старые указы. Он вытащил одну, вторую — внутри были вложены тонкие свитки. «О реформе распределения ресурсов Министерства магии». И опять — его имя внизу. На некоторых — даже печать Долорес Амбридж, старший заместитель министра магии. Значит, всё оформлено официально. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед внутренним взором — подписи, печати, буквы, сложенные в стройную систему. Всё законно. Всё безупречно. И всё — ложь. Он выдохнул, открыл глаза и заметил на столе папку, потемневшую от времени. Старый пергамент, надпись углём: «Медицинские базы. Для внутреннего пользования». Он медленно развернул её. Внутри были списки. Фамилии. Не полные имена, только инициалы. Но некоторые он узнал — трое из них служили под его командованием. Он был уверен, что они погибли. А в отчёте стояло: «перемещены в лаборатории на постоянное содержание». Лаборатории. Слово врезалось в сознание, как шип. Не место, а приговор. Он смотрел на строчку долго, пока буквы не начали плыть. А потом медленно, почти с отвращением, провёл пальцем по подписи внизу страницы. Чернила расплылись от влаги. Он не заметил, что снова плачет. За дверью что-то скрипнуло. Он резко поднялся, спрятал документы обратно, провёл палочкой по столу — Вестигия Эванескунт. Следов не осталось. Он стоял в темноте, прислушиваясь к биению сердца. Снаружи гремела гроза, и каждая вспышка молнии освещала его лицо — бледное, как камень, с чёрными кругами под глазами. Он понял, что дом его мёртв. И что имя его — теперь часть этого дома.

***

Прошла неделя с тех пор, как Гермиона и Айрон вернулись. Всё это время дом жил редким, долгожданным оживлением: к Гермионе наведывались почти все Уизли — шумные, трогательные, с цветами и объятиями. Они радовались, что она жива, старались не смотреть слишком пристально, когда глаза её уставали от улыбок. Но сама Гермиона не могла сказать, что чувствует себя здоровой. Её тело, исцелённое чарами и зельями, больше не болело — но душа будто не спешила вернуться. Каждую ночь она просыпалась в страхе, вздрагивая от несуществующих звуков. Иногда хваталась за палочку, думая, что слышит шаги в коридоре, — а потом понимала, что это лишь ветер, шепчущий сквозь ставни. В своей комнате она не могла находиться. Стоило закрыть дверь, как воздух густел, и подвал словно оживал вокруг неё, где она сидела в темноте, снова оживал вокруг. И каждый раз за ней приходил Айрон. — сидела у камина, держа кружку чая, который давно остыл. И всякий раз за ней приходил Айрон. Он ничего не говорил. Просто садился рядом, иногда клал ей на плечо ладонь, и этого было достаточно, чтобы она поднялась. Так они возвращались в комнату вместе. Он оставался с ней, пока она не засыпала — тихо, без лишних слов. Иногда держал за руку, когда она просыпалась от крика, иногда просто сидел в кресле у стены, глядя, как сквозь окно медленно бледнеет небо. Он поддерживал её, как умел, и Гермиона видела, что ему самому тоже тяжело. Но он не показывал этого. На седьмую ночь, когда Айрон снова вошёл в комнату, Гермиона сидела с книгой, зажатой в руках. — Айрон, — сказала она тихо. — Больше не приходи. Он замер. — Гермиона… — Мне нужно научиться засыпать одной, — её голос дрогнул, но взгляд остался твёрдым. — Иначе я никогда не выберусь из этого. Он смотрел на неё долго. Потом лишь коротко кивнул. — Если станет плохо — позови. Она кивнула в ответ, и он ушёл. Первые три ночи были невыносимыми. Гермиона включала лампу, ложилась, но сердце колотилось так, будто она снова ждёт шагов в темноте. Она засыпала только под утро — без сил, разбитая. Просыпалась через несколько часов, вся в поту, и долго не могла понять, где находится. Она также не переставала думать о Драко. О его взгляде, о его слезах. О боли, которая, казалось, прожигала не только его, но и её. От этого тяжесть в груди становилась почти физической. Джинни поддерживала её как могла. Приносила чай, заставляла есть, болтала о пустяках. Даже Невилл однажды пришёл в её комнату, держа в руках горшок с растением, покрытым тонкими серебристыми прожилками. — Оно называется мирлисса успокаивающая, — сказал он неловко. — По вечерам выпускает сладкий аромат. Помогает уснуть. И правда — по вечерам из-под листьев тянулся лёгкий, тёплый запах, похожий на свежий мёд. Гермиона впервые начала засыпать без зелий. За всё это время она лишь однажды побывала в больничном крыле — проверить, нужна ли помощь, но мадам Армитидж настояла, что всё идёт хорошо. Армитидж и Джейкоб вскоре перебрались в одно из убежищ Кингсли — там они готовили молодых целителей из Ордена и лечили раненых. Калеб остался в поместье, занял бывший кабинет Армитидж и теперь обучал тех из ОД, кто хотел стать целителями. Айрон помогал ему на практике, но чаще его можно было найти с Гарри и Роном — они втроём тренировали отряд ОД в дуэльных боях. Гермиона наблюдала за всем со стороны. Она не вмешивалась, просто стояла в стороне, прислонившись к перилам балкона, и смотрела, как юные волшебники становятся взрослыми слишком быстро. Орден за это время выходил на разведку дважды. Второй раз закончился схваткой. Пожирателей было немного, но бой оказался ожесточённым. Невилл убил одного — впервые в жизни. Потом два дня не разговаривал ни с кем, бродил по саду, всё повторяя под нос: «Я не хотел». Но все понимали — теперь так будет часто. Иначе нельзя. Последние дни лета выдались неожиданно тёплыми. После долгих дождей небо очистилось, и солнце впервые за много недель показалось ярким, живым. Гермиона сидела в саду, глядя, как дети играют на лужайке — бегают, прячутся за кустами, смеются. Их голоса звучали непривычно радостно, будто весь этот дом наконец вспомнил, что такое жизнь. — Так интересно наблюдать за жизнью, — тихо сказала Полумна, появившись за спиной. Гермиона обернулась и улыбнулась. — Они не знают, что на самом деле происходит за этими стенами. И, надеюсь, узнают об этом только из учебников истории. — О, это обязательно войдёт в историю, — сказала Полумна, садясь рядом. Её голос, как всегда, был мягким и немного рассеянным. — Какая сегодня погода… Слишком хорошая для большинства из нас. Гермиона кивнула. Солнце ложилось на траву золотом, а где-то вдали смеялись дети — так искренне, словно мир никогда не знал войны. Полумна провела пальцем по подлокотнику, на котором лежали листья. — Знаешь, — сказала она рассеянно, — иногда мне кажется, что солнце выходит не ради нас, а чтобы убедиться, что мир ещё существует. Ему ведь, наверное, тоже бывает страшно. Гермиона усмехнулась едва заметно: — Даже солнцу? — Конечно, — кивнула Полумна. — Оно ведь каждый день встаёт, не зная, увидит ли землю снова. Думаешь, это не требует мужества? Гермиона покачала головой, улыбнувшись — впервые по-настоящему. Полумна посмотрела на неё сбоку — внимательно, с какой-то почти материнской мягкостью. — Ты всё ещё не простила себя, — сказала она. — И его тоже. Гермиона напряглась. — О ком ты? — О Драко, — ответила Полумна спокойно, будто говорила о погоде. — Он ведь был не просто на другой стороне, правда? Гермиона не ответила. Только опустила взгляд на траву. — Я не считаю его чудовищем, — тихо добавила Полумна. — Просто человеком, который делает то, что считает необходимым, когда не видит выхода. Иногда это даже страшнее, чем быть злым. — Он сделал ужасные вещи, — прошептала Гермиона. — Да, — кивнула Полумна. — Но, знаешь, в мире, где люди убивают, чтобы спасти других, ужасные вещи становятся… почти привычными. Она замолчала, и ветер тронул её светлые волосы. — Я думаю, он всё ещё ищет выход. Просто не знает, куда идти. Гермиона молчала, чувствуя, как горло сжимается. — Он не сможет, — сказала она наконец. — Его отец, Тёмный Лорд, эти лаборатории… всё слишком далеко зашло. — Ты ведь знаешь, Гермиона, — Полумна говорила мягко, но в голосе прозвучала уверенность, — не бывает слишком поздно. Она улыбнулась. — Даже для тех, кто заблудился. — Ты говоришь так, будто это просто, — выдохнула Гермиона. — Ничего простого, — покачала головой Полумна. — Но ты ведь не из тех, кто выбирает лёгкий путь. Она посмотрела прямо ей в глаза. — Если он остался в живых, значит, у вас обоих ещё есть выбор. Гермиона подняла взгляд. В глазах Полумны не было осуждения — только доброта, в которой чувствовалась странная, почти болезненная ясность. Ей показалось, что эта девочка видит дальше всех — за страх, за войну, за вину. — Ты ведь знала, — сказала Гермиона тихо. — Ещё тогда. Когда он приходил сюда. — Да, — просто ответила Полумна. — Я знала, что он не враг. — Почему ты не сказала Гарри? Полумна вздохнула, чуть улыбнувшись. — Гарри верит в правильное и неправильное. А я — в то, что люди могут меняться. Она поднялась и посмотрела на небо. — Тьма не исчезает, Гермиона. Она просто ждёт, пока кто-то зажжёт свет. Гермиона не ответила. Она смотрела, как Полумна медленно уходит по садовой тропинке, и думала, что, пожалуй, впервые за всё это время её сердце не болит — оно просто тихо бьётся.

***

Сентябрь пришёл не с дождями, а с беспокойством. Казалось, воздух стал гуще — полон тревоги, ожидания и усталости. Орден лихорадочно искал лаборатории, о которых теперь говорили шёпотом. Пожиратели меняли их местоположение, оберегали чарами отвода внимания и ложных маршрутов. Допросы не давали сведений. Пойманных маглорожденных становилось всё труднее отследить — их словно растворяли в воздухе. Отряд Кингсли попытался проникнуть в Министерство, чтобы добыть списки маглорожденных детей, которым исполнилось одиннадцать — тех, кто должен был получить письма из Хогвартса, но так и не получил. Это задание оказалось почти самоубийственным. И вскоре ОД пришлось выдвигаться на подмогу. Гермиона осталась в убежище Кингсли — как целитель. Вместе с сёстрами Патил, Ханной Аббот, Алисией Спиннет и Лавандой Браун. Помещение, переоборудованное в лазарет, пахло зельями и свежими бинтами. Медицинские койки стояли ровными рядами, над каждой — защитные чары, чтобы боль не переходила от одного пациента к другому. Лаванда и Парвати были на грани паники. Это был их первый настоящий выход в качестве целителей. Они по несколько раз проверяли зелья, перекладывали бинты, переставляли склянки на столах, словно от этого зависела жизнь раненых. Иногда переглядывались и нервно шептали друг другу заклинания, будто стараясь запомнить порядок. Миссис Уизли тоже была здесь. Собранная, с закатанными рукавами, она помогала Армитидж и Калебу, но Гермиона видела — пальцы у неё дрожат. Все её дети и муж находились в Министерстве. И не просто в Министерстве — на поле боя. С той стороны, где противниками были не только Пожиратели, но и авроры, не знавшие, кому верить. Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась часом. Гермиона стояла у окна, сжимая в пальцах монету связи, и ловила себя на мысли, что ей почти нечем дышать. Она понимала, почему Гарри оставил её здесь. Им тут нужны были руки, мозг, хладнокровие. Но внутри всё равно кипело: она должна была быть рядом с ними. Первый хлопок прозвучал как выстрел. Воздух дрогнул, и перед ними на пол рухнули трое — окровавленные, без сознания. Потом снова — хлопок. Ещё пятеро. Потом десять. Потом — ещё десять. За два часа через их убежище прошло больше тридцати человек. Шесть — тяжело ранены. Один из людей Блэйка потерял руку, и кровь била из раны рваными рывками, пока Калеб с Джейкобом не успели наложить запирающее заклятие. Трое погибли при трансгрессии — не добрались. Каждый раз, когда воздух снова трещал от очередного хлопка, Гермиона чувствовала, как внутри всё скручивается в тугой узел. Она боялась увидеть кого-то из своих. Боялась и ждала одновременно. Но в действии она была другой. Холодной, чёткой, собранной. Она командовала целителями — быстро, ясно, без паники. — Рана грудная, слева! — Зелье костного сращивания сюда! — Ожоги рук, третья степень — срочно охлаждающее! Она двигалась между рядами раненых, не замечая усталости, пота или боли в спине. С каждой новой вспышкой трансгрессии внутри росла тревога, но рука не дрожала. Каждая минута могла спасти жизнь. Когда очередной раненый исчез из поля зрения, она обернулась — в дверях стояла мадам Армитидж, бледная, с запачканным фартуком, и кивнула Гермионе с тем уважением, что не требует слов. — Действуешь чётко, — сказала она просто. — Тебе бы место в Святом Мунго. Гермиона не ответила. Просто опустила взгляд и продолжила перевязывать руку молодому волшебнику, который, очнувшись, слабо выдохнул: — Мы… успели… забрать документы… Последнего раненого доставили почти без сознания. Он рухнул на пол с глухим стоном — наполовину обожжённый, с кровью на губах и проклятьем, которое ползло по телу чёрной сетью, как живая тень. Лицо — изуродовано ожогами, рёбра явно сломаны, живот пробит. Кровь сочилась так густо, что пол под ним стал скользким. — Мерлин… — прошептала Гермиона, бросаясь к нему на колени. Билл, тот, кто доставил его, стоял, шатаясь от усталости. Он был весь в грязи, плаще, прожжённом в нескольких местах, и кровавых потёках на лице. Глаза — красные от дыма. — Он из моего отряда… — выдохнул он, опускаясь на колени рядом. — Они… там… жгли живьём… Гермиона сжала зубы. На секунду внутри всё оборвалось — такую жестокость невозможно было осознать сразу. Она метнула взгляд в сторону мадам Армитидж — но та в этот момент стояла у другого стола, вместе с Калебом, склонившись над другим раненым. Их руки двигались быстро, заклинания вспыхивали белым и зелёным, воздух звенел от напряжения. — Джейкоб! — позвала Гермиона, чувствуя, как сердце стучит в горле. — Сюда! Джейкоб, бледный и испуганный, бросился к ней. Они вместе перенесли пострадавшего на ближайшую койку, и Гермиона дрожащими руками отодвинула с его груди обугленную ткань. Кожа под ней казалась стеклянной, покрытая сетью тёмных вен — следы огненного проклятия. — Вульнера Санентур… — выдохнула она, не раздумывая. Заклинание вспыхнуло серебром. Мужчина застонал. Гермиона действовала машинально: жгут, кроветворное зелье, охлаждающее, запечатывающее. Всё сразу. Джейкоб подал склянку, рука его дрожала. — Дыши, пожалуйста, дыши… — Гермиона шептала, будто могла заставить его выжить своей волей. Билл опустился на стул, вытирая лоб, и смотрел, как Гермиона работает. Она вся была в крови, волосы выбились из пучка, глаза горели. Он подумал, что, наверное, никто не имеет права выглядеть такой сильной и такой хрупкой одновременно. Проклятье снова ползло вверх по телу. Гермиона схватила склянку и, не колеблясь, откупорила её зубами — запах палёной меди ударил в нос. Она вылила зелье прямо на рану. Обожжённая кожа зашипела. Мужчина выгнулся дугой, вскрикнул, но дыхание снова стало ровнее. — Держи его, — бросила она Джейкобу. — Я попробую снять остаток. Сияние заклинания дрогнуло, и чёрная сеть на теле стала бледнеть, растворяясь. В комнате стоял запах крови, пота и горелой плоти. Но Гермиона не останавливалась. Всё, что она когда-то изучала, все лекции, книги, даже вспомнила советы мадам Помфри — всё это сейчас превращалось в один непрерывный поток действий. Прошло, наверное, двадцать минут. Она откинулась назад, с трудом переводя дыхание. Мужчина лежал неподвижно, но дышал. Очень слабо, но дышал. — Он… выживет? — спросил Билл тихо, будто боялся услышать ответ. Гермиона вытерла лоб тыльной стороной руки и только кивнула. — Я не знаю. Но мы сделали всё, что могли. Билл стиснул зубы и прикрыл глаза. — Они забрали наших… четверых. Тех, кто прикрывал выход. Никто не знает, куда. Гермиона подняла на него взгляд. Сердце снова сжалось, и на мгновение в её голове прозвучали слова Гарри — «Ты не знаешь, с кем он теперь». Она сглотнула, чувствуя, как всё внутри всё скручивается. Полночь давно миновала, а в лазарете всё ещё стоял гул — слабые стоны, шепоты заклинаний, плеск зелий. Гермиона и остальные переходили от кровати к кровати, меняя повязки, накладывая чары, заживляя, охлаждая. Воздух был густой, пропитанный потом и запахом крови. Но с мужчиной, которого доставили последним, всё было иначе. Проклятье, которое, казалось, удалось остановить, вдруг ожило вновь. Чернота, словно чернила, поползла по его венам, и он закричал — так, будто его резали живьём. Гермиона подскочила к нему, выхватила палочку и, дрожащим голосом, произнесла: — Диагностикум Тоталис! Магия вспыхнула и тут же дрогнула — на груди пострадавшего чернело клеймо, которое двигалось. Обычное проклятие так себя не вело. Это было что-то иное, древнее. Она поняла, что не сняла его — лишь замедлила. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю комнату. — Джейкоб, зелье против тёмных чар, быстро! — крикнула она. Он бросился к полке, едва не уронив несколько склянок. Мужчина выгибался на койке, рвал бинты, кровь стекала на пол. Гермиона подняла руки, пытаясь сдержать чары. — Контине Маледиктум… Контине Маледиктум… — бормотала она, заливаясь потом. Заклинание держалось лишь потому, что она не позволяла себе дрогнуть. Джейкоб вливал зелья каждые десять минут, считал секунды вслух, чтобы не дать ей потерять ритм. — Держись, — хрипела Гермиона, чувствуя, как по спине стекает пот. — Не дай ему потерять сознание! — Он не выдержит! — вскрикнул Джейкоб, но Гермиона не слушала. Каждый раз, когда мужчина проваливался в беспамятство, они вызывали его обратно холодной водой и простыми оживляющими чарами. Мадам Армитидж не могла вмешаться — её магия сбила бы баланс. Если она отпустит хоть на миг — проклятье доберётся до сердца. Три мучительных часа Гермиона стояла над ним. Голос давно сорвался, руки дрожали, магия вибрировала в пальцах, будто нож в ране. Она почти не чувствовала ног. Когда последняя чёрная жилка на теле мужчины исчезла, Гермиона выдохнула — и рухнула прямо на колени. Пол качнулся под ней, в глазах потемнело. Она была вся в крови. Только тогда мадам Армитидж подошла и склонилась над больным, бережно отодвигая Гермиону в сторону. Гермиона ничего не видела — всё плыло перед глазами. Она не помнила, как чьи-то руки подхватили её и вывели из больничного помещения. Свет казался слишком ярким, воздух — слишком холодным. Когда её усадили на диван, она попыталась подняться. — Сейчас… чуть-чуть передохну… и продолжу, — пробормотала она, но голос звучал неубедительно. — Нет, Гермиона, — раздался знакомый голос. — Всё под контролем. Тебе нужно отдохнуть. Она подняла глаза — перед ней стоял Айрон. Весь в грязи, в крови, на щеке рваный порез, рукав мантии распорот, рука была перевязана. Гермиона мгновенно ожила. — Айрон! — она вскинулась, достала палочку, пытаясь провести диагностику, но он мягко перехватил её руку и опустил. — Я в порядке, Гермиона, — сказал он тихо, устало, но твёрдо. Она выдохнула, откинулась на спинку дивана, чувствуя, как дрожь наконец отпускает. — Гарри и Рон… как они? Айрон посмотрел на неё, в его глазах мелькнула тень. — С Гарри всё хорошо, — ответил он после короткой паузы. — Он… с Джинни. — А Рон? — Гермиона мгновенно выпрямилась. — Где Рон, Айрон? Он молчал. Мгновение тянулось слишком долго. — Рона схватили, — наконец сказал он. — И Джорджа тоже. — Что? — прошептала Гермиона, хватаясь за подлокотник дивана. — Невилл, Дин, Оливер и Симус пошли по следу Пожирателей. Они попытаются их вызволить. Из отряда Кингсли тоже двоих взяли живыми… Айрон опустил взгляд. — Мы не знаем, куда их увели. Гермиона сидела неподвижно. Мир будто снова обрушился на неё — тяжёлый, липкий, холодный. В груди всё сжалось, словно кто-то вырвал воздух. Она закрыла глаза и прошептала: — Нет… — это «нет» вырвалось из её груди едва слышным, сухим хрипом. Это было не отрицание факта, а звук того, как из неё заживо вырывают кусок души. Айрон опустился рядом, осторожно коснулся её плеча. — Мы их вернём, — сказал он. — Обязательно вернём. Но Гермиона уже не слышала. Она вдруг ясно увидела Рона — как он смеётся, неловко пожимая плечами, и Джорджа — с его вечной полуулыбкой, будто он и сам не верил в опасность до конца. Гермиона представила миссис Уизли, которая сейчас, в соседней комнате, перевязывает раненых, не зная, что двоих её сыновей прямо сейчас волокут в темноту. Для Молли это будет не просто удар, это будет конец. Гермиона знала, что их ждёт. Она сама прошла через это. Она помнила холод подвалов, запах сырости и предсмертного страха. Она знала, как ломают тех, кто дорог Гарри Поттеру. Мысль о том, что Рон — её Рон, который всегда боялся пауков, но никогда не боялся смерти ради них — сейчас находится в руках палачей, причиняла почти физическую, невыносимую боль в самой груди. — Мы их вернём, — повторил Айрон и прижал её к себе, пытаясь согреть своим теплом, но Гермиона оставалась ледяной. Она закрыла глаза, и под её веками выжглись две рыжие макушки. Война только что ворвалась в её святое святых и вырвала сердце.

***

Гермиона вернулась к пациентам и, несмотря на ломящую усталость и внутреннюю боль, работала до обеда. Айрон пришёл ближе к вечеру: порез на щеке был залечен и почти не заметен, рука уже не перевязана. Он выглядел так же уставшим, как и все — но, как всегда, не подавал виду. Гермиона заметила Лаванду: та всё время плакала, не от вида крови и не от ран — от чего-то другого; позднее ей стало ясно, что причина была в Роне. — Гермиона, тебе нужно отдохнуть, — тихо сказал Айрон сзади, когда она подходила к очередному пострадавшему и уже собиралась произнести диагностическое заклинание. — Я заменю тебя. — Нет. Я в порядке. Это тебе, Айрон, нужно отдохнуть, ты после битвы вернулся. — Гермиона, ты еле стоишь на ногах. — Вы оба можете быть свободны, — послышался холодный голос мадам Армитидж. — Калеб, мисс Абботт и мисс Спиннет сменят вас. Они успели отдохнуть и поспать. Теперь ваша очередь. — Но... — Никаких «но», мисс Грейнджер. Третья комната свободна. Гермиона опустила голову. Айрон приобнял её за плечи, и они вышли в коридор, направляясь к покоям. Когда они проходили мимо кабинета Кингсли, до них донеслись голоса. Они остановились и прислушались. — Три базы мы проверили, — говорил Невилл. — Симус даже сумел подорвать одну из баз и дал нам время уйти. — Чёрт! — Гарри с досадой ударил кулаком по чему-то деревянному. — Куда они могли их увезти?! — Ни в одной из известных нам баз их не оказалось, — ответил Вуд. Гермиона чуть приоткрыла дверь и вошла. В комнате все обернулись: Кингсли, Гарри, мистер Блэйк, Невилл, Симус, Вуд, Билл, Артур Уизли, Фред и Джинни стояли над длинным столом, на котором была развернута карта. — Гермиона... — тихо сказал Гарри и подбежал к ней; он обнял её, и она, не в силах сдержаться, прижалась в ответ. — Они забрали Рона и Джорджа... — Я знаю, — выдавила она, пытаясь сохранить голос спокойным. Гарри отпустил её, держась за плечи, и посмотрел на неё. — Мерлин, Гермиона... ты ужасно выглядишь. Тебе нужно отдохнуть. — Ты не лучше, Гарри, — ответила она, и даже в шутке слышались усталость и напряжение. Гарри замотал головой. — Я не смогу отдыхать, пока не найду их. — Я пойду с вами, — сказала Гермиона. — Мы не знаем, куда идти, — ответил Гарри. — Мы отправимся искать наугад. Кингсли, весь в грязи и крови, прошёл мимо стола; его лицо было суровым. — Послушайте... — сказал он, и в его голосе прозвучала командная твёрдость. — Наверное, нам всем нужно набраться сил. Ни от кого не будет толку, если вы пойдёте в бой в таком состоянии. Через шесть часов — сбор. Я проверю кое-что и вернусь. Он обошёл Гермиону и Гарри, кивнул Айрону и исчез в коридоре. В комнате повисла тягостная пауза. — Гарри, — спросила Гермиона тихо, — ты накладывал на лицо трансфигурационные чары? Чтобы тебя не узнали? — Да. Джинни помогла. — Хорошо. Нельзя, чтобы тебя узнали... — А может, пусть узнают. Тогда бы явился Сам-Знаешь-Кто — и я бы его прикончил, — проворчал Гарри, но тут же тяжело вздохнул. — Вы добились того, чего хотели? — Да. Список детей есть... но... — Гарри отошёл в сторону, провёл по волосам. Его голос потонул в усталости. Фред сделал шаг и указал на папку на столе. — Взгляни сама, Гермиона. Гермиона подошла, открыла папку и пробежала глазами по списку. Девять имён: маглорожденные дети, даты рождения — и под каждым — пометка «доставлен», подпись «Д.Л. Малфой», печать: «Зам. министра магии Д. Д. Амбридж». У Гермионы затряслись руки; папка выскользнула и упала. Она пошатнулась, Фред успел подхватить её, чтобы она не рухнула. — Теперь видишь... — тихо сказал Гарри, поворачиваясь к ней. Она стояла, охваченная холодом, и первая мысль, чёткая и тяжёлая, накрыла её: те, кого они искали, попадали в совсем другую сеть — официально: под печатью, под именем, которое она не хотела видеть рядом с тем, во что она верила. Мир, который она считала ясным, оказался сложнее и чернее, чем казалось; и за этой папкой — за подписями и печатями — таилась та самая правда, против которой теперь нужно было действовать.

***

Айрон отвёл Гермиону в одну из комнат убежища. Узкий коридор тянулся вдоль стены, лампы под потолком тускло мерцали, отбрасывая золотистые круги света. Комната оказалась крошечной — одна узкая кровать, стол, кресло и дверь в ванную. Воздух пах чистотой и старым деревом, но для Гермионы это место стало слишком тесным. Она остановилась на пороге, будто наткнулась на невидимую стену. Грудь сдавила паника, дыхание сбилось. Айрон сразу понял. — Эй... — мягко сказал он, дотронувшись до её плеча. — Всё хорошо. Это просто комната. Здесь ты в безопасности. Она кивнула, но глаза остались неподвижными — в них стояла пустота человека, у которого все силы уходят лишь на то, чтобы стоять. Айрон осторожно подвёл её к кровати и усадил. Её дыхание оставалось частым, пальцы судорожно теребили подол мантии. — Я останусь с тобой, — прошептал он. — Айрон… ты не обязан… — Я знаю, — перебил он мягко. — Но я хочу. Гермиона опустила глаза и устало сказала: — Хорошо… Я приму душ. Она достала из своей сумки полотенце и сменную одежду, прошла в ванную. Маленькая душевая кабинка, туалет, раковина, зеркало, запотевшее от пара — всё казалось слишком тесным, будто воздух там был плотнее воды. Гермиона положила одежду на край раковины, медленно разделась и шагнула под горячие струи. Сначала она просто стояла, не чувствуя ни тепла, ни усталости. Потом колени подкосились, и она опустилась на кафель, обхватив себя руками. Вода лилась по волосам, по плечам, смывая чужую кровь — с рук, с шеи, с лица. Но, сколько бы она ни тёрла ладонями кожу, ей всё казалось, что кровь всё ещё там. Она рыдала — впервые за всё это время в голос, не сдерживаясь, пока не ослабли руки, пока не иссякли силы. Она чувствовала себя выпотрошенной, пустой оболочкой, из которой война выпила всё, кроме горькой усталости. Когда вышла из душа, Айрон уже был переодет, сидел на краю кровати, держа голову в ладонях. Он поднял взгляд, когда она вошла. Гермиона молча подошла, опустилась рядом и легла. Она чувствовала, как внутри неё гудит пустота. Тело больше не казалось ей своим; это был лишь инструмент, изношенный и дрожащий. Айрон не произнёс ни слова. — Тебе тоже нужно поспать, — тихо сказала она и потянулась к нему, взяв за руку. Он не спорил. Просто лёг рядом, осторожно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие между ними. Некоторое время они лежали, глядя друг на друга — молчание было громче любых слов. — Гермиона... — начал он. — Ничего не говори, Айрон, — прошептала она, закрывая глаза. — Просто… давай уснём. Он провёл ладонью по её мокрым волосам, медленно, почти благоговейно, потом прижал её к себе. Гермиона не сопротивлялась. Почувствовала его дыхание у виска, тёплое и ровное. «Я не должна… это неправильно… но я не могу без него. Мне нужно чужое дыхание, чтобы не слышать своего собственного» — мелькнуло в её голове, прежде чем сон окончательно потянул вниз, в темноту, где, наконец, не было ни крови, ни битв, ни страха — только тишина и дыхание рядом. Гермиона открыла глаза. Несколько секунд не могла понять, где находится. Воздух был тёплым, тихим, пах чем-то чистым, древесным… и Айроном. Она лежала вплотную к нему, щекой уткнувшись в его грудь. Слышала ровное дыхание, чувствовала ладонь, лежащую у неё на спине. Бергамот и дым дерева — его запах — успокаивал. Она позволила себе закрыть глаза ещё на мгновение, просто дыша в такт ему. Когда наконец собралась подняться, солнце уже давно скрылось — за окном царила синяя тьма. Значит, они проспали не меньше семи часов. «Кингсли... Гарри... все уже ушли...» — мелькнуло у неё в голове. Она попыталась осторожно выбраться, но Айрон пошевелился и открыл глаза. Его взгляд был сонный, тёплый, почти золотистый в сумерках. Он улыбнулся так, будто она была единственным светлым пятном в этом мире. — Ты разглядываешь моё лицо? — усмехнулся он, не отводя взгляда. Гермиона не смутилась — у неё не осталось сил на смущение. Она видела, как он тянется к ней, и не отстранилась. Внутри зияла та самая дыра. Их лица оказались так близко, что она почувствовала его дыхание на губах. Сердце билось слишком быстро — то ли его, то ли её. Она знала, что должна отстраниться, но не отстранилась. Они замерли на секунду, а потом он поцеловал её. Нежно, осторожно, словно боялся причинить боль. Гермиона не ожидала этого — или, может быть, просто боялась признаться, что ожидала. Мысли рассыпались, тело не слушалось. В голове — тишина. Только тепло, только прикосновение. Она ответила. Поцелуй стал глубже, настойчивее. Айрон провёл рукой по её талии, и эта близость напомнила ей, что они оба — живые. Живые после всего, что видели. Он прижал её крепче, и она почувствовала, как в груди растёт волна — смесь боли, тоски и какого-то отчаянного желания забыться хотя бы на миг. Животная попытка почувствовать хоть что-то, кроме холода. Айрон перевернулся, не отрываясь от её губ. Его руки скользнули по коже, по шее, по плечам. Он снял с неё кофту, потом снял с себя рубашку. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как подступает дрожь. Всё казалось чужим, будто происходило не с ней — словно кто-то другой проживает этот миг вместо неё. И вдруг — вспышка. Серые глаза, в которых застыла вековая боль. Вкус мяты и горького шоколада. Голос, который никогда не принадлежал этому доброму, надёжному человеку над ней. — Гермиона... — прошептал призрак в её памяти. Драко. Холод вернулся мгновенно, прошибая тело насквозь. Всё, что делал Айрон, вдруг стало чужим, неправильным, почти тошнотворным в своей неуместности. Это было не исцеление — это было осквернение памяти, которую она так отчаянно пыталась похоронить. Она резко втянула воздух. — Стой… подожди… — выдохнула она, пытаясь вернуть дыхание, Айрон будто не слышал. Все сдержанные эмоции, копившиеся в нём, прорвались наружу. Она почувствовала, как он дрожит, как его губы снова касаются её шеи, рука ложится на грудь, и тогда всё обрушилось — чувство вины, страх, груз прошлого. — Нет… — прошептала она, отталкивая его. — Нет, мы не можем... Она села, тяжело дыша, прижимая к себе одеяло. Айрон застыл, а потом резко отстранился, поднимаясь с кровати. На лице — шок, вина, растерянность. — Прости... прости, Гермиона, — выдохнул он, торопливо натягивая рубашку. — Я не должен был... это... прости. Она посмотрела на него, всё ещё не в силах прийти в себя. — Я… сама виновата, — прошептала она. Айрон на мгновение прикрыл глаза, будто пытаясь вернуть контроль. — Нет, — тихо сказал он. — Это я должен был понять. Ты не должна извиняться. Между ними повисла тишина — густая, как дым после заклинания. Гермиона отвернулась, глядя в окно, где мерцал слабый свет фонарей из двора. «Я просто хотела, чтобы боль хоть немного утихла», — подумала она. Но боль никуда не ушла. Только прибавилась — новая, иная, живая. Айрон сидел, опустив голову, локти упирались в колени, ладонь закрывала половину лица. Его плечи дрожали едва заметно, будто он сдерживал не эмоции, а саму потребность дышать. Гермиона, натянув кофту, села рядом. Сердце билось слишком быстро, словно не могло понять — от страха или от стыда. Она осторожно положила руку ему на плечо. Айрон медленно поднял голову. В его глазах было всё сразу — стыд, боль и беспомощность. — Айрон… пожалуйста, не вини себя, — тихо сказала она. — То, что между нами случилось… мы просто устали. Мы живём на грани. Всё это — не чувства, а… вспышка, потребность в тепле. Мы сумели остановиться. И… не совершили ошибку. Он слабо усмехнулся, но без тени иронии. — Гермиона, — сказал он хрипло, — ты правда думаешь, что это было бы ошибкой? Она замерла. Мир будто стал тише — даже шум дождя за окном исчез. Айрон провёл рукой по волосам, отводя взгляд. — Помнишь, ты как-то спросила у меня, — произнёс он после паузы, — понравился ли мне кто-то из ОД? Он усмехнулся, коротко, безрадостно. — Это ведь был глупый вопрос. Потому что я тогда уже знал ответ. Он вдохнул глубже, продолжая, чуть дрожащим голосом: — Гермиона, это ты. Не просто нравишься. Не просто «рядом»... Он опустил глаза. — Я понимаю, что не меня ты хочешь видеть. И именно это меня убивает. Но когда ты смотришь на меня вот так… когда держишь за руку, когда обнимаешь… когда я слышу, как ты зовёшь меня по имени — я не могу не чувствовать. Он замолчал, тяжело выдохнув. — Я думал, может… ты тоже что-то чувствуешь. Хоть немного. Гермиона прикрыла рот руками — будто слова могли вырваться сами собой, а она не знала, что сказать. «Что я наделала…» — отозвалось внутри. Она опустила руки, подвинулась ближе. — Айрон… я думаю… мне просто нужно время, — произнесла она, едва слышно. Он поднял на неё глаза. — Время? — тихо повторил он. — Чтобы полюбить меня? Гермиона отвела взгляд. Тишина тянулась мучительно долго, словно комната ждала ответа вместе с ним. — Нет, — наконец сказала она. — Чтобы разлюбить другого. Айрон закрыл глаза. На лице не было злости — только усталость. Та, что приходит, когда человек понимает, что проиграл битву, не начав её. Он кивнул, очень медленно. — Тогда я подожду, — произнёс он, не глядя на неё. — Сколько нужно. Гермиона опустила взгляд в пол, чувствуя, как щемит горло. — Не жди, — прошептала она. — Это будет самым жестоким из того, что я могу тебе позволить. Он хотел ответить, но не смог. Только встал, поправил рубашку и направился к двери. Плечи у него были прямыми, но в каждом движении ощущалось что-то сломанное. Когда дверь закрылась, Гермиона закрыла лицо руками и выдохнула. «Чтобы разлюбить другого…»

***

Гермиона вернулась к раненым — мадам Армитидж и Джейкоба нигде не было видно. Она сменила Калеба и принялась осматривать пациентов. Айрона тоже не было — видимо, он ушёл. В углу, у стены, она заметила Анджелину — та сидела, опустив голову, и тихо всхлипывала. Гермиона подошла ближе. — Анджелина, ты как? — мягко спросила она. Та быстро вытерла слёзы, выпрямилась и попыталась улыбнуться. — Я в порядке. Просто… опоздала. Гарри и остальные ушли без меня. — Я понимаю… — кивнула Гермиона. — Я тоже проспала. — Они схватили Джорджа… — голос дрогнул, и Анджелина уже не смогла сдержаться: — Я могла бы пойти с ними, если бы проснулась раньше… Гермиона села рядом и обняла её. Анджелина всегда держалась стойко, даже холодно, но сейчас её плечи дрожали, и Гермиона впервые поняла — Джордж для неё значил гораздо больше, чем она показывала. — Их обязательно найдут, — прошептала она. — Я в этом уверена. Всё будет хорошо. — Хорошо? — раздался позади горький, надломленный голос. Гермиона обернулась — у двери стояла Лаванда, с покрасневшими глазами и взъерошенными волосами. — Они их будут пытать, — сказала она глухо. — Пока не расскажут, где Гарри. Ничего хорошего не будет. Если не скажут — убьют. — Лаванда, не говори так, — возразила Гермиона. — Гарри и остальные найдут их. Но Лаванда не ответила — только всхлипнула, развернулась и вышла из палаты. Анджелина молча опустила голову. Гермиона знала, что Лаванда права. Эти двое попали к врагам не случайно — их схватили, чтобы выжать из них всё о Гарри и Ордене. Мысль об этом стягивала грудь ледяным страхом. Она огляделась: Парвати и Падма раздавали зелья, Ханна проводила диагностику, Алисия стояла у окна, прижимая к груди папку. Дверь в конце коридора приоткрылась — вошёл Айрон. Он остановился, и их взгляды встретились. На одно мгновение. Потом он отвёл глаза, направился к одному из раненых. У Гермионы кольнуло под рёбрами. — Гермиона, — вдруг позвала Анджелина. — Да? — Ты с Айроном? Гермиона моргнула, не сразу поняв. — Что? — Вы постоянно вместе. Я видела, как он по утрам выходит из твоей комнаты. Вы встречаетесь? — Н-нет, — быстро ответила она. — Мы просто друзья. Ничего такого между нами нет. Анджелина усмехнулась — коротко, горько, безрадостно. — Друзья… так не смотрят друг на друга, Гермиона. Она на мгновение замолчала, потом тихо добавила: — Я думала, что ты сошла с ума, когда ходили слухи, будто ты встречалась с тем уродом — Малфоем. Но теперь понимаю, ты не глупая. Не могла бы любить такого, как он. А насчёт Айрона — не совершай моих ошибок. Если он тебе нравится — скажи ему. Потому что на этой проклятой войне второго шанса может не быть. Она встала, провела рукой по глазам и ушла. Гермиона осталась сидеть среди кроватей, слушая, как за стеной мерно капает вода. Слова Анджелины застряли где-то в груди, как осколок стекла. Если Айрон тебе нравится — скажи ему. Она опустила взгляд, чувствуя, как внутри всё стянулось. Айрон, который сейчас в несколько шагов от неё, склонился над пациентом, сосредоточенный, спокойный, с тем самым взглядом, в котором для этого места было слишком много света. Она отвернулась. Нет, это не свет. Это рана. И каждый раз, когда он смотрит на неё — она чувствует, как открывается старая. — Гермиона? — позвал Калеб, проходя мимо. — Там на седьмой койке... у девочки рецидив, я не справлюсь один. — Сейчас, — ответила она, беря с полки чистые бинты и флакон с настоем. Работа спасала. Когда она склонялась над ранами, над треснувшей кожей, над дрожащими телами — чужая боль глушила её собственную. Она действовала механически: чары, бинт, зелёный свет, вдох, выдох. С каждым заклинанием сердце чуть-чуть отступало, как будто в ней становилось меньше жизни — но больше тишины. За спиной слышались голоса — Айрон что-то говорил Лаванде, уговаривая её выпить зелье. Гермиона не обернулась. Она знала этот голос, знала его мягкость и уверенность, и именно поэтому не могла на него смотреть. Прошёл час. Потом другой. Когда она наконец отложила палочку, руки дрожали, как после боя. Она подняла глаза — Айрон уже уходил, так и не взглянув на неё. Она хотела что-то сказать, позвать, оправдаться — но не смогла. Гермиона села на край койки, прижимая к груди бинты. Из окна доносился гул ветра, где-то капала вода. Если Айрон тебе нравится — скажи ему. Она горько усмехнулась. — Нравится... — прошептала она в пустоту. — Только поздно. За дверью кто-то тихо прошёл, а в следующее мгновение комната погрузилась в тишину. Гермиона поднялась, погасила свет и вышла в коридор. Айрона там уже не было. Только запах зелий ещё витал в воздухе — смесь лекарств и дыма, запах, который она запомнила надолго.

***

Прошла неделя. Поиски Рона, Джорджа и остальных похищенных членов Ордена не принесли никаких результатов. Гарри с отрядами выходил каждый день и возвращались лишь к ночи — усталые, молчаливые, без единой зацепки. Ни следа. Ни одного имени. Ни одной надежды. Гермиона сидела у себя в комнате, зажатая между книгой и тишиной. Она не читала — просто смотрела на строчки, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Когда в дверь тихо постучали, она вздрогнула. — Гермиона, — в проёме появилась Анджелина. — Нас вызвал Кингсли. Собирайся, я жду тебя в зале. — Хорошо, — отозвалась Гермиона, закрыв книгу. Она поднялась, накинула мантию и, открыв дверь, замерла. Из комнаты напротив вышла Чжоу — в хорошеньком платье, с лёгкой улыбкой на лице. Она прошла по коридору мимо Гермионы, направляясь к лестнице, — легко и беззаботно. Айрон стоял в дверях, без рубашки, в одних брюках. Волосы слегка растрёпаны, глаза усталые. Он увидел Гермиону, но не сказал ни слова — просто отвёл взгляд и спокойно закрыл за собой дверь. Гермиона осталась стоять, не двигаясь. Сердце болезненно сжалось, дыхание стало резким. "Айрон... что же ты делаешь?" — пронеслось у неё в голове. Она выдохнула, выпрямилась и направилась к лестнице. Внизу, в зале, у окна стояла Анджелина, задумчиво глядя наружу. Чжоу тоже спустилась и теперь стояла рядом, поправляя мантию. — Вы готовы? — спросила Анджелина, обернувшись. Её взгляд скользнул по ним обеим, на мгновение задержавшись на Гермионе. — Кто ещё идёт? — тихо спросила та, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только мы трое, — ответила Анджелина. — Кингсли сказал, что у него есть для нас дело. И никто, кроме нас, знать о нём не должен. Гермиона нахмурилась, но промолчала. Что-то в тоне Анджелины её тревожило. Через несколько минут они уже держали в руках портключ — серебристый перстень с выгравированным знаком Феникса. Кингсли лично передал его Анджелине и приказал никому не говорить, куда они направляются. Мир закружился, сдавил изнутри — и в следующее мгновение Гермиона почувствовала под ногами каменный пол. Они стояли в небольшом помещении с низким потолком и старинными лампами, от которых лился мягкий янтарный свет. Это было одно из убежищ Кингсли — то самое, где он жил один, вдали от всех. Дом оказался скромным, но обжитым: две спальни, кухня и один просторный кабинет с широким дубовым столом у окна. На полках — свитки, книги, стопки папок, а у стены — старый глобус, в котором тихо вращались материки. Воздух пах бумагой, пеплом и чем-то мятным — запахом зелий, которые, видимо, хранились здесь годами. Кингсли сидел за столом. Его лицо было мрачным и усталым, как у человека, который давно не спал. Он поднялся, когда они вошли. — Проходите, — сказал он негромко, указывая на диван у стены. Гермиона, Анджелина и Чжоу сели рядом. Тишина в кабинете была вязкой, словно воздух пропитался ожиданием. Кингсли открыл нижний ящик, достал толстую папку и положил её на стол. — Мне удалось кое-что добыть, — произнёс он медленно. — Один из пожирателей заговорил. Он по очереди посмотрел на каждую, затем продолжил: — Через три дня в Малфой-мэноре состоится приём. Бал для «элиты» чистокровных — прибудут представители почти всех влиятельных семей, включая иностранных. Там будет сам министр магии — тот, кто теперь открыто представляет интересы Тёмного Лорда. Он раскрыл папку, показав несколько листов. — В этих документах указано, что координаты лабораторий, базы, списки людей и отчёты об операциях — всё это хранится в Мэноре. У Малфоев. Возможно, там же есть сведения о наших людях. Гермиона сжала пальцы. Сердце стучало громче. — Просто так попасть туда невозможно, — продолжил Кингсли, — вход только по личным приглашениям. Он достал три пергамента, запечатанных золотыми печатями. — Мне удалось их достать, благодаря Перси. Вы пойдёте как три леди из Швейцарии. И вот ещё. Он вынул из ящика три флакона с густой янтарной жидкостью. — Оборотное зелье. Хватит примерно на два часа. За это время вы должны попасть в кабинет Малфоя и найти нужные бумаги. Если получится — списки, отчёты, любые зацепки. Всё, что касается лабораторий и пропавших. Чжоу осторожно взяла флакон, словно тот мог взорваться. Анджелина кивнула — спокойно, без лишних слов. Гермиона смотрела на пергамент в своей руке. На восковой печати — выгравированный герб Малфоев. Холод пробежал по коже. Её сердце, кажется, перестало биться. Кингсли посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом. — Это опасно. Никто не должен знать, куда вы отправляетесь. Если вас схватят — никто не придёт. Мы не сможем вас вытащить. Он сделал паузу, будто проверяя, действительно ли они готовы. — Вы согласны? Анджелина поднялась первой. — Я согласна, — сказала она уверенно. Чжоу кивнула. Гермиона молчала. Перед глазами вставали сразу три образа: Рон, Джордж где-то в плену и Драко — такой, каким она его помнила в последнюю ночь. Боль и решимость перемешались в груди. И жуткие воспоминания о том дне, когда Люциус и Беллатриса пытали её в этом доме. Она медленно подняла глаза. — Я пойду, — сказала она твёрдо. — Ради них. Ради всех. Кингсли кивнул. — Тогда готовьтесь. Через три дня — Малфой-мэнор.