Обсидиановое сердце

Комната к тому часу почти утонула в сумерках. Углы заливали длинные тени, тянущиеся от старых шкафов, кресел и стола, на котором давно остыли кружки с чаем. Только слабый отсвет уличных фонарей, просачивающийся сквозь плотные шторы, мягко подсвечивал стекло окна — туда и был устремлён невидящий взгляд Гарри. Он стоял неподвижно, руки глубоко в карманах, плечи напряжены, словно держали вес не трех лет войны, а целой эпохи. Мысли шли рывками. Будто кто-то разбил витраж его воспоминаний, и теперь он пытался собрать осколки обратно, разрезая пальцы в кровь. Слова Тео, сказанные днём, не просто звенели в ушах — они выбили опору из-под ног. Он видел лишь то, что дошло до Ордена. То, что казалось правдой. Он, Гарри, сам убедил всех, что Драко водит их за нос. Что Малфой не выдержал давления. Что он — трус и предатель. Но реальность, которую сегодня — шаг за шагом, почти с яростью — вывалили на них слизеринцы, разрушала эту картину мира. Не было вины Малфоя. Он не предавал. Он спасал. Гарри сжал пальцы в кулаки так, что побелели костяшки. В груди поднималось что-то тяжёлое, едкое, горькое — чувство, которое он ненавидел. Вина. Раньше он винил себя за то, что «позволил» Гермионе сблизиться с ним. Теперь вина жгла иначе: он понял, через какой ад прошел Малфой. И на что он пошел ради победы Ордена, который его же и проклял. И... Нагайна. Гарри до сих пор не мог до конца уместить это в голове. Драко убил крестраж. Сделал то, к чему сам Гарри шёл три года. То, что могло стоить жизни любому. А потом… его заставили забыть. Теперь Гарри знал: Драко делал всё, чтобы удержать «Арканум» от кровопролития. Уводил своих людей от стычек. Рисковал жизнью каждый день. А Гарри всё это время упорно видел в нём лишь предателя, окончательно выбравшего сторону Тьмы. Вспомнился рассказ о бале в Мэноре. О погибших. О Дафне Гринграсс, про которую Гарри почти ничего не знал — только то, что она никогда не бросала в их сторону ни проклятий, ни злых слов. Как и Тео. Как и Блейз. Малфой прошёл сквозь огонь, чтобы защитить их. И всё равно не отступил. Продолжал бороться с этим режимом изнутри. Гарри устало потёр лоб. Мысли снова метнулись — теперь к Снеггу. Он ненавидел его. Искренне, почти на уровне рефлекса. Шесть лет унижений, смерть Дамблдора… Но теперь, если рассказ Тео правда, рушилась и эта аксиома. И от этого голова шла кругом. Он обернулся. Люпин сидел, ссутулившись, бледный, будто в нём жил тот же немой вопрос: что теперь? Рон уставился в пол и не шевелился — явно проглатывал ту же горькую пилюлю правды. И вдруг Гарри подумал о Гермионе. Мысль ударила резко, как током. Она — единственная — не отвернулась. Ни тогда, ни после. Она одна разглядела в Малфое человека, когда весь ОД поставил на нём крест. Она верила в него. И теперь Гарри понимал почему. Он вспомнил её глаза, когда они спорили о Драко. Точнее, когда он кричал, а она просто поджимала губы и молчала. Потому что верила, но не могла сказать. Потому что он сам, Гарри, запретил ей даже имя его произносить. Вспомнил, как она выживала после своей «смерти» — разбитая, но не сломленная. Как закрывала лицо руками, когда думала, что никто не видит. Как заставляла себя возвращаться к картам, целительству и планам… Потому что её сердце — как бы Гарри ни хотел верить в обратное — осталось там, с Малфоем. И что он ей теперь скажет? Как сказать ей, что человек, которого она любит, теперь стал врагом против собственной воли? Что его память выжжена? Что он не знает ни её, ни их любви, ни той жертвы, которую принес? Гарри почувствовал, как внутри всё болит — не телом, а душой. В этот момент дверь открылась. Вошёл Блейз — резко, будто его бросило сквозняком, лицо мертвенно-бледное, губы сжатые. За ним шагнул в дом высокий, чёрный силуэт. Северус Снегг. Он почти не изменился. Та же холодная выправка, те же чёрные глаза, острые, как лезвия. Люпин и Рон одновременно напряглись, будто к ним зашёл не человек, а призрак, от которого невозможно увернуться. Снегг оглядел комнату. Пауза растянулась — густая, тяжёлая, как клуб тумана. — Блейз мне всё рассказал, — произнёс он спокойно, без тени страха или вины. — Полагаю… настало то время, когда мне пришлось раскрыть себя. Его голос прозвучал ровно. Но воздух в комнате будто сжался — как перед грозой, когда молния ещё не ударила, но мир уже знает, что это произойдёт. Снегг стоял у камина — неподвижный, чёрный, как тень на стене, — и когда он повернулся, в комнате будто похолодало. Гарри, сам того не замечая, затаил дыхание. — Здравствуй, Северус, — тихо сказал Люпин. — Полагаю… нам есть о чём поговорить. Снегг посмотрел на Люпина долгим, оценивающим взглядом. И впервые за все годы Гарри не увидел в этих чёрных глазах ни презрения, ни холодной насмешки. На миг ему даже показалось, что Снегг… нервничает. — То, что я вам скажу, — начал он ровно, но в голосе проскользнула едва уловимая сухость, — должно остаться внутри этих стен. Моя роль… не предназначена для посторонних ушей. — Разумеется, — отозвался Люпин мягко. — Можешь не сомневаться. Снегг перевёл взгляд на Гарри. Это движение было почти незаметным, но Гарри ощутил, как по спине пробежал холодок, похожий на отголосок давней детской ненависти и такого же давнего страха. Он уже не понимал, что чувствует — где в нём Снегг-учитель, Снегг-предатель, Снегг-убийца… и кто стоит перед ним сейчас. — Я могу лишь предполагать, — произнёс Снегг, задумчиво глядя на огонь, — то, что произошло с Драко, не является обычным стиранием памяти. Люциус — искусный волшебник, особенно в области тёмных чар. Это изменение памяти. Не уничтожение. Иначе Драко потерял бы все события последних трёх лет. Но он помнит многое, что касается действий Пожирателей. Значит, Люциус вырезал лишь то, что ему было нужно. Это объясняет, почему Драко забыл только то, что делало его «предателем» в глазах отца. — Значит… всё можно вернуть? — спросил Гарри, и голос предательски дрогнул. Снегг задумчиво нахмурил брови. — Я не знаю. О таких заклятиях я лишь слышал. Даже в Запретной секции Хогвартса вряд ли найдётся что-то подобное. Но я займусь этим. Если потребуется — проверю библиотеку Малфоев. — Северус, я могу помочь, — вмешался Люпин. — Я могу отправиться в Хогвартс… — Не нужно, Люпин, — отрезал Снегг, и в голосе на миг мелькнула его старая едкость. — Я справлюсь. Он снова повернулся к Гарри — на этот раз полностью, словно всё это время только ждал, когда они наконец останутся лицом к лицу. — И ещё, — сказал он негромко. — Мне нужно поговорить с вами, Поттер. Наедине. Есть вещи, которые вы должны узнать. Гарри почувствовал, как сжалось что-то под рёбрами — смесь тревоги, неожиданного доверия и ощущения, будто земля под ногами становится зыбкой. Он кивнул. — Хорошо. — Не здесь, — добавил Снегг. — Мы отправимся в Хогвартс. — Что? — воскликнул Рон, выпрямляясь. — Северус, — Люпин шагнул вперёд, — мы не можем просто так отпустить Гарри… — Я пойду, — перебил Гарри, удивившись собственному спокойствию. — Всё в порядке. — Гарри, ты спятил?! — взвыл Рон. — Это же Снегг! Он тебя прямиком к Сам-знаешь-кому отведёт! — Успокойся, Рон, — сказал Гарри твёрдо. — Мне кажется… он на нашей стороне. Снегг не стал больше ничего пояснять. Он лишь чуть наклонил голову — резкое, будто отточенное годами движение, в котором угадывалось нетерпение и усталость человека, слишком долго несущего на плечах слишком большой груз. Тени в комнате дрогнули, когда его мантия качнулась. — Нам нужно идти, Поттер, — сказал он, и воздух будто стал холоднее. Гарри ещё раз взглянул на Люпина, на Рона, на Блейза, на Тео — всех, кто остался в комнате, застывших с одинаковым выражением тревоги и неверия. На мгновение захотелось задержаться, попросить поддержки, но внутри уже что-то переключилось: то самое чувство, которое вело его всю жизнь — туда, где страшно, но где нужно быть. Он шагнул к Снеггу. — Береги себя, — прошептал Люпин. Рон шумно втянул воздух, будто собираясь что-то выкрикнуть, но передумал. Снегг сунул руку во внутренний карман мантии и извлёк оттуда старый, потемневший от времени латунный ключ. — Коснитесь, Поттер, — бросил он сухо, протягивая предмет. Гарри, не задавая вопросов, протянул руку. Едва его пальцы легли на холодный металл, Снегг перехватил ключ с другой стороны. Раз. Два... Гарри почувствовал знакомый, тошнотворный рывок где-то в районе пупка — словно невидимый крюк резко дёрнул его вперёд. Пол ушёл из-под ног, стены кабинета смазались в цветные пятна, и их закружило в воющем вихре перемещения.

***

Гермиона проснулась от ярких солнечных лучей, которые хитро пробились сквозь шторы и теперь упорно ползли по подушке прямо к её глазам. Они жгли веки, словно настаивали: вставай. Ночь выдалась рваной и пустой. Гарри так и не вернулся, и мысль об этом царапала внутри, как шершавая нитка под кожей. Она заснула только под утро, уткнувшись носом в раскрытую книгу по целительству. Гермиона уже потянулась к тумбочке за часами, когда краем глаза заметила движение. Что-то темное, свернувшееся клубком поверх её одеяла. Она резко обернулась — и сердце пропустило удар. Это был Гарри. Он спал, свернувшись калачиком у самого её плеча. — Мерлин… — выдохнула она, сердце ухнуло куда-то в пятки. Гарри приподнялся на локтях, сонно поморщился, нащупал очки на тумбочке и надел их, всё ещё моргая. — Прости, Гермиона… — хрипло пробормотал он. Она уставилась на него, не веря глазам. — Ты… ты чего тут делаешь? Гарри взял её часы, глянул на стрелки и неуклюже вернул обратно. — Я не спал сутки. Вернулся… часа два назад. Не хотел тебя будить, раскладывая раскладушку. Теперь, когда он выпрямился, Гермиона увидела, насколько он бледный. Под глазами — тёмные круги, губы сухие, плечи бессильно опустились. Она медленно села, прижимая книгу к коленям. — Гарри… что с тобой? Где вы были так долго? Гарри откинулся на спинку кровати, запрокинул голову и тяжело вдохнул — так, будто воздух в комнате был густым, как сироп. — Рон с Люпином… вернуться раньше, — пробормотал он. — Я был… в Хогвартсе. — Понятно, — автоматически ответила Гермиона… и через секунду глаза у неё расширились. — Что?! В каком смысле — в Хогвартсе?! Гарри поднял голову. Его взгляд был прямой, усталый, почти потухший. — Гермиона, мне нужно поговорить с тобой. Только… сил уже нет даже языком шевелить. — Нет уж, — она выпрямилась. — Раз начал — говори. Что ты делал в Хогвартсе? Гарри сел ровнее. Помолчал пару секунд, словно собираясь с духом. — Даже не знаю, с чего начать. Он вдохнул — глубоко, слишком долго для обычного вдоха — и заговорил.

Он рассказал всё. Слово за словом, без попыток сгладить углы. О том, как Снегг забрал его в Хогвартс. О том, что он увидел в Омуте памяти. О серебристой лани, которая привела их к мечу — той самой, которую Гарри считал чудом, а она была лишь эхом вечной, болезненной любви Снегга к Лили. Дамблдор не был святым — он был гроссмейстером, который двигал фигуры, зная, что ими придется пожертвовать. Картины прошлого мелькали в его рассказе, подтверждая каждое слово, которое Драко говорил им раньше. Воспоминания Снегга стали той самой недостающей печатью правды. Теперь Гарри точно знал: Дамблдор действительно сам спланировал свою смерть. Он умолял Снегга убить его, чтобы спасти душу Драко, чтобы тот не расколол её убийством. Вся эта игра, все тайные ходы, странные союзы Снегга — всё это было частью огромного плана Дамблдора, в котором Драко был не врагом, а фигурой, которую пытались спасти любой ценой. Гермиона слушала молча. Её догадки, слова Драко, поведение Снегга — всё наконец слилось в единую, пугающе четкую картину. Снегг не был предателем. Он был самым верным человеком Дамблдора. Но затем голос Гарри изменился. В нём появилась странная, стеклянная нота, которой не было, когда он говорил о Драко или Снегге. — Было последнее воспоминание, — тихо произнес он. — Разговор Дамблдора и Снегга. Северус был в ярости. Гарри сглотнул, голос его стал глухим, будто чужим: — «Я шпионил ради вас, лгал ради вас, подвергал себя смертельной опасности… И думал, что делаю всё это, чтобы сохранить жизнь сыну Лили». Он на секунду замолчал, и Гермиона увидела, как у него дрогнули губы. — «А теперь вы говорите мне, что растили его как свинью для убоя…» Гарри поднял на неё глаза. Гермиона напряглась. Интуиция — та самая, что спасала их годами, — вдруг взвыла сиреной. Холодок медленно пополз вдоль позвоночника. — Снегг знал это. И всё равно защищал меня. В его взгляде не было слез — только страшная, пустая усталость человека, который уже увидел свой конец. — В ту ночь, когда Тот-кого-нельзя-называть пытался убить меня… его душа была слишком нестабильна. Она раскололась. И осколок… зацепился за единственное живое существо в комнате. Гермиона замерла. Её мозг, её острый ум сейчас сработал против неё, мгновенно выстроив логическую цепочку, от которой хотелось кричать. Змеиный язык. Связь разумов. Боль в шраме. Часть души. — Нет… — выдохнула она едва слышно, качая головой. — Да, Гермиона, — Гарри коснулся шрама на лбу. — Я — седьмой крестраж. Тот, который он не планировал создавать. Воздух в комнате исчез. — Но… — голос сорвался, она зажала рот рукой, давя рыдание. — Но, чтобы убить его… нужно уничтожить все части. Гарри молчал. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было подтверждение самого страшного кошмара. — Значит… — слёзы хлынули из глаз, горячие, неудержимые. — Значит, ты должен… Она не смогла произнести это слово. Умереть. Гарри горько усмехнулся — по-детски, беспомощно. — Дамблдор сказал Снеггу: «Мальчик должен умереть. И сделать это должен сам Тёмный Лорд». Только тогда он станет смертным…И... Гермиона бросилась к нему. Она врезалась в него, обхватила руками так крепко, словно пыталась физически удержать его душу в теле, не дать ей уйти. — Нет! Мы придумаем что-то! Гарри, нет! Мы найдем другой способ! Этого не может быть! Он обнял её в ответ, уткнувшись носом ей в макушку. Она чувствовала, как дрожит его рука на её спине — едва, но ощутимо. Он хотел сказать что-то ещё. Она видела это. Как всегда, когда Гарри стоял на краю правды, но не решался переступить. Но он промолчал. Может, думал, что это неважно. А может — что у них просто больше нет времени на слова. — Ох, Гарри… — рыдала она ему в плечо. Он выдохнул — тяжело, с хрипом, будто наконец позволил себе признать, что устал быть сильным. И комната стала тише. Тише, чем в те дни, когда они думали, что победа близко. Это была тишина эшафота.

***

Гермиона долго сидела на краю кровати, глядя на спящего Гарри. Она осторожно коснулась тыльной стороной ладони его лба — кожа была холодной. Но перед глазами всё ещё стоял его взгляд: уставший, потухший, какой бывает у человека, принявшего неизбежное. Он явно рассказал не всё. Она чувствовала это так же отчётливо, как пульс под собственными пальцами. Но расспрашивать сейчас… бессмысленно. Ему и так слишком тяжело. Она бесшумно поднялась, чтобы не разбудить его, и направилась в душ. Холодная вода помогла привести мысли в порядок лишь отчасти; внутри всё ещё дрожало — от услышанного, от страшных догадок и от того, что сейчас творилось в душе Гарри. Но она заставила себя собраться. Сейчас нельзя раскисать. Не сегодня. Переодевшись, она спустилась вниз. Гостиная была почти переполнена — казалось, весь Отряд собрался тут: шумный, разноцветный, голодный и взволнованный. Только Гарри отсутствовал: он спал наверху, будто наконец позволив себе хотя бы пару часов мира. Гермиона заметила Рона — он стоял в стороне, бледный, задумчивый. Она уже сделала шаг к нему, когда кто-то ухватил её за локоть. Кэти. — Гермиона, Айрон скоро спустится! Мы все готовы. Фред и Джордж… — она понизила голос до испуганного шёпота, — сказали, что приготовили сюрприз. — О, нет… — простонала Гермиона. Она обвела взглядом комнату и сразу увидела подозрительную картину: Джордж стоял возле камина и тихо хихикал с Ли Джорданом. Фред сидел за столом, потирая руки и поглядывая на брата так, будто тот держал в кармане ключ от чего-то взрывоопасного. Гермиона решительно подошла к ним. — Так, — сказала она, уперев руки в бока. — Что вы задумали? — О чём ты, Гермиона? — невинно улыбнулся Ли. — Вы прекрасно понимаете, о чём. Если вы испортите день рождения Айрона… — То что? — вмешался Джордж, ухмыляясь. — Накажешь нас? Гермиона выпрямилась, подбородок взлетел вверх с такой грацией и угрозой, что даже портрет Финеаса Найджелуса на стене, будь он здесь, умилился бы. — Поверьте, лучше меня не злить. Я найду на вас управу. Это предупреждение. — Да расслабься ты, Гермиона, — махнул рукой Фред. — Пара хлопушек — и всё. — Иногда я думаю, что вы застряли в возрасте девяти лет, — вздохнула она и развернулась. На кухне она облегчённо выдохнула — торт был на месте. Аккуратно достала его, взмахнула палочкой, и на поверхности появилась свеча с мерцающим огоньком. Кэти влетела на кухню: — Гермиона! Он уже спустился! — Несу, несу… Гермиона взяла торт, нацепила на лицо самую светлую улыбку, на которую была способна, и вышла в гостиную. Айрон сидел за столом в ожидании завтрака — слегка растрёпанный, сонный, совершенно не подозревающий ничего. Комната мгновенно замолчала, словно вдохнула. Гермиона первой начала петь: «С днём рождения тебя!» К ней тут же присоединились остальные — кто громко, кто фальшиво, кто со смехом. Айрон поднял глаза — удивлённые, растерянные. Смущённая улыбка тронула его губы. Он явно не привык к тому, что центр внимания может быть… приятным. Гермиона поставила перед ним торт. — Загадай желание и задуй свечку. Он взглянул на неё, на торт, крепче сжал губы — и в один миг задул огонёк. И ровно в эту секунду грянуло. Хлопушки взорвались над головами, осыпав всех золотыми блёстками; Гермиона едва успела взмахнуть палочкой, защищая торт от сверкающего дождя. Айрон оказался облеплен блёстками с макушки до ботинок — выглядел как ожившая фея в боевом наряде. Следом под потолком развернулся фейерверк, и по комнате закружили крошечные птицы из огненной пыли. Фред, Джордж и Ли хохотали до икоты — их смех заглушал даже хлопки и восторженные визги девочек. Гермиона призвала из своей комнаты подарок и протянула Айрону. Он принял его, коротко кивнув — по-мужски сдержанно, но глаза блеснули благодарностью. Кэти чмокнула его в щёку, положила свой подарок рядом. Полумна принесла коробочку, украшенную перьями, потом подоспели остальные. Гермиона сняла защитные чары с торта, и все с шумом начали рассаживаться. — Между прочим, — объявил Джордж, потирая ладони, — Гермиона потратила на этот торт все ягоды. Так что давай уже режь, Айрон, мы голодные как фестралы. Гермиона рассмеялась — и случайно зацепила взглядом Рона. Смех застрял в горле. Он всё ещё стоял у стены, бледный, словно изваяние. Лаванда что-то шептала ему на ухо, пытаясь отвлечь, но он даже не кивал. Он был здесь телом, но мыслями — где-то очень далеко. Лаванда уже успела занять место за столом, а Гермиона направилась к Рону. Он стоял особняком, едва освещённый косыми солнечными лучами из окна, будто намеренно выбрал себе тень, чтобы шум и смех вокруг проходили мимо. В его руках медленно перекатывалась конфета — но он даже не пытался её развернуть. Пальцы двигались автоматически, как если бы они держали не сладость, а мысль, от которой он никак не мог избавиться. Лицо Рона было бледным, под глазами залегли тени, взгляд — тусклым, обеспокоенным. Он казался человеком, который всю ночь ходил по самому краю пропасти, и только под утро отступил — но пропасть осталась внутри. — Рон? — тихо позвала Гермиона, боясь разрушить то хрупкое оцепенение, в котором он застыл. Он поднял голову так резко, что Гермиона вздрогнула. Глаза его были красноватыми, словно он либо не моргал слишком долго, либо ночью долго смотрел в одну точку. Рон попытался улыбнуться — но губы лишь болезненно скривились. — Гермиона… — только и сказал он, будто не знал, что именно сказать дальше. За их спинами продолжал гудеть зал: хлопки, смех, разговоры, свистящие огненные птички, которые Фред с Джорджем всё ещё не убрали. Всё это звучало так далеко, будто происходило за стенкой другого, более лёгкого, более живого мира. Гермиона подошла ближе, почти вплотную, понижая голос: — Рон. Что случилось? Он сглотнул. Отвёл взгляд. Сжал конфету так, будто она могла дать ответ. — Ничего… — выдавил наконец, но голос дрогнул, точно натянутая нить. — Просто… ночь тяжёлая. Гермиона сжала губы. Её настораживало всё — его лицо, голос, избегание взгляда, то, как он держит себя, будто боится рассыпаться. — Гарри успел тебе всё рассказать, да? — спросила она. — Да. — Рон кивнул. — Когда он вернулся. Значит, они тоже знали. И узнали раньше неё. Гермиона вдохнула глубже. — Пойдём на улицу, — мягко сказала она. — Здесь слишком шумно. Рон кивнул почти с облегчением.

***

В саду было тихо. Утро ещё не до конца рассеяло ночную прохладу, трава серебрилась от росы, а воздух пах чем-то спокойным, безмятежным — совершенно чужим для той тяжести, что нависла над ними. Они дошли до скамьи — той самой, где Гермиона провела столько часов над картами и отчётами, — и опустились на неё. Рон молчал. Он наклонился вперёд, уперев локти в колени. В его пальцах всё ещё была зажата та самая конфета — он сминал её обёртку, даже не замечая этого. — Гермиона… — голос его стал почти шёпотом. — Если Снегг… если всё, что он показал Гарри, правда… значит… Он не смог закончить. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё стянулось. — Этого не будет, — быстро сказала она. — Мы найдём способ. Мы победим его иначе. — Я думал… — Рон провёл ладонью по лицу. — Что, Гарри… скажет, что это ошибка. Что Снегг лжёт. Что это ловушка. Что всё не так. А он… просто молчал. Гермиона сжала руки в кулаки. Она слишком хорошо знала, что значит когда Гарри «молчит». Это значит — он верит. — Рон, — сказала она, — скажи мне… где вы были весь день? Я знаю, что вы ушли почти на рассвете. Он замялся. Отвёл взгляд, будто трава перед ним вдруг стала куда интереснее. — Рон… — её голос стал твёрдым. — Это связано с Драко? Он заёрзал, как будто скамья стала слишком жёсткой. Плечи поднялись, сжались. — Может… — пробормотал он, — может лучше Гарри расскажет… Гермиона медленно выпрямилась. В голосе её не было угрозы — только решимость. — Говори. Рон медленно вздохнул — как человек, который знает: путь назад перекрыт. — Мы виделись с Забини и Ноттом. Гермиона замерла — словно воздух вокруг стал гуще. — Что? — спросила она. — Зачем? — Обсуждали планы Пожирателей. — А где был Драко? Рон болезненно поморщился. — Гермиона… — произнёс он неуверенно. — Пусть потом Гарри… — Нет. — Её голос стал твёрдым как стекло. — Сейчас. Рон закрыл глаза на одну короткую секунду. — Ладно. — Он выдохнул, и будто что-то внутри него осело. — Произошло кое-что. Но он цел, — поспешно добавил он, увидев, как она напряглась всем телом. Гермиона почувствовала, как сердце болезненно рванулось. — Рассказывай. Рон кивнул. — Забини и Нотт рассказали нам всё о нём. И о том бале. О том, что устроил Орден. О том, что он сам… делал. Гермиона прикрыла рот рукой. Боль в груди стала почти физической. — Это не всё, — добавил Рон. Она замерла. — Малфой убил Нагайну. — Что?! — звучало это почти как крик. — Он взял меч из твоей сумки. Они потом… договорились с Гарри. У Гермионы затряслись колени. Она провела руками по волосам, сбив кудри, пытаясь дышать. — Он цел, — повторил Рон, — Даже не ранен... И ещё…он, кажется, убил Беллатрису. По крайней мере, она мертва — Блейз проверил. Гермиона резко вскочила. Воздуха вдруг стало мало; она прижала ладонь к груди. — Ты понимаешь, что это значит?! — её голос дрожал. — Тёмный Лорд… он… он… — Думаю, он не узнает, — сказал Рон, стараясь говорить спокойно. — Нагайну он убил в Малфой-мэноре. Но тела Беллатрисы и змеи нашли в её особняке Лестрейнджей. Беллатриса была тоже в Малфой-Мэноре в тот момент, когда он убил Нагайну. Блейз думает… она застала его. И ему пришлось сражаться. По следам всё похоже на атаку Ордена. Всё… подстроено. Очень аккуратно. — Он бы так не сделал, — прошептала она, отказываясь верить. — Он знает последствия… — Гермиона, — тихо перебил Рон, — хуже уже некуда. Всё давно вышло за рамки. Она опустилась обратно, закрыла лицо руками, потом медленно опустила их. — Как Снегг оказался в этом всём? — спросила она. — Его вызвал Забини. И он пришёл. И всё рассказал Гарри. Гермиона подняла глаза — напряжённые, блестящие, но полные решимости. — Я должна увидеть Драко. Сегодня. Она уже поднялась, но Рон резко схватил её за руку. — Гермиона… — сказал он тихо, охрипшим голосом. — Он… залёг на дно. И… какое-то время ты не увидишься с ним. Рон смотрел ей в глаза, и Гермиона вдруг поняла: он лжёт. Не во всем, но в самом главном. В его взгляде плескался виноватый, тяжелый страх. — Рон, — прошептала она, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Что ты мне не договариваешь?