Обсидиановое сердце

Запах ладана и цветущей под окном лаванды стоял в гостевой спальне Мэнора густой, вязкой пеленой. Он въедался в кожу, оседал на языке горьковатым привкусом, забирался глубоко в лёгкие — и от этого приторного, почти монастырского спокойствия Гермиону начинало мутить. Воздух здесь был слишком чистым, слишком ухоженным и непростительно безмятежным для того чудовищного кошмара, который разворачивался вокруг. Она совершенно не находила себе места. То подходила к высокому окну, где тяжелые, расшитые серебром изумрудные шторы глушили дневной свет, оставляя лишь узкую полоску серого, равнодушного неба. То снова начинала мерить шагами комнату — от массивной кровати с балдахином к темному зеву камина, от камина — к запертой двери. Её шаги бесшумно тонули в мягком персидском ковре, но в собственной голове они отдавались гулким, ритмичным стуком, похожим на удары кулаком по железной решетке. Птица в золотой клетке. Именно так она себя ощущала. Осознать и принять то, что её ждет, было физически невозможно. Сама мысль о том, что Волан-де-Морт лично собирается увезти её из страны — сделать её и её нерожденного ребёнка своим личным инструментом, бесконечным источником энергии, живым оружием — казалась чем-то настолько запредельно больным, что разум просто отказывался фиксировать это как реальность. Но реальность никуда не исчезала. Она мерзко ощущалась в каждом приглушенном шорохе за массивной дверью. В каждом тяжелом шаге своры егерей, патрулирующих коридор. Но еще страшнее было другое. Она слишком хорошо знала своих друзей. Она знала Гарри. И она знала Драко. Если они ворвутся сюда — а они, видит Мерлин, наверняка уже готовят безрассудный план спасения — большой крови не избежать. Древнее поместье превратится в кровавую мясорубку. И тогда в этих стенах погибнут не только Пожиратели Смерти. Гермиона резко остановилась посреди комнаты, инстинктивно прижимая дрожащую ладонь к животу. Нет. Этому не бывать. Она должна найти способ уйти сама. Сбежать, выскользнуть из-под их носа. Не только ради собственного спасения, но ради них всех. И сделать это нужно вместе с Нарциссой. Миссис Малфой заходила к ней несколько раз в течение этого бесконечно долгого дня. Всегда безупречно спокойная. Собранная. Ледяная. Она коротко сообщила, что передача ключей и бумаг от хранилища Лестрейнджей в банке прошла успешно. Что гоблины, хвала небесам, либо действительно не заметили замены древней Чаши на искусную подделку, либо, что более вероятно, предпочли сделать вид, что не заметили. О том, какую именно цену она заплатила старому гоблину, согласившемуся помочь им тогда, перед ограблением, Нарцисса говорить наотрез отказалась. В её голосе прозвучало нечто такое надломленное, что Гермиона не посмела настаивать на подробностях. Цена была непомерно высокой. Это читалось между строк. Но когда Снегг и Люциус рассказали Нарциссе о том, что произошло утром в главной гостиной — о небывалой магии её нерожденного внука и о страшных словах немецкой ученой Лидии — в леди Малфой что-то необратимо сломалось. И одновременно выковалось заново. Она стала еще тише. И, казалось, начала излучать абсолютный, пронизывающий арктический холод по отношению к собственному мужу. — Я живу на этом свете только ради своего сына, — сказала она во время одного из визитов, глядя тусклым взглядом куда-то сквозь Гермиону. — И я готова абсолютно на всё ради Драко. — Она выдержала тяжелую паузу и добавила с нажимом: — А теперь — и ради его ребенка. Моего внука. Тогда Гермиона, набравшись смелости, выложила ей всё. Она рассказала, что Драко шел на эти жертвы только ради неё. Ради спасения семьи. Ради того, чтобы вырвать родителей из-под удушающей власти Тёмного Лорда. Что он отчаянно пытался спрятать их, рискуя собственной жизнью, помогая Ордену втайне ото всех. Что он никогда не хотел этой войны. Нарцисса слушала молча. Она не проронила ни слезинки. Но в её выцветших светлых глазах плескалась такая глубокая, оглушающая боль, что Гермионе стало физически тяжело выдерживать этот взгляд. Вскоре Нарцисса ушла, вновь оставив её один на один с давящей тишиной гостевой спальни. Гермиона села на край кровати, обхватив плечи руками. Она до сих пор не могла понять, жаль ли ей Нарциссу. Она не могла до конца постичь логику этой женщины. Если бы Гермиона сама оказалась в подобной ситуации, она бы никогда, ни при каких обстоятельствах не склонила голову перед Волан-де-Мортом. Никогда бы не стала искать компромиссы с чудовищем ради сохранения статуса. И всё же... Война безжалостно стирала границы. Мир давно перестал делиться на понятные черные и белые цвета, превратившись в вязкую серую грязь. Гермиона сделала глубокий, судорожный вдох. Нет. Она больше не позволит страху парализовать себя. Гарри не боится. И она не будет. Хуже, чем сейчас, уже вряд ли может быть. Даже если этот план провалится, даже если ей придется покинуть страну в компании этого молодого, красноглазого монстра — она найдет выход. Она найдет способ уничтожить его изнутри. Избавиться от него, от этой жуткой девчонки Лидии, от всех их новых европейских лабораторий. Даже если ради этого ей придется действовать в полном одиночестве. К вечеру моральное истощение взяло верх, и Гермиону сморил тяжелый, липкий сон. Она проснулась оттого, что кто-то осторожно, почти невесомо постучал в массивную дверь. — Войдите, — хрипло, со сна отозвалась она, садясь на постели. В комнату бесшумно скользнула Нарцисса. — Простите, мисс Грейнджер, я вас разбудила? — её голос звучал тише обычного. — Нет... я как раз проснулась. Гермиона моргнула, сгоняя остатки сна, и заметила, что Нарцисса бережно прижимает к груди большую, плотную книгу в темно-зеленом бархатном переплете. Леди Малфой подошла к кровати и опустилась на самый край, машинально, с какой-то щемящей нежностью поглаживая обложку тонкими пальцами, словно проверяя, не исчезло ли её сокровище. — Я... очень хочу сохранить этот альбом, мисс Грейнджер, — тихо призналась она, впервые посмотрев Гермионе прямо в глаза без привычной аристократической надменности. — Я уже собрала кое-какие вещи. Мы попробуем уйти. Завтра. Сердце Гермионы болезненно пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. — Но... Тёмный Лорд ведь убьет вашего мужа, как только обнаружит пропажу... — вырвалось у неё. — Он пойдет с нами, — непререкаемым тоном отрезала Нарцисса. В её глазах мелькнула сталь. — Я еще не говорила с ним об этом. Но он пойдет. Он обязан исправить то, что натворил. — Как вы собираетесь обойти охрану? — Гермиона подалась вперед, понизив голос до шепота. — Весь коридор кишит егерями. Их слишком много. — Завтра утром вы спуститесь к нам на завтрак, — начала чеканить план Нарцисса. — Сразу после трапезы я под благовидным предлогом выведу вас на прогулку. Нам нужно лишь миновать патрули и дойти до стеклянной оранжереи. Там спрятан портключ. Защитные антитрансгрессионные чары поместья в той части всегда были намеренно ослаблены — Люциус лично настраивал их так для удобной поставки редких магических растений. Через каминную сеть нам, разумеется, не выбраться. Но через сад — это наш единственный шанс. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает горячий, колючий комок слёз благодарности. — Спасибо... — только и смогла выдохнуть она. Нарцисса опустила взгляд на бархатный альбом, который всё ещё крепко держала в руках. Заметив, что девушка неотрывно смотрит на фолиант, леди Малфой на секунду заколебалась. А затем, словно приняв какое-то важное внутреннее решение, медленно протянула книгу Гермионе. Гермиона с замиранием сердца, почти благоговейно приняла тяжелый альбом. Она поудобнее устроилась на подушках и, затаив дыхание, откинула плотную зеленую обложку. Мягкая, искренняя улыбка тронула её губы сама собой. Это был личный фотоальбом Драко Люциуса Малфоя. Первая страница была выполнена из плотной бумаги глубокого изумрудного цвета, украшенной тончайшей серебряной каймой. Сама колдография была вклеена чуть неровно, с легким скосом — будто молодая Нарцисса так торопилась сохранить этот хрупкий момент, пока её сын еще был достаточно мал, чтобы не устраивать истерик из-за обилия фамильных кружев. На живом снимке крошечный младенец утопал в огромной подушке цвета слоновой кости. Роскошное, невероятно длинное крестильное платье было аккуратно разложено вокруг его крошечного тельца, напоминая лепестки слишком тщательно, почти неестественно расправленного экзотического цветка. Ткань на колдографии едва заметно колыхалась — магия снимка жила своей тихой, вечной жизнью. Светлый, почти белый пушок на голове младенца сливался с шелком подушки. Малыш на снимке недовольно хмурил безбровый лоб, смешно поджимал губы и сурово стискивал крошечный кулачок, всем своим видом показывая, что уже тогда считал этот мир обязанным соответствовать его высоким ожиданиям. На заднем плане чья-то рука, затянутая в дорогую мужскую перчатку, педантично поправляла подол платья. С другой стороны в кадр влезала изящная женская ладонь, смахивающая с кружев невидимую пылинку. Вдруг малыш на снимке приоткрыл глаза. Светло-серые. Не по-детски серьезные. Он посмотрел прямо в объектив — так пронзительно, словно уже тогда подозревал, что всю оставшуюся жизнь его будут строго оценивать по малфоевским стандартам. А потом он просто зевнул. Совершенно обыкновенно, широко и беззащитно. Сердце Гермионы сладко и болезненно сжалось от нежности. Она очень осторожно, боясь повредить хрупкую бумагу, перевернула страницу. Маленький Драко, которому на вид было не больше года, сидел на пушистом ковре в светлом бархатном костюмчике. В его пухлых ручках была зажата миниатюрная, игрушечная метла. Она лениво, нехотя подпрыгивала над ворсом ковра, но категорически отказывалась взлетать выше. Драко на снимке сердито хмурился, бросал возмущенные взгляды в сторону взрослого, оставшегося за кадром, и снова упрямо дергал древко. С тем самым, до боли знакомым выражением на лице. Выражением человека, который патологически не привык проигрывать. Даже если его соперником выступает упрямый предмет игрушечной мебели. Гермиона невольно рассмеялась в тишине комнаты. Дальше был трехлетний Драко, гордо сжимающий в руке белое павлинье перо, которое было размером почти с него самого. Вздернутый нос, упрямый взгляд и абсолютная, непоколебимая уверенность в своем праве владеть этой пушистой добычей. Пятилетний наследник рода сидит за крошечным, но массивным письменным столом из красного дерева. С кончика пера капают чернила, пачкая пергамент, но заколдованное перо само возвращается к его испачканным пальцам. Он сидит с неестественно прямой спиной. Слишком правильно для обычного ребенка. Уже тогда его учили держать лицо. Шестилетний Драко — затянут в строгий черный костюм, стоит среди высоких гостей в бальном зале Мэнора. Подбородок высоко приподнят. На губах играет та самая, фирменная малфоевская ухмылка превосходства. И, наконец, колдография, сделанная летом перед их первым курсом. Драко стоит на широких мраморных ступенях родного Мэнора. Люциус, возвышающийся позади, по-хозяйски кладет руку на плечо сына — жест слишком ровный, слишком тяжелый, кричащий о тотальном контроле. Улыбка на лице одиннадцатилетнего Драко выглядит выученной, почти безупречной копией отцовской. Но на какую-то неуловимую долю секунды — магия колдографии позволяет заметить эту слабость — мальчик моргает и едва заметно, с раздражением закатывает глаза. Искренне. Почти по-детски бунтуя против этой идеальной картинки. Гермиона задержала взгляд на этом снимке гораздо дольше, чем собиралась, чувствуя, как влага снова застилает глаза. Гермиона продолжала медленно, почти с благоговением переворачивать тяжелые бархатные страницы. Драко рос на её глазах. Третий курс — с той самой фирменной надменной ухмылкой и сверкающим значком Слизерина на груди. Четвертый — Святочный бал, строгая парадная мантия, неприступный вид и уже появившийся в глазах холод. Пятый курс, где его взгляд стал жестким, а тени залегли под глазами слишком глубоко для шестнадцатилетнего подростка. А затем колдографии резко обрывались. Гермиона перевернула лист, ожидая увидеть продолжение, но дальше были лишь пустые, девственно-чистые страницы темно-зеленого плотного картона. Будто детство и юность закончились в один миг, безжалостно оборванные войной, Темной меткой и страхом. Будто для семейной хроники Малфоев больше не осталось ни одного светлого момента, достойного того, чтобы запечатлеть его на память. Гермиона замерла. Она дрожащей рукой провела по гладкой, безжизненной поверхности пустой страницы. В тишине комнаты раздался тихий, сдавленный всхлип, который она не смогла удержать. Она попыталась сморгнуть подступившие слезы, но одна всё же сорвалась, разбившись о зеленую бумагу крошечным темным пятном. Закрыть альбом оказалось невыносимо трудно. Словно, захлопывая его, она прощалась с тем мальчиком, которым Драко мог бы стать, если бы этот мир не был так жесток. Ей потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы сомкнуть тяжелую обложку. Гермиона бережно, двумя руками передала увесистую книгу обратно Нарциссе. Сглотнув вставший в горле ком, она с огромным трудом заставила себя поднять покрасневшие глаза и встретиться с пронзительным взглядом миссис Малфой. — Завтра, мисс Грейнджер, — почти беззвучно, но с непоколебимой уверенностью произнесла Нарцисса, прижимая альбом к груди, как величайшую святыню. — А что... — голос Гермионы дрогнул, она нервно облизала пересохшие губы. — Что, если Драко придет за мной? Он и мои друзья... А нас здесь не будет. И... Тёмный Лорд будет тут. Их нужно предупредить… — Северус предупредит, — голос Нарциссы прозвучал на удивление мягко и успокаивающе. — Я сказала ему о своем плане. И он... он отправился к мистеру Поттеру. Гермиона затаила дыхание. Она долго, не отрываясь, смотрела в уставшее, лишенное привычной аристократической маски лицо Нарциссы, видя перед собой уже не неприступную леди Малфой, а просто отчаявшуюся женщину. В её глазах читалась абсолютная, непоколебимая готовность матери пойти ва-банк ради спасения семьи. Наконец, Гермиона медленно, с облегчением кивнула.

***

Гермиона долго лежала неподвижно, глядя в темный бархатный полог кровати. Её ладони инстинктивно, защитным жестом покоились на животе. Она проснулась совсем недавно, и первые несколько секунд спасительной иллюзии безжалостно разбились о реальность: всё произошедшее не было дурным сном. Тишина гостевой спальни Мэнора давила на барабанные перепонки. В этой тишине мысли текли медленно, тяжело, цепляясь за странную, пугающую непредсказуемость человеческой судьбы. Когда-то давно, в той, прошлой жизни, она мечтала поскорее вырасти. Стать независимой, абсолютно самостоятельной. Ей отчаянно хотелось доказать — и прежде всего самой себе, — что в этом мире всего можно достичь упорным, настойчивым, кристально честным и по-гриффиндорски упрямым трудом. Её разум всегда жаждал нового. Любая сложная тема, любая древняя загадка или необъяснимое явление становились для неё вызовом. Гермиона физически не могла отступить, пока не разберет проблему до самого основания, не докопается до её истинной сути. Слепое непонимание раздражало её куда сильнее, чем открытая несправедливость. Из-за этого в обычной магловской школе её сторонились. Она была объективно умнее сверстников. Гермиона никогда не считала это поводом для гордости — скорее, сухой констатацией факта. Порой ей казалось, что она понимает суть вещей глубже, чем некоторые из преподавателей. Но этот острый ум не делал её счастливой. Напротив — он возводил вокруг неё невидимую стену, глухо изолируя от остального мира. Родителям с ней приходилось нелегко. Она задавала слишком много вопросов, требуя на них исчерпывающих ответов. Она видела логические несостыковки там, где взрослые предпочитали тактично отводить взгляд. В конце концов, ради их спокойствия, они заключили негласный договор. Гермиона будет стараться не выделяться. Не будет тянуть руку на каждом уроке. Не будет исправлять учителей, задевая их авторитет. Это далось ей почти мучительно. Притворяться кем-то обычным, усредненным оказалось куда сложнее, чем просто быть собой. И всё же где-то глубоко внутри всегда пульсировало тихое, упрямое осознание: она не такая, как остальные. Не лучше и не хуже — просто... иная. И когда в их гостиную шагнул странный пожилой мужчина в пурпурной мантии и остроконечной шляпе, спокойно сообщивший, что она — волшебница, Гермиона не испытала шока. Скорее — волну абсолютного, пьянящего облегчения. Мир маглов к тому моменту уже казался ей прочитанной от корки до корки книгой, страницы которой она перелистала слишком рано. А теперь перед ней вдруг с треском распахнулась новая дверь — в мир неизведанный, живой, пульсирующий древними тайнами. Волшебство. Словно ожившая сказка, в лабиринтах которой она так любила теряться в раннем детстве. С тех пор прошло столько лет, вместивших в себя целую жизнь. И теперь, сидя пленницей в роскошной комнате своего злейшего врага, она поймала себя на парадоксальной мысли: совершенно неважно, в каком именно мире ты живешь — в сугубо рациональном магловском или в непредсказуемом магическом. Правила везде одинаковы. В каждом из миров есть абсолютный свет и непроглядная тьма. В каждой истории неизменно присутствует герой. Есть свой злодей. Есть огнедышащий дракон. Есть принцесса. И обязательно есть тот, кто оказывается наглухо заперт в высокой башне. Сказки. Когда-то, опираясь на логику, она считала их лишь наивными детскими выдумками. Удобными, простыми схемами для воспитания морали. Но сейчас... Сейчас ей отчетливо казалось, что сказки — это вовсе не выдумка. Это чья-то реальная, истекающая кровью история, пережитая кем-то очень давно. История, которая имеет свойство повторяться вновь и вновь, двигаясь по спирали. Раз в поколение. Раз в жестокий век. Обязательно появляется тот, кто маниакально жаждет прогнуть этот мир под себя. Тот, кто искренне считает себя выше человеческих законов, выше морали, выше самой смерти. И в противовес ему всегда появляется тот, кто вынужден встать по другую сторону баррикад. Иногда — ведомый собственным благородством и свободной волей. А иногда — просто потому, что иного выбора не существует. Но между ними всегда оказывается кто-то третий. Тот, кто никогда не планировал становиться ни спасенной принцессой, ни сакральной жертвой, ни символом сопротивления. Гермиона медленно, тяжело подняла глаза, вглядываясь в полумрак спальни. Она никогда не мечтала примерить на себя мантию героини. Ей до одури хотелось быть просто ученой. Исследовательницей. Женщиной, которая меняет этот мир к лучшему силой фундаментальных знаний, а не взмахом окровавленного меча. Но мир слишком редко интересуется нашими планами на жизнь. Он просто ставит перед свершившимся фактом. Она вспомнила Гарри. Его упрямую, тихую решимость, спрятанную за стеклами очков. Его липкий страх, который он, как истинный гриффиндорец, никогда не позволял себе показать окружающим. Он ведь тоже не хотел быть Избранным. Но стал им. Драко Малфой никогда не хотел быть Пожирателем Смерти, слепым орудием в руках психопата. Но оказался им. А она никогда не хотела оказаться в когтистых лапах чудовища, вынашивая в себе невозможную магию. Но оказалась. Гермиона вновь осторожно провела прохладной ладонью по животу. Если старые сказки и правда имеют свойство повторяться — то, возможно, они делают это вовсе не для того, чтобы в финале торжествовало зло. В каждой легенде дракон кажется абсолютно бессмертным и непобедимым. Ровно до тех пор, пока его не обезглавливают. Она тихо, прерывисто выдохнула, чувствуя, как внутри зарождается стальная решимость. Настоящие сказки — они не про хрупких принцесс, ждущих спасения. Они про тяжелый, осознанный выбор. И если судьба распорядилась так, что именно ей придется стать той, кто перехитрит и уничтожит дракона прямо изнутри его собственной, неприступной башни — она сделает это. Не ради красивой роли в учебниках истории. Не ради посмертной легенды. Она сделает это ради своего ребенка. Ради Гарри, Рона и Драко, которые прямо сейчас сходят с ума снаружи, готовясь к решающей битве. И ради того хрупкого мира, в котором когда-нибудь дети снова будут читать сказки на ночь — и искренне верить, что абсолютное зло в них всегда проигрывает. Из глубоких размышлений Гермиону безжалостно вырвал грохот распахнувшейся двери. Егерь ворвался в спальню без малейшего стука, словно намеренно желая напомнить: никакие философские мысли, никакие красивые сказки и надежды не способны отменить жестокую, осязаемую реальность. — Вставай, девчонка, — прохрипел он. В его мутных глазах читалось ленивое, садистское презрение. — Лорд Малфой и его супруга ждут тебя в обеденном зале. Гермиона вскочила с кровати так резко, что перед глазами на секунду вспыхнули черные точки, а комнату повело в сторону. Вот оно. Завтрак. Последний в этом проклятом доме. Если всё пойдет по плану Нарциссы, совсем скоро Малфой-Мэнор останется позади — навсегда. Она быстро натянула свои старые, заляпанные грязью кеды, машинально отметив, насколько чужеродно и нелепо эта магловская обувь смотрится на фоне роскошного персидского ковра. Егерь грузно переминался в дверном проеме, неотрывно наблюдая за ней, будто всерьез опасался, что пленница растворится в воздухе или просочится сквозь каменные стены. В полумраке коридора её уже поджидали двое охранников. Их сальные, цепкие взгляды скользнули по её фигуре с тем специфическим выражением, с каким мародеры оценивают дорогую вещь, временно оставленную без присмотра хозяина. Гермиона расправила плечи, высоко вздернула подбородок и молча пошла вперед. Ступени парадной мраморной лестницы казались сегодня неестественно высокими, а ноги — налитыми свинцом. В просторном зале за неестественно длинным, полированным столом уже сидели мистер и миссис Малфой. Они расположились строго друг напротив друга, напоминая два ледяных полюса, между которыми искрило невидимое, но почти осязаемое высоковольтное напряжение. — Мисс Грейнджер, — мягко, но сдержанно произнесла Нарцисса, изящным жестом указывая на пустующий стул по правую руку от себя. Люциус, сидевший во главе стола, даже не соизволил поднять глаз от своей тарелки. — Выйдите, — хрипло, не оборачиваясь, бросил он егерям. Громилы неуверенно замялись, переглянувшись, но ослушаться хозяина дома не посмели. Тяжелые створки дверей глухо закрылись, отсекая их от коридора. Как только Гермиона опустилась на стул, перед ней с легким хлопком материализовалась изящная фарфоровая тарелка с овсяной кашей, щедро украшенной свежими лесными ягодами и ломтиками фруктов. Рядом появилась чашка ароматного чая, от которого поднимался тонкий, успокаивающий пар, и крошечная хрустальная розетка с золотистым медом. Роскошный, обманчиво мирный завтрак. Завтрак в компании врага, за считанные минуты до отчаянного побега. Они ели в абсолютной, звенящей тишине. Слышался лишь тихий звон серебряных приборов о тонкий фарфор. Гермиона механически подносила ложку ко рту, совершенно не чувствуя вкуса еды, словно жевала бумагу. Но она заставляла себя глотать каждую порцию. Ей критически нужны были силы. Никто не знал, что именно принесет им этот день. — План остается в силе, — едва слышно, одними губами прошептала Нарцисса, не поднимая глаз от своей чашки. И в этот самый момент Люциус всё-таки поднял на них тяжелый взгляд. Его тонкие аристократические губы презрительно поджались. Гермиона, почувствовав этот взгляд, медленно повернула к нему голову и выпрямила спину, встречая опасность лицом к лицу. — Мистер Малфой. Он лениво, с вызовом приподнял светлую бровь, словно удивляясь тому, что грязнокровка посмела заговорить за его столом. — Каким проклятьем вы ударили Тео? — её голос прозвучал ровно и четко, разрезая тишину зала. Нарцисса резко вскинула голову, её пальцы замерли на ручке чайной чашки. — Я не понимаю, о чем вы говорите, — холодно, с каменным лицом отозвался Люциус, возвращаясь к своему завтраку. — В Косом переулке. Когда вы напали на нас... и на Драко. Вы выпустили темное проклятие в Теодора Нотта. Что это было? — Гермиона подалась вперед, не отрывая от него пронзительного взгляда. — И... не приходило ли вам в голову, что в той суматохе вы могли попасть в собственного сына? Люциус замер. Его рука с серебряной вилкой остановилась на полпути ко рту. — Так значит, я всё-таки попал в мальчишку Нотта... — глухо пробормотал он, и в его ледяном голосе проскользнула нотка глухого раздражения. — А я целился в Уизли. Вилка в руке Гермионы с громким, резким стуком опустилась на край фарфоровой тарелки. — Люциус... — тихо выдохнула Нарцисса. В этом одном коротком слове, слетевшем с её побледневших губ, было больше первобытной материнской тревоги и ужаса, чем в любом истошном крике. — Он пытался убить друзей Драко. И мог убить самого Драко, — жестко констатировала Гермиона, глядя миссис Малфой в глаза, а затем снова переводя обвиняющий взгляд на Малфоя-старшего. — Что ты несешь, мерзкая девчонка?! — взорвался Люциус, с грохотом бросая приборы на стол. — Я пытался вернуть своего сына, а не убивать его! — Убивая его лучших друзей, вы искренне надеялись его вернуть? — её голос стал еще жестче, наполнившись металлом. — Ответьте на мой вопрос. Что это было за проклятие? Нарцисса очень медленно, словно во сне, повернула голову к мужу. В её глазах мелькнуло осознание. Она поняла. — У нас нет времени на эту бессмысленную перепалку, — резко бросил Люциус, отодвигая стул и порывисто поднимаясь на ноги. Ему явно было некомфортно под этим перекрестным огнем. Нарцисса поднялась следом, её лицо стало похоже на красивую посмертную маску. — Мне очень жаль Тео, — почти беззвучно произнесла она, опуская глаза на скатерть. — Он был по-настоящему хорошим другом для Драко. Она подняла на Гермиону пустой, выжженный взгляд. — Это древнее, родовое заклинание. Его создал прадед Люциуса. Оно не оставляет шансов. Оно убивает свою жертву медленно и невероятно мучительно, выжигая её изнутри. Гермиона почувствовала, как внутренности скрутило тугим узлом. Если бы не Драко, если бы не магия артефакта... Она глубоко вдохнула и твердо посмотрела на лорда Малфоя. — Тео жив. Люциус, уже сделавший шаг к выходу, резко обернулся. Его плащ взметнулся за спиной. — Это физически невозможно. Если проклятие моей семьи коснулось цели, оно неизбежно заберет его жизнь. Без исключений. — Видимо, вы не так уж умело им пользуетесь, мистер Малфой, — убийственно спокойно произнесла Гермиона. Она неторопливо поднялась из-за стола и с подчеркнуто аристократической аккуратностью промокнула губы тканевой салфеткой. Бледные щеки Люциуса мгновенно пошли красными пятнами гнева. — Да как ты смеешь... — Нет, — тихо, но властно перебила она, не давая ему договорить. — Я просто констатирую факт. Тео жив. А это значит, что либо вы непоправимо ошиблись в расчетах... либо в этом мире существует сила, которая гораздо мощнее вашей раздутой семейной гордыни. Нарцисса хранила абсолютное молчание. И впервые за всё это время в её взгляде, устремленном на мужа, читалось не просто глубочайшее разочарование. Там плескался чистый, неприкрытый страх. Люциус явно не намеревался продолжать этот унизительный для него разговор. Он направился к выходу быстрым, почти резким шагом, словно хотел физически отрезать себя от всего, что только что прозвучало за этим столом. Но у самой двустворчатой двери он остановился. На какое-то мгновение его высокая, напряженная фигура замерла на фоне холодного мрамора, напоминая надломленную статую. Затем он очень медленно обернулся. — Я делаю это ради тебя, Нарцисса. Помни это. В его голосе больше не было ни капли привычной малфоевской надменности. Ни фирменного яда. Ни векового высокомерия чистокровного лорда. Только бездонная, выедающая изнутри усталость. И что-то еще — нечто хрупкое, болезненное, пугающе человеческое. Нарцисса не ответила. Она даже не удостоила его взглядом, продолжая смотреть перед собой. И это ледяное, абсолютное молчание ударило по нему сильнее любого, даже самого изощренного проклятия. Гермиона отчетливо увидела, как в холодных серых глазах Люциуса мелькнуло нечто, до боли похожее на неподдельное горе. Настоящее, живое горе. Он любил её — теперь это стало кристально очевидно. Это читалось в том, как он слушал её, как уступал её ярости, как стоял сейчас у дверей, отчаянно ожидая хотя бы мимолетного взгляда в свою сторону. «Интересно, — пронеслась в голове Гермионы отстраненная мысль, — что же такое должно было окончательно сломаться внутри, чтобы сам Люциус Малфой начал беспрекословно подчиняться?»

***

Люциус молча распахнул перед ними тяжелые двери и пропустил женщин вперед. В этом жесте безупречного аристократического воспитания скользило горькое, немое признание собственного поражения. — Я выведу девчонку на улицу. Ей необходим свежий воздух, — быстро, тоном, не терпящим возражений, проговорила Нарцисса, обращаясь к егерям. Громилы уже сделали шаг вперед, намереваясь взять пленницу в кольцо и препроводить обратно в спальню. — Не хватало мне еще, чтобы она потеряла сознание прямо в коридорах моего дома. — Я прослежу за ними, — сухо добавил Люциус, отрезая егерям пути к отступлению, и безмолвной тенью двинулся следом за женой и Гермионой. Нарцисса нервничала. Гермиона, идущая на полшага позади, безошибочно определила это по тому, как миссис Малфой безостановочно теребила край своей тонкой шелковой перчатки, едва заметно, до побеления костяшек сжимая длинные пальцы. За завтраком она не проглотила ни куска. Они шли по бесконечно длинному, гулкому коридору к парадным дверям Мэнора. Нарисованные предки на стенах провожали их настороженными, подозрительными взглядами, перешептываясь в своих золоченых рамах. Где-то в глубине огромного дома глухо хлопнула дверь. В спертом воздухе висело колоссальное напряжение — густое, наэлектризованное, как за секунду до удара молнии. Гермиона затаила дыхание. Вот сейчас. Еще несколько десятков шагов — и этот проклятый, пропитанный темной магией дом навсегда останется позади. Она наконец-то увидит небо, не перечеркнутое свинцовыми переплетами витражных окон. Почувствует на лице свежий осенний ветер. А потом — свобода. Она увидит Драко. Гарри. Рона. Разрушенный дом? Плевать, его всегда можно отстроить заново по кирпичику. Главное — чтобы любимый человек и друзья были живы и рядом. Они подошли к выходу. Нарцисса уже потянулась изящной рукой к массивной кованой ручке. Но не успела даже коснуться холодного металла. Двери распахнулись сами собой, тяжело и неотвратимо. Яркий уличный свет резко хлынул внутрь холла — ослепительный, почти белый, режущий привыкшие к полумраку глаза. Гермиона инстинктивно зажмурилась, вскинув руку и прикрывая лицо от этой внезапной вспышки. Она услышала лишь приглушенный, сдавленный вздох Нарциссы. Звук абсолютного, парализующего животного ужаса. — Мой Лорд, — эхом раздался из-за спины голос Люциуса. Холодный. Обреченный. Почти безжизненный. Преодолевая резь в глазах, Гермиона заставила себя опустить руку и разомкнуть веки. Высокий силуэт, застывший на фоне слепящего света, постепенно обретал пугающе четкие очертания. Безупречно скроенный черный магловский костюм. Никакого развевающегося плаща. Идеально уложенные темные волосы. И лицо — слишком правильное, слишком молодое, слишком порочно-живое для того, кто по всем законам природы давным-давно не должен был существовать. Он плавно, по-кошачьи переступил порог Мэнора. И свет, лившийся с улицы, словно мгновенно потух, разбившись о его фигуру. Воздух в огромном холле в ту же секунду стал обжигающе ледяным, выкачивая кислород из легких. Гермиона отшатнулась назад. Сердце в груди сжалось так болезненно и резко, что на долю секунды ей показалось — оно просто остановится навсегда, не в силах качать застывшую в жилах кровь. Том Реддл смотрел прямо на неё. Его багровые глаза торжествующе мерцали в полумраке, а на идеальных губах медленно, лениво расплывалась едва заметная, предвкушающая улыбка.