Каузальная атрибуция

В школе я пыталась держаться беспечной. Как будто всё в порядке, как будто мысли не грызли изнутри. И рядом с Мисаки это получалось лучше всего. Она будто создаёт вокруг себя невидимый щит, куда мои тревоги просто не проходят. Когда прозвенел звонок на большую перемену, она даже не дала мне шанса что-то сказать. Её пальцы резко ухватили меня за рукав формы и потянули вперёд. – Скорее, а то не успеем!– голос у неё был громкий и звонкий, который легко пробивается сквозь шум коридоров. – Все самые вкусные булочки разберут! Мне ничего не оставалось, как бежать за ней, смеясь и лавируя между группами учеников. В столовой Мисаки сразу метнулась в сторону прилавка, оттолкнув двух парней, она смогла купить себе заветную булочку. Уже за столом, поставив локти на край стола, я с улыбкой покачала головой. – Ну и аппетит у тебя, – сказала я, наблюдая, как она уже разворачивает выпечку. – Тебя так легко осчастливить? – Путь к моему сердцу лежит через желудок. Так что, – она достаточно громко произнесла эти слова и повернулась к столику, где сидели парни, – запоминайте, джентльмены, эта информация вам пригодится. Я не выдержала и рассмеялась в голос. Пока она уплетала булочку, я вытянула ноги под столом и немного расслабилась. Мы болтали, смеялись, и всё было спокойно ровно до того момента, пока столовая внезапно не притихла. Мисаки перестала жевать и подняла брови. – Что там? Повернув голову, я застыла. В паре метров от нас стоял тот самый паренёк в очках, а рядом с ним уже всем известная компания. «Неужели снова?» – пронеслось у меня в голове. Парень стоял с подносом в руках, его пальцы судорожно сжимали пластиковый край. Он смотрел в тарелку, всем видом показывая, что его единственное желание это спокойно поесть. Но они не давали. Все делали вид, что заняты своим обедом, но я видела их взгляды, полные интереса. В глубине души каждый хотел знать, чем все закончиться. – Эй, очкарик, что, язык проглотил? – Один из них, коренастый, с плоским, невыразительным лицом, схватил парня за плечо. Тот дёрнулся от неожиданности, и поднос с грохотом полетел на пол. Несколько брызг угодили на чистые штанины другого хулигана. На его лице не было злости, только холодное раздражение, будто он увидел насекомое. Медленно шагнув вперед, он схватил тощего парня за волосы и дёрнул голову назад. Тот резко втянул воздух сквозь зубы, зашипев от боли, но не издал ни звука. Я почувствовала, как Мисаки рядом чуть напряглась. Она поджала губы и перестала играть ногой под столом. – Нехорошо получилось, – Главный, высокий и худой, говорил тихо, с улыбкой, не сулящей ничего хорошего. – Но мы сегодня добрые. Мы тебя даже накормим. Он не спеша достал из кармана маленький целлофановый пакетик, туго набитый чем-то тёмным и влажным. – Специально для тебя ходили, собирали, – его голос был ровным, почти ласковым. – Самую лучшую землю. Чтобы твой обед был особенно вкусным. Парня по-прежнему держали, вывернув голову. Двое других, с одинаково пустыми лицами, начали без тени брезгливости, поднимать с пола куски еды и смешивать их с землёй. Движения их были отточенными, будто они делали это каждый день, и в этом нет ничего особенного. Я наблюдала, широко раскрыв глаза, понимая всю несправедливость по отношению к тихому парню. – Открой рот по шире, – попросил главный. Его смех был коротким и беззвучным. Он взял парня за подбородок, и пальцы его впились в кожу так, что та побелела. Челюсть рефлекторно отъехала вниз. Они стали запихивать в его рот получившуюся грязь. – Глотай, – с ровным голосом скомандовал. – Не вздумай выплевывать. Горло парня содрогнулось. Он сделал судорожный глоток. Слюна, смешанная с землёй и пережёванной пищей, потекла у него по подбородку. Компания, не сказав больше ни слова, развернулась и, смеясь, ушла. Парень, не поднимая головы, опустился на корточки и начал молча собирать разбросанную посуду на поднос. Он ни на кого не смотрел, прекрасно понимая, что в этом зале нет никого, кто бы мог ему помочь. – Они чокнутые, – выдохнула я. – Не могу не согласиться, – так же тихо откликнулась Мисаки. Её лицо было бледным. – Но, Рэйна, сейчас главное, что это никак не касается нас. Я понимала её, но от этого понимания в горле вставал комок. Не от слёз, а от осознания, что эта жестокость была настолько обыденной, что стала просто частью школьной рутины. И это было самым ужасным. Мисаки положила ладонь на мою руку. – Не смотри. Пойдём? Я кивнула, но ноги у меня были будто ватными. Мы встали из-за стола, и я поймала себя на том, что снова смотрю на парня, даже когда мы уже обходили столы. Его плечи были сжаты, как у ребёнка. *** После столовой настроение опустилось куда-то в район пола. Я шла на кружок искусства, дверь в кабинет была приоткрыта, и внутри уже слышались голоса. Войдя, я заняла своё место ближе к окну. Сосредоточенно водя карандашом по поверхности ватмана, я пыталась поймать ускользающую идею для эскиза. Мне предстоял ещё один конкурс, возможно, самый важный в этом году. Я хочу, чтобы эта работа стала центром в портфолио, тем самым проектом, который приковывает взгляд. Надо было выложиться по полной. Учительница ходила между партами, поправляя чей-то набросок, угол карандаша. Когда она подошла ко мне, коснулась пальцами края листа. – Это очень многообещающе, Рэйна, – над моим ухом раздался мягкий голос учительницы рисования, госпожи Танаки. Я вздрогнула, но не оторвалась от работы, продолжая выводить чёткую линию. – Продолжай в том же духе, – добавила она. Мне искренне нравилась госпожа Танака. Она была тем редким учителем, который видел в учениках потенциал, который нужно раскрыть. Она оставалась после уроков, чтобы обсудить со мной концепции, рекомендовала современных художников и никогда не ограничивала рамками программы. Но в последнее время её участие стало ощущаться иначе. Слишком явная, почти личная заинтересованность в моём поступлении в Университет искусств Мусасино начала меня немного пугать. В её взгляде, когда она говорила о моих шансах, я видела не только веру в меня, но и отблеск собственных, нереализованных возможностей. Ведь если у меня получится, и я поступлю, это станет не только моей победой. Это будет и её триумфом. Учительница из обычной старшей школы, подготовившая ученицу для одного из самых престижных вузов страны. Это гарантировало бы ей наплыв новых, талантливых учеников, внимание коллег и, в конечном счёте, билет в более престижное учебное заведение. Она больше не была бы «простой школьной учительницей рисования». Она отошла к своему столу, и я, наконец, смогла свободно выдохнуть, снова погрузившись в собственный эскиз. Привычно. Угол – правильный, давление – среднее. Движения – спокойные, но внутри всё разрывалось от мыслей. Позади меня сидели две одноклассницы. Мой слух ловил каждое их слово, потому что они говорили вполголоса, но так, что всё равно слышать отчётливо. – Видела сегодня? – сказала светловолосая девушка. В её голосе не было ни ужаса, ни возмущения, только легкое любопытство, как если бы она комментировала новый эпизод сериала. – Да уж, – темноволосая подруга поддержала её. – Жаль его, конечно. – Слова прозвучали как заученное словосочетание, за которым не стояло ни капли реального сочувствия. – Но, знаешь, он сам немного виноват. Мой карандаш замер на полпути к бумаге. Я не поверила своим ушам. Серьезно. Я неподвижно сидела, ощущая, как внутри меня всё сжимается. Мир вокруг на секунду потерял четкие очертания, став чужим и нелогичным. Как можно винить того, кого бьют? Винить только за то, что он тихий, что не сумел вписаться, что его существование кому-то показалось неудобным? Это было настолько искаженное понимание справедливости, что мой мозг отказывался это принимать. – Он такой, не знаю, странный. Всё время один. Молчит. – высказала свое мнение. – Ты вообще его знаешь? – переспросила светловолосая, нанося блеск на губы. Её подруга пожала плечами, на её лице была легкая досада от необходимости напрягать память. – Его фамилия Нираги, кажется. А имя не припоминаю. Да и какая разница? Какая разница. Последняя фраза прозвучала как приговор. Я медленно опустила карандаш. Эскиз, который минуту назад был центром моего мира, теперь казался далеким. Когда я вышла из класса, слепящий свет из окон резал глаза. И впервые за долгое время я поймала себя на мысли: Почему нет никого, кто бы сказал: «они виноваты, а не он»? *** Вечер выдался на редкость тяжёлым, в доме все также стояло напряжение после вчерашнего всплеска эмоций, которое никто не спешил разряжать. Мама молча готовила ужин, её спина была прямая, дядя же уткнулся в экран телефона. Я сгорбившись сидела над ватманом, карандаш дрожал между пальцами от накативших мыслей. Меня по-прежнему преследовало то самое чувство стыда. Самое ужасное было даже не в их жестокости, а в том, что её попросту признали. Не понимаю. Я смотрела в окно на тёмные улицы, а в голове крутилась одна и та же навязчивая мысль. Неужели родители не понимают, что делают их дети. Вскоре все мои мысли были заняты не тем, что я не смогла помочь, а тем, что люди, которые имеют много денег, все чаще скидывают заботу о своих детях другим. Они платят репетиторам, чтобы те вложили в головы знания, и няням, чтобы те воспитывали золотых мальчиков. Но все получается с точностью да наоборот, они выращивают монстров, потому что слишком боятся или слишком ленивы, чтобы вырастить людей. Стыд медленно превращался в понимание, что мир устроен гораздо сложнее и несправедливее, чем я думала. Линия опять вышла кривой. Я раздражённо выдохнула и уперлась лбом в ладони. Дверь слегка скрипнула. От неожиданности я вздрогнула. На пороге стоял дядя. Он оценивающим взглядом окидывал разбросанные по столу чертёжные инструменты и мою сгорбленную спину. Он шагнул внутрь, почти неслышно. – Ты в порядке? – обыденно спросил он. – Ты так быстро поела и ушла. Плохой день? Я подняла голову. Постаралась расправить плечи, чтобы не казаться такой сломленной. Натянула лёгкую улыбку. – Не то чтобы. День прошёл прекрасно, – пожала я плечами, чуть отодвигая карандаш. – Я даже с Юто во время дежурства устроила небольшую битву. Специально говорила несерьёзным тоном, чтобы разговор не ушёл в другое русло. Но дядя всегда был проницательным. Он хмыкнул, подходя ближе. – Значит, завершение дня было не самым приятным, – ухмыльнулся он. – Несмотря на хорошее времяпрепровождение с другом. Я опустила взгляд на линии, которые теперь казались ещё более кривыми. Мы молчали несколько минут. Тишина была плотной, но не тяжелой. Он ждал. Я наконец выдохнула: – Что ты думаешь о школьных издевательствах? Голос вышел тише, чем хотела. – Ты уже не раз видела буллинг, – сразу подметил он, наблюдая, как я провожу чёткую штриховку. – Почему спрашиваешь об этом? Неужели зацепило кого-то из твоих? – Нет, – быстро ответила я, усиливая нажим на карандаш. – Это был незнакомый мне парень. – Тогда почему переживаешь? – его вопрос прозвучал прямо, без намёка на снисхождение. – Просто задумалась... Чем он это заслужил? – неуверенно начала я. – Только потому, что он замкнутый? Потому что не смог найти друзей? Я не успела закончить мысль, как дядя меня перебил: – Это жизнь, Рэйна, – жёстко и немного устало ответил он. – И она несправедлива. Ты ничего не можешь сделать с этим. Ты и сама это знаешь. Горькая правда ранила больнее ножа. – Знаю, – спокойно ответила я, проводя новую линию. – Просто… это было слишком мерзко. И никто даже… – я замолчала. – Никто даже не повернул голову. Дядя шагнул назад, давая мне пространство. Он всегда так делал, когда чувствовал, что я на грани. – Редко кто вмешивается, – сказал он. – Люди предпочитают смотреть в другую сторону. – Но я тоже смотрела… – прошептала я, сильнее сжимая карандаш. Он выдохнул. Тяжело. Но спокойно. – Главное, что ты это понимаешь. Не каждый видит разницу между бездействием и бессердечием. Эти слова немного согрели. Дядя тронул мой локоть кончиками пальцев. – Морально ты сильна. И будешь ещё сильнее, – продолжил он уже мягче. – Физически ты тоже сильна. Но пока недостаточно, чтобы противостоять тем, кто опытнее. – И это тоже понимаю, – я вывела ещё одну резкую линию. Он постоял ещё мгновение, глядя на мою спину, и вышел так же тихо, как и вошёл. Когда дверь закрылась, я снова позволила себе чуть наклониться вперёд и тяжело выдохнуть. Линии на бумаге расплывались перед глазами.