Руководство по выживанию не найдено

Богдана сидела за грудой мешков с зерном, прижавшись спиной к холодной скале, и слушала, как снаружи орут, смеются, поют. Киарана спасли. Операция прошла успешно. Белки праздновали. А она пряталась. Лагерь располагался под огромным скальным навесом — природный грот, защищённый от ветра и дождя. В глубине, где было суше всего, лекарка Гвен устроила лазарет — сейчас он пустовал, серьёзно раненых не было, все кто пострадал в операции отделались царапинами. Остальные спали где придётся: кто в шалашах из веток и шкур, кто просто на подстилках у костра, кто в редких палатках из выделанной кожи. У Богданы не было ничего. Ни палатки, ни шалаша, ни даже своего угла. Спала она на виду, у самого входа в грот, на подстилке из старых тряпок. Чтобы все видели. Чтобы не сбежала. Чтобы не забывалась. Никакой приватности. Поэтому сейчас, когда весь лагерь пил и веселился, она забилась за кучу мешков и корзин — туда, где хранили повседневную утварь. Среди котлов, мешков, и свёрнутых шкур было тесно и пахло затхлостью. Не отсвечивать. Главное — не отсвечивать. Костёр в центре грота ревел, отбрасывая оранжевые блики на каменные стены. Эльфы сидели кругом, пили, передавали меха с вином. Кто-то пел — протяжно, на эльфийском, остальные подпевали. Киаран сидел у костра, бледный, с перевязанной грудью и рукой, но живой. Живой! Улыбался слабо, когда кто-то хлопал его по плечу. Иорвет стоял рядом, опершись о камень, с кубком в руке, и смотрел на своих бойцов. На Киарана особенно — долго, с теплотой. Богдана радовалась. Честно радовалась. В игре ей было так жалко Киарана — его оставили на барке, и потом, в Вергене, она искала его везде. Надеялась найти хоть какой-то след. Но не было даже упоминания — выводы напрашивались печальные. Поэтому она так любила, когда в фанфиках писали, что он жив. Киаран в фандоме был добрым персонажем — мягким дополнением к жёсткому Иорвету, тем, кто помогал главным героиням, защищал их, верил в них. Вот бы ещё Седрик выжил… Богдана хотела бы радоваться вместе с ними. Сидеть у костра, пить, слушать песни. Видеть, как Иорвет улыбается — да, улыбается! — глядя на спасённого друга. Но она не могла. Потому что никто не был рад ей на общем празднике. Потому что пьяные эльфы смотрели на неё ещё хуже, чем трезвые. Она видела в их замутнённых глазах что-то такое, от чего боялась не пережить эту ночь. Не выходить. Ни за что не выходить. — Dana! Богдана вздрогнула. Осторожно высунула голову. Риордаин, пробирался между мешками, шатаясь. Лицо красное, глаза блестят, улыбка до ушей. Пьяный. Не сильно, но достаточно. — Рири, — прошипела она, — иди отсюда. Тебя увидят. — Dana! — повторил он радостно, плюхаясь рядом с ней на мешок. — Киаран жив! Мой командир вернулся! Праздник! — Вижу, — Богдана не удержалась, улыбнулась. — Я рада. Правда рада, что он жив. Очень рада. — Yea! — Риордаин закивал яростно. — Все рады! Ты должна… должна тоже. Выходи. Улыбка сползла с лица Богданы. — Рири, я не могу… — Почему? — Он моргнул непонимающе. — Киаран спасён! Это… это хорошо! Для всех! Для всех, кроме меня, — подумала Богдана. Для меня там нет места. — Можешь идти праздновать дальше, — сказала она тихо. — Правда. Иди к остальным. — Нет-нет, — Риордаин замотал головой и чуть не упал. Богдана поймала его за плечо. — А ещё! Смотри! Смотри, что я сделал! Он достал сложенный лист бумаги — тонкой, желтоватой, явно ценной. Развернул, протянул ей. Богдана вытянула руку и пляшущий свет костра упал на рисунок. Шадоухарт в образе Шар. Тот самый арт, который она показывала на телефоне. Нарисованный от руки. И нарисованный… охренительно хорошо. Каждая линия была на месте. Каждая тень, каждый изгиб. Рисунок был точным — будто Риордаин не просто смотрел на экран телефона минуту-две, а изучал месяцами. Он запомнил всё. До мелочей. И перенёс на бумагу с такой точностью, что казалось — это не рисунок, а отражение. — Ты… — выдохнула Богдана, не в силах оторвать взгляд. — Ты это нарисовал? — Yea! — Риордаин просиял, покачиваясь. — Я… я хотел сохранить. Чтобы не забыть. Чтобы всегда… всегда помнить. Красиво получилось? — Очень, — призналась она тихо. — Очень красиво, Рири. Он покраснел даже сквозь пьяный румянец. — Я… я всегда любил рисовать, — пробормотал он. — В отряде… не до этого. Оружие чистить, дозоры… — Он махнул рукой. — Но… я не мог её не нарисовать. Богдана смотрела на рисунок, потом на Риордаина. Мальчишка, который мечтал рисовать, а вместо этого воюет в лесу. Убивает. Прячется. Голодает. — Ты молодец, — сказала она мягко. — Это правда красиво. Снаружи кто-то крикнул: — Риордаин! Неси сюда! Ещё вина! Рири вскочил, пошатнулся, схватился за мешок. — Иду! — крикнул он в ответ, потом обернулся к Богдане. — Ты… ты выходи! Праздник! Киаран жив! Он сунул рисунок обратно за пазуху и, помахав ей рукой, спотыкаясь, вывалился из-за мешков обратно к костру. Богдана осталась одна. Прижалась спиной к холодной скале, обняла колени. Слушала, как снаружи гудят голоса, как кто-то заводит новую песню. Хотелось верить, что все напьются и забудут про неё. Но прошёл час, может больше — она потеряла счёт времени — и она услышала новые шаги. Не шаткие, как у Риордаина. Уверенные. Тяжёлые. Богдана замерла, вжавшись в мешки. Шаги приближались. Между грудами утвари появилась фигура — высокая, широкоплечая. Киан. Он был гораздо менее пьян, чем Рири. Двигался уверенно, плечи расправлены. Темноволосый, голубоглазый, с хищным профилем — резкий нос, острый подбородок. Красивый, как они все здесь. Вот только в нём было что-то отталкивающее. То, как он смотрел на неё с первого дня. То, как улыбался, когда другие эльфы её задевали. Сердце ухнуло вниз. Она попыталась отодвинуться, но спина уже и так упиралась в камень. — Ты, — сказал Киан, останавливаясь перед ней. Он сунул ей в руки лист бумаги — рисунок Рири. — Красиво, yea? Богдана сглотнула, кивнула. Киан шагнул ближе. Присел на корточки прямо перед ней, нависая сверху. Слишком близко. Богдана чувствовала его запах — вино, яблочный сидр и явно что-то крепче. — Ты дразнишь мальчишку этими красотками, — проговорил он, не сводя с неё взгляда. — А он нас. — Он наклонился ближе, так близко, что его дыхание обожгло щёку. — На что ты напрашиваешься? — Я не… — Богдана попыталась отодвинуться, но его пальцы впились в плечи. — Только вот я не Рири, — продолжал Киан, и губы его тронула усмешка. — Мне рисунка маловато. Мне нужно большее. Он схватил её за подбородок. Сильно. Богдана дёрнулась, но он держал крепко, заставляя смотреть на себя. Воздух между ними загустел. Большой палец медленно скользил вдоль её нижней губы, словно проверяя, как она дышит. — Посмотри, что ты наделала, dh’oine, — сказал он уже тише, почти интимно, почти ласково. Это только усилило страх Богданы. Он взял её руку — резко, но не грубо, будто уверенный, что она не сможет вырваться. Пальцы его были горячие, скользкие от вина. Он тянул её руку к себе, ниже, ещё ниже, пока она не поняла, куда именно он ведёт. Богдана сопротивлялась, пыталась отдёрнуть ладонь, но Киан держал крепко, пальцами обхватив её запястье. Ткань штанов тёплая, натянутая. И Богдана чувствует, как напряжение под ней пульсирует — его возбуждение, грубо, неприкрыто, намеренно выставленное перед ней. Горло у неё пересохло, мысли спутались. — Видишь? — шепчет Киан. — Теперь тебе придётся это исправлять. Его дыхание касается её губ. Он словно ждал реакции — испуга, отвращения, сдачи, чего угодно. Ждал и наслаждался этим. Богдана замерла, мышцы свело от ужаса. Она чувствовала, как его пальцы медленно, почти лениво поглаживают её запястье, удерживая её руку там, где она не хочет быть. Словно он показывает: ты можешь дернуться, можешь злиться, можешь бояться — но ситуацию контролирую я. — Отпусти, — выдавила она хрипло. — Отпусти меня… Я не хочу! — Или что? — Киан усмехнулся. — Позовёшь на помощь? Его рука скользнула с плеча вниз, к рёбрам. Пальцы сжались, ущипнули. Больно, до синяка. Богдана вскрикнула. — Тихо, — прошипел Киан. — Не ори. Никто не придёт. Все пьяные. Веселятся. И потом… — Пальцы остановились на талии. — Ты же сама хочешь, маленькая dh’oine. — ОТПУСТИ! — Богдана попыталась оттолкнуть его свободной рукой. Киан поймал её запястье, прижал обе руки к камню над её головой. Навис сверху, тяжёлый, горячий. — Или что? — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то хищное. — Убери руки, — проговорил холодный голос. Киан дёрнулся, как от удара. Богдана даже не сразу поняла, что она больше не чувствует его веса — он чуть повернул голову, но рук не убрал. Иорвет стоял в проходе между мешками, почти целиком скрытый в тени. — Командир, — выдавил он. — Я… мы просто… — Я сказал: убери. Руки, — произнёс Иорвет медленнее, отчётливее, будто разжёвывал каждое слово. Тон не повышался, но от его голоса становилось холодно. Богдана ощущала, как Киан сжимается — будто под этими словами можно было получить реальный ожог. Он отпустил её запястья. Медленно, как будто не верил, что действительно должен это сделать. Богдана осела по камню вниз, прижимая руки к груди. Дышать было тяжело — она дрожала всем телом, но не смела шевельнуться. А Иорвет даже не посмотрел на неё. Он смотрел только на Киана. — Ты Aen Seidhe, — сказал он ровно. — А опустился до dh’oine. Киан побледнел. — Командир… — Дисциплина, — перебил Иорвет. — В моём отряде есть дисциплина. Или ты думал, что праздник — повод забыть об этом? Киан сглотнул. Опустил взгляд. — Выйди, — скомандовал Иорвет. Эльф прошёл мимо командира, и скрылся за мешками. Иорвет стоял неподвижно, пока шаги не стихли. Потом повернулся к Богдане. Он смотрел на неё долго. Оценивающе. Богдана не могла пошевелиться, прижавшись к камню, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Иорвет смотрел на неё ещё секунду, потом сказал: — В следующий раз сиди тихо. Не провоцируй. — Я… я не провоцировала… — выдавила Богдана. Она почувствовала, как лицо горит. — Я не… — Мне всё равно, — оборвал Иорвет. — Но если ещё раз кто-то из моих бойцов нарушит дисциплину из-за тебя — я тебя убью сам. Понятно? Она кивнула судорожно. — Хорошо. Оставайся здесь. До утра. Не выходи. Он развернулся и вышел. Богдана вновь осталась одна. Прижала руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он спас меня. Иорвет спас меня. Остановил Киана. Защитил. Может… Может, он не так равнодушен, как кажется? Богдана прикусила губу, чувствуя, как в груди, сквозь страх и дрожь, разливается что-то тёплое. Он пришёл. За мной.