Руководство по выживанию не найдено

Иорвет ждал его на границе леса и лагеря, возле большого валуна. Он смотрел в сторону леса, положив руки на пояс. Так он обычно стоял, когда собирался говорить неприятные вещи. Спокойно и ровно, но на лице его всегда отражалось нетерпеливое желание поскорее закончить с вынужденной обязанностью. Киан шёл к нему, чувствуя, как под ногами крошатся камешки. И каждый хруст отдавался внутри — слишком громко, слишком отчётливо, будто Иорвет слышит каждую его ошибку. Хотя, наверное, так и было. Он остановился в двух шагах, выпрямившись почти автоматически. Руки дрожать не должны. Голос — тоже. Иорвет посмотрел на него пристально. И Киан знал этот взгляд — так он смотрел на него всегда, когда решал, стоит ли давать ещё один шанс. До сих пор шансы были всегда, но Киан никогда не воспринимал их как должное. — Скоро мы уходим в Верген, — сказал он без предисловий. Киан моргнул. Это… это не то, что он ожидал услышать. — В Верген, командир? — К Саскии, — Иорвет кивнул. — Она строит новое государство. Свободное. Равное. Иорвет всё ещё смотрел в лес, будто видел там что-то, чего Киан не мог разглядеть. Будущее, может быть. — Там будут законы, — продолжил он. — Люди будут их соблюдать, и мы должны тоже. — Законы dh'oine? — вырвалось у Киана прежде, чем он успел подумать. Горячо, резко. — Мы знаем эти законы, командир. Мы знаем, как они работают. Для нас — виселица за кражу хлеба. Для них — штраф за убийство эльфа. Если не награда. Иорвет повернулся к нему, и взгляд его стал жёстче. — Эти законы будут другими, — сказал он медленно, отчётливо. — Справедливыми. Мы сами их напишем. Киан замолчал. Уставился на командира. — Мы… сами? — Саския, — Иорвет выпрямился. — Дева Аэдирна. Она не dh'oine. Она за равенство. За справедливость. И мы будем частью этого. Не просто мечами — частью государства. Создателями законов, а не жертвами чужих. Киан кивнул. Конечно, он уже слышал про Саскию и справедливость. Они все слышали — верили ли? Они верили Иорвету, шли за ним. Но тон… тон был не о Вергене. — Это будет нелегко, — продолжил Иорвет. — Нас не примут сразу. Мы — скоя’таэли. И я… не смогу позволять тебе то, что позволял раньше. Киан почувствовал укол в груди. Холодный, как зимний воздух. Ах, вот к чему это всё? Он не собирался оправдываться. Не хотелось выглядеть жалким. Вчерашняя ночь. Он не хотел об этом думать, но мысли всё равно возвращались, как языки пламени к сухому хворосту. Идиот. Полный идиот. Он смешал весь доступный алкоголь — вино, сидр, краснолюдский спирт — с фисштехом. Взрывная смесь, он знал это. Знал, сколько раз обещал себе больше не мешать. Но когда он сдерживал свои обещания? А потом этот мальчишка Риордаин с картинкой. Эта чёртова эльфийка на бумаге. И он вспомнил про dh'oine. Просто ещё один пример того, что он действует, прежде чем думает. Она смотрела на него. Украдкой, быстро, потом сразу отводила взгляд. Он был уверен — абсолютно уверен — что ей интересно. Что она стесняется. Что стоит только правильно подойти, найти нужные слова, нужные прикосновения… Так всегда было. Ему никогда не говорили «нет». Да, некоторые строили из себя недотрог, но это была игра — огонь разгорался сильнее, когда приходилось добиваться. Dh’oine особенно нравилось, когда он брал инициативу. Быстро, уверенно, без лишних слов. И кто знает — может быть, не вмешайся командир, удалось бы её завести. Может, ещё немного, и она бы включилась… — Фисштех. Драки на пустом месте. Нарушения дисциплины, — Иорвет перечислял ровно, как список оружия для проверки. Киан почувствовал, как челюсти сжались. — В лесу я мог закрывать на это глаза, — продолжал Иорвет. — Ты хороший боец. Храбрый. Преданный. Я это вижу. Но если считаешь, что не справишься… — он сказал это тихо. — Уходи сейчас. Вернись в Нильфгаард. Или уйди в горы. Мир качнулся. Выгоняет. Он меня выгоняет. Больше шансов не будет. Всё внутри сжалось в один холодный ком. Киан чувствовал, как дыхание застревает где-то в груди, как пальцы немеют. Киан поднял глаза. — Ты… выгоняешь меня? — спросил он. Глухо, почти ровно. — Нет, — Иорвет покачал головой. — Я даю тебе выбор. Сам реши, что дальше. Выбор хуже приговора. Уйти? Куда? Назад в Нильфгаард, где он был никем? Где каждый день был одинаковым — фисштех, драки, подпольные ринги, девки, которые ничего не значили? Где он просыпался с похмелья и не помнил, кто лежал рядом? Или в Синие Горы? Киан поморщился от одной мысли. Там была не жизнь — выживание. Голод, холод, нищета. Эльфы цепляются за скалы, за жалкие клочки земли, где ничего не растёт. Пытаются сохранить остатки культуры, остатки достоинства, но с каждым годом их всё меньше. Киан почувствовал, как тяжесть опускается на рёбра. Но стоял ровно — он всегда стоял ровно перед Иорветом. Молчание растянулось. Тёплый ветер пах хвоей и дымом из лагеря. Иорвет шагнул ближе — на расстояние, которое использовал только с теми, кто ему близок. — И ещё, — тихо добавил он. — Завязывай с фисштехом. Даже если решишь уйти. Это прозвучало не как приказ. Как… забота? — Я останусь, командир, — сказал Киан, и голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — И справлюсь. Справлюсь ли? Он не знал. Честно не знал. Контроль никогда не был его сильной стороной. Импульс, горячность, необдуманные действия — вот что двигало им всю жизнь. Иорвет смотрел на него долго. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он просто. И в этом коротком слове, в этом кивке было больше веры, чем Киан когда-либо испытывал к себе. Он верит. Кажется, он верит в меня больше, чем я сам. Это пугало. И окрыляло одновременно. — Иди, — Иорвет кивнул в сторону лагеря. — Работай. *** Богдана стояла у самого входа в лазарет, не решаясь пройти дальше. На стенах висели связки трав, на самодельных полках стояли глиняные горшки, кожаные мешочки, деревянные чашки. И там была Гвен. Лекарка, единственная в отряде. Высокая, худая, с тёмными волосами, собранными в тугой узел. Лицо строгое, глаза острые. Она не улыбалась и смотрела на Богдану так, будто та была грязным пятном на чистой поверхности. Ну и ладно, — подумала Богдана, набирая воздуха в грудь. Хватит топтаться у входа, Богдана. Она шагнула внутрь. Гвен стояла у одного из тюфяков, склонившись над лежащим на нём эльфом. Киаран. Богдана узнала его — вчера он едва сидел у костра, а сегодня он лежал, и выглядел ещё хуже. Лицо серое, глаза закрыты, дыхание неровное. Гвен что-то делала с его раной — разматывала бинты, осматривала. Богдана подошла ближе, стараясь не шуметь. — Что тебе нужно? — спросила Гвен, не поднимая головы. Богдана вздрогнула. Она не думала, что Гвен её заметила. — Я… я хотела помочь, — сказала она на своём ломаном эльфийском. Гвен наконец подняла взгляд. Окинула Богдану долгим, оценивающим взглядом. Губы поджались. — Помочь, — повторила она скептически. — Ты. Dh'oine, которая едва язык знает. — Я… знаю вещи, — Богдана искала слова. — Полезные. Для… для лечения. Гвен усмехнулась. Коротко, без тепла. — Конечно. И чему ты будешь учить меня, грязная девка? Я лечу раны с тех пор, как ты ещё не родилась. Богдана сжала кулаки. Не сдавайся! Ты можешь им помочь! — Могу я… смотреть? — спросила она осторожно. — Только смотреть. Не мешать. Гвен смотрела на неё долго. Потом пожала плечами. — Стой там, — кивнула она на край лазарета. — Не путайся под ногами. Гвен вернулась к Киарану. Сняла последний слой бинтов, обнажив рану на груди — длинную, рваную, со следами швов. Края покраснели. Богдана поморщилась — похоже на начало воспаления. Гвен налила воды из большого глиняного кувшина в чашку, взяла тряпку, которая просто лежала на столе рядом с травами и инструментами. Окунула тряпку в воду, отжала. Богдана смотрела, как Гвен наклоняется к ране. Её руки… она только что трогала кувшин, стол, бинты. Не вымыла руки. Просто взяла тряпку и… Боже. Богдана знала, что в Средневековье не было понятия о стерильности. Знала теоретически. Но видеть это вживую… Вода из кувшина — кто знает, сколько она там стояла. Тряпка лежала на столе, где до этого были травы, пыль, всё что угодно. Руки не вымыты. И этим промывают открытую рану. Гвен начала промывать рану, аккуратно, осторожно. Богдана смотрела. Не могла. Просто не могла молчать. — Ты… — начала она. — Ты вода… руки… не… Гвен подняла взгляд, нахмурившись. — Что? Богдана показала на кувшин, на тряпку, на руки Гвен. — Вода, — сказала она, подбирая слова. — Не… чистая. И тряпка. И руки. Нужно… прежде чем… на рану. Гвен выпрямилась. Посмотрела на Богдану так, будто та сказала что-то невероятно глупое. — Вода чистая, — сказала она холодно. — Я сама её набрала из ручья вчера. Тряпка постирана. Руки мои — чистые. — Нет, я не… — Богдана замахала руками. — Я не говорю грязная. Я говорю… нужно больше. Вода — кипятить. Прежде чем на рану. И руки… мыть. С мыло. Или… — она вспомнила про спирт, — или спирт! Протереть руки. Каждый раз. Перед трогать рана. Гвен скрестила руки на груди. — Ты учишь меня, как лечить? — спросила она ледяным тоном. — Ты, dh’oine будешь меня учить чистоте? Вы умираете в своих городах, задохнувшись собственным дерьмом. Богдана почувствовала, как ладони нервно потеют. Она звучала так глупо. — Я… не учу. Я… знаю вещи. Из мой мир. Там… все так делают. Кипятить вода. Мыть руки с мыло или спирт. Для… убить плохое. — Плохое? — Гвен подняла бровь. — Какое плохое? — Маленькие… плохие вещи, — Богдана искала слова, тыкала пальцем в воздух, пытаясь изобразить невидимое. — Которые делают рана больной. Гной. Лихорадка. Гвен скрестила руки на груди. — Маленькие плохие вещи, — повторила она насмешливо. — Ты о чём? Богдана чувствовала, как краснеет лицо. Как объяснить про бактерии, когда ты едва можешь связать два слова? — В моём мире, — сказала она медленно, — мы знаем. Вода… имеет… — она не знала слова «микробы», «бактерии» на эльфийском. Да были ли они?! — Имеет плохое. Маленькое. Не видишь. Но оно делает рана плохо. — Не вижу, — повторила Гвен. — Значит, его нет. — Нет! — Богдана шагнула вперёд, забыв про осторожность. — Есть! Просто маленькое! Очень маленькое! Но если вода кипятить — оно умирает! И рана… рана лучше! Гвен смотрела на неё долго. Потом вздохнула. — Ты говоришь глупости, — сказала она устало. — Но… — Она помолчала. — Пусть. Покажи. Вскипяти воду. Промоем рану твоей кипячёной водой. Посмотрим, будет ли разница. Богдана просияла. — Да! Да, я сделаю! Она бросилась к выходу, но Гвен остановила её: — И принеси дров. Если уж экспериментируешь — сама и работай. Богдана кипятила воду в маленьком котелке над углями. Руки дрожали от волнения. Работает. Это работает. Она согласилась. Когда вода закипела и забурлила, она осторожно сняла котелок, перелила воду в чистую чашку. Пар поднимался, обжигая лицо. — Готово, — сказала она, неся чашку обратно. Гвен взяла чашку, посмотрела на воду скептически. — Слишком горячая. Сварю ему кожу. — Подожди, — Богдана показала рукой. — Пусть остынет. Немного. Но не холодная — тёплая. Гвен кивнула, поставила чашку на стол. Они ждали в молчании. Богдана смотрела на Киарана. Он лежал неподвижно, дышал неровно. Лицо серое, губы бледные. Рана на груди выглядела плохо — края красные, припухшие. Инфекция. Начинается инфекция. Если бы у меня были антибиотики… Пенициллин. Плесень на хлебе. Флеминг открыл случайно, оставил чашку Петри с бактериями, а плесень их убила… Но какая плесень? Как её выделить? Какая доза? Я могу его убить, а не вылечить Может быть в телефоне найдётся гайд? Но на это уйдёт время. Нужно делать хоть что-то сейчас. — Вода остыла, — сказала Гвен, проверив чашку пальцем. — Давай. Она взяла чистую тряпку, но Богдана остановила её: — Подожди! Руки! — Что — руки? — Гвен подняла бровь. — Нужно… чистить, — Богдана показала на её ладони. — Прежде чем трогать рана. Иначе… плохое с руки попадёт в рана. Гвен посмотрела на свои руки, потом на Богдану. — Мои руки чистые. — Нет, я не… — Богдана вздохнула. — Не грязные. Но нужно… мыло. Или спирт. Протереть. Убить плохое. — Спирт, — повторила Гвен. — На руки. — Да! Лекарка молчала долго. Потом вздохнула, встала, подошла к полке. Достала маленькую флягу. — Краснолюдский, — сказала она. — Дорогой. Если это глупость… — Не глупость! — заверила Богдана. — Работает! Обещаю! Гвен открыла флягу, налила немного спирта на ладони, растёрла. Запах ударил резкий, обжигающий. — Довольна? — спросила она сухо. — Да, — кивнула Богдана. — Теперь вода. Гвен взяла тряпку, окунула в тёплую кипячёную воду, отжала. Наклонилась к Киарану. Он застонал, когда она начала промывать рану, но не проснулся. Богдана смотрела, затаив дыхание. Гвен работала аккуратно, тщательно, смывая засохшую кровь и сукровицу. — Теперь спирт, — сказала Богдана, когда Гвен закончила. Гвен выпрямилась, посмотрела на неё. — Спирт? На рану? — Да! Убивает плохое. Не даёт инфекция. — Нет. Ему будет больно. — Гвен покачала головой. — Он и так слаб. Не выдержит. — Но… — Богдана шагнула вперёд. — Если не сделать, рана станет хуже! Гной, лихорадка, смерть! — Я знаю, что такое гнилая рана, dh'oine, — оборвала Гвен. — Не нужно мне объяснять. — Тогда почему… — Богдана осеклась. Подумала. — Хорошо. Хорошо. Не вся рана. Только края! Только вокруг! Чтобы плохое не попало внутрь! Гвен смотрела на неё долго. Потом на рану. Потом снова на Богдану. — Только края, — повторила она. — Да! Только края! Гвен вздохнула, взяла флягу с краснолюдским спиртом. Налила немного на чистую тряпку. — Если ему станет хуже… — Не станет, — прошептала Богдана. — Станет лучше. Обещаю. Гвен приложила тряпку к краю раны. Киаран вскрикнул. Глаза распахнулись, тело дёрнулось. — Тихо, — сказала Гвен строго, придерживая его. — Лежи. Терпи. Он застонал сквозь стиснутые зубы, пальцы сжались в кулаки. Пот выступил на лбу. Гвен быстро обработала все края раны, потом убрала тряпку. — Всё, — сказала она. — Хватит. Киаран обмяк, дыша тяжело. Глаза закрылись. Гвен наложила свежие бинты, завязала аккуратно. Конечно, бинты тоже нужно было стерилизовать, но Богдана боялась спугнуть Гвен напором. — Увидим, — сказала она, вытирая руки. — Если завтра рана будет лучше — продолжим твой способ. Если хуже… — Она посмотрела на Богдану тяжело. — Больше не мешай. Богдана кивнула. — Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо, что позволила. Гвен пожала плечами. — Я не дура, dh'oine. Если есть способ лечить лучше — я хочу знать. — Она вернулась к Киарану, взяла чашку с каким-то настоем. — Пей, — приказала она, приподнимая его голову. Киаран пил медленно, морщась. Богдана смотрела на тёмную жидкость в чашке. — Это… что? — спросила она. — Кора ивы, — ответила Гвен. — От боли. От лихорадки. Кора ивы. Салициловая кислота. Аспирин! Богдана чуть не подпрыгнула. — Можно сделать сильнее! — выпалила она. Гвен медленно повернулась к ней. — Что? — Отвар, — Богдана показала на чашку. — Можно… крепче. Больше коры. Сильнее! Лекарство работает лучше! Гвен поставила чашку, скрестила руки на груди. — Если сделать слишком крепко — будет яд. — Нет, — замотала головой Богдана. — Не яд. Просто сильнее. Нужно… правильно делать. Я… я знаю как. Знает ли она? Она помнила только обрывки. Что аспирин делают из коры ивы. Что концентрация важна. Но точные пропорции? Дозировка? Нет. Не помню. Но она не могла этого сказать. Не сейчас, когда Гвен наконец начала её слушать. Гвен смотрела на неё долго, изучающе. — Если у нас будет раненый dh'oine, — сказала она медленно, — ты можешь поить его чем угодно. Своими экспериментами. — Она помолчала. — Если Иорвет разрешит. Обычно мы их не лечим. Богдана почувствовала, как что-то сжалось в груди. Конечно. Конечно, они не лечат людей. — Но давать яд кому-то в отряде я не стану, — добавила Гвен жёстко. — Кипячение — пусть. Это не навредит. Но крепкий отвар, который может быть ядом? Нет. Богдана стояла, соображая лихорадочно. Как доказать? Как показать, что это не яд? И тут её осенило. — Я сама, — сказала она. — Я сделаю отвар. И я сама выпью. Ты увидишь — не яд. Не вредит. — Ты выпьешь сама? — Да! — Богдана закивала. — Сделаю, выпью. Если плохо мне станет — значит, яд. Если хорошо — значит, работает. Ты увидишь! Гвен смотрела на неё долго. Потом усмехнулась — коротко, почти незаметно. — Смелая для dh'oine, — сказала она. — Или глупая. — Помолчала. — Хорошо. Сделаешь отвар. Выпьешь сама. Я посмотрю. Если не умрёшь и не отравишься — поговорим. Богдана выдохнула с облегчением. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо! — Иди, — Гвен махнула рукой. — Он спать должен. И ты мне мешаешь. Богдана кивнула и вышла из лазарета. Солнце полоснуло по глазам, мир на секунду стал белым. Сердце стучало так, будто пыталось вырваться — от надежды на то, что Киаран выживет, и от страха, который не отпускал с ночи. Она прислонилась к холодной скале. Сделала глубокий вдох. А что если я отравлюсь? Нужно проверить. Может, в телефоне что-то есть? Она сохраняла статьи, видео… Может, про кору ивы что-то осталось? Она полезла за пазуху — нащупала гладкий корпус телефона, почти священный запасной «мир». Но когда подняла глаза — её дыхание сбилось. Киан стоял у края грота. Метрах в десяти. И смотрел. Прямо на неё. Она замерла, спина прилипла к камню. Воздух в лёгкие больше не входил. Его взгляд… тяжёлый. Пристальный. Как у хищника, который не нападает, но и не уходит. На лице — никакой злобы, ровно, спокойно… и от этого ещё хуже. Пустое спокойствие может быть страшнее ярости. Он опять смотрит на меня. Опять… Вчерашняя ночь вспыхнула в голове как ожог — его рука на её запястье, его дыхание у щеки, его пальцы, слишком уверенные, слишком крепкие… Она судорожно вдохнула и сделала шаг в сторону — но он двинулся. К ней. Нет. Нет, пожалуйста, нет. Она прижалась к камню, словно собиралась слиться с ним. Хотелось спрятаться за любую тряпку, в любую щель, исчезнуть. Киан остановился всего в паре шагов. Но не так близко, как вчера. Он молчал. Смотрел. Потом протянул руку. Богдана дёрнулась, но он не коснулся её. Она посмотрела на его ладонь. В ней лежала маленькая склянка — глиняная, закупоренная пробкой. — Это тебе, — сказал он. Голос спокойный, но Богдане было противно его слышать. Богдана уставилась на склянку, потом на него. Не понимая. — Что? — выдавила она. Он чуть скривил губы в кривой улыбке — не доброй, не злой, а… будто он сам не знает, как это должно выглядеть. — Жир, — пояснил он. — Хороший. Медвежий. Богдана не двигалась. Смотрела на склянку, как на змею. Зачем? Зачем он мне это даёт? — Зачем? — пропищала она, стараясь чтобы голос не дрожал. Не вышло. Киан наклонил голову. Улыбка стала шире, точно он пытался выглядеть доброжелательно, но получалось почему-то угрожающе. — Намажешь ручки, — сказал он легко. — Пусть они остаются нежными. Её передёрнуло, тошнота подступила к горлу. Нежными? Он серьёзно? Она посмотрела на свои руки — потрескавшиеся, красные, с ободранными костяшками. От стирки, от таскания дров, от воды и мыла. Кожа шершавая, ногти сломанные. Но я ничего от него не приму. Ничего. — Не нужно, — сказала Богдана, прижимая руки к груди. — Не надо. Забери. Киан не ответил. Просто подбросил склянку вверх — лёгким движением, небрежно. Богдана среагировала рефлекторно. Руки взметнулись, поймали. Склянка оказалась в её ладонях. Тёплая от его руки. Она уставилась на неё, потом на Киана. — Хорошие рефлексы, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то довольное. Он развернулся и пошёл обратно к лагерю. Шаги его показались легче, чем обычно. — Стой! — крикнула Богдана. — Забери! Но он не обернулся. Просто помахал рукой через плечо. Она осталась на месте, держа проклятую склянку, как горячий камень, и чувствовала, как внутри всё кипит. Жир — ценный ресурс. Медвежий жир — ещё ценнее. Его используют для ран, для кожи, для оружия. Она хотела швырнуть склянку ему вслед. Или оставить где-то и уйти. Или вернуть при первой возможности. Но руки правда болели. Кожа трескалась и кровоточила по вечерам. Жир помог бы. Богдана сунула склянку за пазуху — временно, только чтобы руки освободить — и достала телефон. Но мысли всё равно возвращались к тёплой склянке у груди. И к тому, как он улыбнулся. Что это было?