Горечавка

Союз Эребора и Дейла держался исключительно на необходимости выживать. Гномы не верили людям, люди не верили гномам и в целом оставлять их наедине было довольно опасной затеей, однако не то, чтобы они могли выбирать. Одним из факторов экономического успеха Эребора и его становления, как самого богатого из гномьих и не только королевств, являлось то, что гномы в большей своей степени не утруждали себя выходом на поверхность и могли целиком посвятить себя горному делу. Они не рубили лес, не пасли стада и не возделывали поля — за них это делали люди и справлялись с этим, по правде, куда лучше, чем гномы. Также немаловажным фактором успеха Дейла была и возможность избежать губительной для людей работы в шахтах. Люди не спускались под землю и жили свою лучшую жизнь на её поверхности — железо и сталь для них плавили гномы и справлялись с этим лучше, чем кто-либо мог вообразить. Говоря иначе, их древний союз целиком держался на том, что оба народа позволяли друг другу делать то, в чём были хороши, и не лезли со своими наставлениями. Гномы наращивали военную мощь — люди шли с дипломатией к соседям, гномы закапывались в глубь горы — люди с радостью строили из добытого камня дворцы. Такое положение дел всех устраивало. Лишь в поздние годы, перед падением Эребора, всё начало катиться туда, куда не следовало. Торин помнил деда в его худшие годы и то, как он сам и его отец, пытались сгладить углы. Гирион принимал его, совсем молодого гнома, в своих царских палатах, в полном одиночестве, даже не задумываясь об охране. — Я вижу, он не здоров, — сказал Гирион, глядя на юного принца сверху вниз. Мужчина вздохнул, когда юный Торин не сразу нашёлся с ответом, и покачал головой. — Я помню Трора всю свою жизнь и её всю он был мне добрым другом, мастер Торин. Гирион встал из-за стола, тихо скрипнули обитые медью ножки стула. Мужчина выпрямился, расправил плечи и обошёл каменный стол, чтобы встать рядом с гномом. Торин поднял голову и увидел, как он ему улыбнулся. — Не беспокойтесь, мой юный друг. Я могу отличить шёпот золота, от его настоящей воли. В самом деле союз Эребора и Дейла держался на попытках взаимной терпимости. Не всегда они были успешны, но в большей части. Бард терпел его гордость, Торин закрывал глаза на его дерзость. Необходимость выживать оказалась превосходным стимулом для развития плодотворного сотрудничества. Людям даже было предложено перебраться под каменные своды Эребора, чтобы перезимовать там, не рискуя быть занесёнными снегом, и часть приняла предложение с достаточным комфортом устроившись в квартале, расположенном недалеко от горячих плавильных цехов. Другая часть осталась в Дейле, чтобы отстраивать его и спокойно принимать торговые караваны. Бард, отправив детей под защиту каменной тверди горы, руководил работами в Дейле, служа невольным посредником между торговцами Эриадора и суровыми гномами Рованиона, казалось, незнакомыми с такими словами как «вежливость» и «дружелюбие». Несмотря на отсутствие должного образования, справлялся со всем он весьма ловко, так, что Торин, отпустив дело на самотёк, мог заняться восстановлением горы и не задумываться о близости голодной, холодной смерти. Между тем, чтобы разгребать завалы и хоронить обугленные кости, гномы были обеспокоены Аркенстоном, что до сих пор находился не в сокровищнице, а в глубоких карманах одного человека. Балин, браво отправленный на переговоры, вернулся с простым и, несмотря на все неприятные события, довольно мягким договором. Торин, увидев его, проклял Барда, всех его предков, весь людской род и невероятным усилием воли подавил в себе желание убить этого человека и воспитать из его сына нового, достойного и куда более разумного короля для людей. — Он всего лишь просит вернуть те сокровища, который Смауг в своё время выскреб из Дейла, — строго припечатал Балин, и Торин под его взглядом снова почувствовал себя маленьким камушком, забравшимся в кладовую. — И отдать Трандуилу камни Ласгалена. Это всё, Торин. Он мог требовать золотые горы. Я бы на его месте требовал золотые горы. Торин с большей лёгкостью отсыпал бы ему золота, чем пошёл к Трандуилу навстречу. Или, что было ещё лучше, расстался бы с Аркенстоном навсегда — и пусть народ ропщет сколько влезет. — Ты вернёшь Трандуилу его ожерелье, — сказал Балин тем тоном, который мог заставить слушаться горы, не то, что короля. — И будешь вежлив. — Я король, — попытался избежать участи Торин. — Именно поэтому, это должен быть ты, — с нажимом произнёс старый гном, и на том разговор был окончен. Оставалось лишь перерыть всю сокровищницу в поисках этих проклятых камней, к концу века, должно быть, управятся. Однако, несмотря на все надежды, камни были найдены достаточно быстро, а Бард, растянув губы в зловещем оскале, неведомыми путями сообщил об этом Трандуилу. Торин смотрел на человека и всеми силами пытался уговорить себя, не пытаться раскроить ему череп. По крайней мере не тогда, когда они находились наедине, в старой ратуше, и пили вместе тёмный эль, дожидаясь эльфийских послов. Маленький дрозд, из той породы, что зимой как правило должны улетать на юг, сидел на краю кубка и вдумчиво чистил пёрышки у себя на груди. Птичка, закончив, хлопнула крыльями и прошлась по столу, смотря на гнома своими маленькими глазками-бусинками. Свистнула, встрепенулась, расправив веером хвост, звонко чирикнула и, взмахнув крыльями, уселась Барду на голову, с энтузиазмом принявшись вить из его волос себе гнездо. Бард вздохнул, глубоко осев в кресле, взял в руки кубок, наполнив его до краёв новой порцией эля. Торин, мстительно надеясь, что птица нагадит ему на голову, одним залпом осушил свой и с дребезжащим звоном поставил его на каменный стол. Яства, привезённые торговцами, продолжали надеяться стать закуской, но оставались обделёнными вниманием. Человек тоскливо поглядел в круглое окошко, там, за семиконечной звездой из цветного стекла, вставал из-под снежной завесы сожжённый и вновь оживающий Дейл. — Нам понадобятся колокола, — произнёс он, остановив взгляд на старых, оплавленных башнях. Дрозд, согласно чирикая, пытался скрутить прядь волос в тугую петлю. — Не раньше лета, — хмыкнул Торин, пытаясь вспомнить звон золотых колоколов. Раньше звонари звонили в каждый праздник, а в людском королевстве их всегда было в достатке: то древний обычай, то родился младенец царских кровей. — Столько золота сейчас не сплавишь. — Нам серебряные надо. — Какие к чёрту серебряные? Всегда в Дейле золотые колокола звонили, не выдумывай, — заворчал гном, а человек лишь усмехнулся. — У серебра звон краше. — Никак лесная фея подсказала? — Нет, я сам слышал. А даже если и подсказал, то какая разница? Или серебро от этого хуже звучит? — хмыкнул Бард, отложив в сторону кубок. Дрозд, зачирикав, вспорхнул с его головы и закружился над гномом. Торин, вяло отмахиваясь, не давал ему на себя приземлиться. — Глупая у вас вражда, и меня в неё втягивать не пытайся — вы мне оба одинаково противны. — Вырвать бы твой поганый язык, Бард Лучник. — Тогда тебе придётся договариваться с людьми самому. И с эльфами, кстати, тоже — вот уж где развернётся побоище… Ты же не думал, что Трандуил пропустил бы сквозь свои леса все эти караваны будь он к нам не дружен? — Бард легко рассмеялся и свистнул что-то на птичьем языке, отчего дрозд заглянул в окошко, а после сел на стол, проскакав на тонких ножках. Птичка, вскинув внимательно голову, заливисто затрещала в ответ, вздёрнув тонкие перья. — А вот и он сам, и даже верхом на новом олене, под него их растят что-ли... Слышишь эльфские трубы, Дубощит? Сейчас как зайдёт, как лицо у него вытянется, будто корзину лимонов сжевал, как взмахнёт ресницами, что орёл могучими крылами..! Торин, против воли издал скупой смешок, и Бард, довольно сощурив чёрные очи, ему улыбнулся, без оглядки на обиды и титулы. Всё же, несмотря на дерзость и остроту языка, он был хорошим человеком, и время от времени его можно было даже стерпеть. Главное, чтобы встречи их приходились как можно реже. Зашёл Трандуил, и как предсказывали, лицо его вмиг исказила жестокая мука, трагично поднялись и опустились длинные ресницы, сжались в линию бесцветные губы. Торин воинственно подобрался, как при битве с полчищем вражьей твари, сжал крепко кубок в руках, отчего тонкие серебряные стенки схлопнулись, словно бумажные. А Бард, белозубо улыбнувшись обоим, медленно встал из-за стола, и маленькая птичка, вспорхнув на спинку стула, торжественно запела. Чем-то человек был похож на этого дрозда — пел также премерзко, будто хохоча и заливаясь нежным, переливистым звоном.

***

Бильбо в первые за долгое время остался один. Как он и хотел. Маленький хоббит в маленькой норке под маленьким заснеженным холмом. Бильбо сидел в кресле перед камином и курил трубку, набив её старым, прогоркшим табаком, который остался в норе. Огонь плясал за чугунной решёткой с жадностью пожирая сухие поленья, лизал веточку и толстую, шершавую кору. Пламя, красное, жёлтое, ярко рыжее пламя танцевало, торжествуя над мёртвым деревом. Хоббит смотрел на его бешеный пляс и думал, что вот-вот огонёк вырвется из своей клетки и поглотит его целиком. Думал, что, в общем то, и не против — пусть всё сгорит. То, что останется, будет величайшей ценностью, а остальное, пожалуй, так, чепуха. Пусть пламя отделит зёрна от плевел. То, что останется, те самые зёрна здравомыслия, взрастут на пепле, вгрызутся корнями в земную твердь и кроной достанут небеса. Стукнут по ним раз, другой, а там, может и подопрут его мощными стволами, и поднимут повыше. А может потолок небосклона рассыпится синей крошкой и ничего не случится. Вообще ничего. Бильбо думал над словами и знал, что он прав. Знал, что несправедливо и бесчестно осуждён теми, кто сам по себе слеп и не желает открыть глаза на реальные вещи, происходящие вокруг них. Хоббит просидел у камина всю ночь, не смыкая глаз, а утром, преисполненный странной, чудаковатой энергией, принялся за уборку. Вынес и вымыл в снегу ковры, развесил бельё, чтобы мороз пропитал его своей белой свежестью, расчистил тропинку от двери до сарая. Он отпустил козу, договорившись с пастухом, чтобы та могла гулять в одной отаре с овцами и не простаивать в загоне весь день. Бильбо тщательно, с щёткой вымыл пол, выплёскивая ведро за ведром, и выскоблил все стыки паркетных досок. На следующий день он принялся вычищать свою кухню, перемыв посуду и затерев до блеска хрусталь, смахнул пыль с книжных шкафов, бережно вытирая тряпочкой корешки книг. Когда оставалось только перестирать и выгладить занавески, чтобы потом закрыть ими окна, красивыми и чистыми, в дверь постучали. Бильбо поморщился как от зубной боли — понял, что чуть не забыл закрасить следы вандализма. Выцарапанный знак сиял посреди зелёной краски меткой лихой хозяйской жизни. — О, это ты, Фандегар, — пробормотал Бильбо, недовольно дёрнув ухом. Он покачал головой, будучи не в лучшем настроении для разговоров, но в недостаточно плохом, чтобы с грохотом захлопнуть перед ним дверь. В конце концов, какая-то его часть всё ещё оставалась хоббитом. Очень плохим, но хоббитом и это обязывало его хотя бы выслушать. Фандегар без тени стеснения проскользнул внутрь норы, на ходу отряхивая лапки от снега. Он критически осмотрел последствия генеральной уборки, прянул ушами и, плотно сжав губы, перевёл взгляд на кузена. Бильбо не испугался этого взгляда — на самом деле он уже ничего не мог испугаться. — Я переночую сегодня у тебя, — с расстановкой сказал хоббит, вешая пальто на крючок. — Ты ведь не против? — Любая из гостевых комнат, — фыркнул Бильбо, не понимая, что на самом деле тому нужно. Чужое присутствие в норе безгранично раздражало, но разве мог он отказать в гостеприимстве? Фандегар не мешал ему: сидел тихо, смотрел робко, так что можно было и забыть о его присутствии. Бильбо самозабвенно экспериментировал с мыльными смесями стараясь вывести с белого кружева пятно томатного соуса. Пятно брызгами, лёгшее по льняным цветам, пока ещё побеждало. — Как ты? — спросил вдруг Тук, когда Бильбо уже и не рассчитывал услышать от него слова. — В порядке, — он пожал плечами. Фандегар медленно кивнул, бесстыдно повернув к нему оба уха и вслушиваясь в биение сердца. — Я правда в порядке, — шикнул Бильбо, бросив на него строгий взгляд. — Ты в порядке, — поспешно согласился кузен, примирительно вскинув руки. — Прости за… Ну, я не хотел тебе грубить. Просто не знаю как по-другому. — Нас никто и не учил «по-другому». — И то верно. — Фандегар вздохнул и вытянул ноги, чтобы согреть их перед камином. — Какого это — жить с гномами? Бильбо едва не поперхнулся воздухом. Вопрос был совершенно неожиданным, как, впрочем, и визит, он ударил по голове ничуть не хуже тяжёлой, орочьей палицы, и вышиб воздух из лёгких. Хоббит открыл и закрыл рот, думая, что бы ответить и как не соврать. — Нужна определённая доля терпения, — Бильбо загнул палец. — И храбрости, и твёрдости, и самую большую долю упрямства, которую только ты можешь себе приставить. Это суровый народ с незавидной судьбой и потребуется достаточно много времени и совместных невзгод, чтобы заслужить их доверие. И удачи, обязательно удачи… Звучит сложно, но, на самом деле, знаешь, оно того стоит. — Выглядит так, будто ты не против завести себе гнома, — улыбнулся Фандегар белозубой улыбкой. — Может быть мне тоже стоит отправиться отвоёвывать какую-нибудь горку? — У меня их тринадцать штук, могу поделиться, — фыркнул Бильбо и тоже приподнял уголки губ. Его гномы, скорее всего, считали, что это они завели себе домашнего хоббита, но какая разница? Это не отменяло того факта, что его гномы всё ещё принадлежат ему. — И рядом есть их поселение в Эред Луин, мои гномы как раз жили там. Можешь наведаться туда и попробовать прикормить себе какого-нибудь. Лучше мясом, зелёная еда их пугает. — Тринадцать? — переспросил Фандегар испуганно округлив глаза. Бильбо довольно кивнул — А, случаем, в этих эред-луинах у тебя нет знакомых гномов? До Эребора идти несколько далековато. — У Глоина там семья: жена с сыном, — он тепло улыбнулся, мечтательно прикрыв глаза. — И принцесса Дис. Мне говорили, она в восторге от хоббитов, потому что мы маленькие, добрые и очаровательные. — Тогда придётся повременить со знакомством. Не хочу быть тем, кто убедит её в обратном. Они вместе рассмеялись, и зима, вьющаяся за окном, ненадолго утихла. Падал снег, кружась в столбе сизого дыма, в окнах горел свет. Хоббичья нора на хуторе стояла как прежде, невозмутимо и целостно, будто никогда не видела невзгод и лишений. А под конец ночи, когда на краю горизонта разлился молочно-белый предвестник рассвета, двое хоббитов тихонько уснули. Фандегар заглядывал к нему каждый день своей вынужденной командировки в Хоббитон и ночевал в Бэг Энде тоже каждый. Бильбо исправно ворчал, но впускал за порог, каждый раз хлопоча над чем-то новым: чинил вещи, штопал одежду, заклеивал расклеившиеся корешки книг, сортировал накопившийся за жизнь хлам. Хоббит жёг бумагу с набросками своей книги, которую пытался написать на протяжении всей юности, разбирал рукописи и отчёты, схемы севооборота и их результаты. Найдя в закромах семена, Бильбо потратил время на то, чтобы подписать каждый мешочек и расставить их на полке. Фандегар смотрел за его бурной деятельностью с всё нарастающим беспокойством, говорил много, порой просто так, чтобы не было тошно слушать тишину. Тук с опаской следил за тем, как Бильбо, успевший насмотреться на гномов, мастерски затачивает ножи, что те без труда режут бумагу. Старые верёвки, предназначенные для того, чтобы подвязывать ими тяжёлые плодовые ветви, тот также хорошенько помыл и повесил сушиться, хотя смысла в этом не было — им всё равно судьбой предназначено оказаться в земле. Фандегар боялся оставить его одного. — Ты ведь знаешь, что случилось с Дрого и Примулой, да? — спросил он в один из вечеров, когда за окном разыгралась метель. Бильбо кивнул: это были хорошие хоббиты и ему должно было быть жаль, но сожаления, в самом деле, были совершенно бесполезны. — Бедный Фродо, он слишком мал, чтобы потерять родителей. — Нельзя быть достаточно взрослым, чтобы их потерять. — Конечно нельзя, но он ведь ещё совсем котёнок! — шикнул Фандегар, пихая его в плечо, и отвлекая тем самым от покраски дверец кухонного шкафчика. — Я даже не думаю, что он до конца понимает, что произошло. Бабуля сейчас присматривает за ним, но, ты ведь знаешь, как она стара. Ей не хватает ни глаз, ни прыти, даже чтобы уследить за молоком в кастрюле, что уж говорить про котёнка! — Я думал, Лобелия взяла его к себе, — удивился Бильбо. У его названной кузины, конечно, был отвратительный характер и склочный нрав, но к детям она, как и положено хоббитянке, была очень добра и заботлива. — У неё уже трое своих, ей времени на всех не хватит, — фыркнул Фандегар, махнув рукой. — Тебе следует взять его к себе, Бильбо, к Дрого и его семье ты был ближе всех прочих и Фродо тебя хорошо знает… — Ты правда думаешь, что я могу позаботиться о ком-то? — серьёзно спросил Бильбо. Фандегар хотел ответить «нет» — по глазам было видно, что очень хотел. Бильбо Бэггинс, сумасшедший, дикий и озлобившийся Бильбо Бэггинс, был отвратительнейшим вариантом для маленького хоббитёнка. Он и о себе позаботится не мог, за последнюю неделю запустив себя так, что смотреть страшно — тощий, вымотанный, с болезненно побелевшей кожей и кругами под глазами, будто ждущий момента свалиться и больше никогда не вставать. — Я уверен, что ты нужен Фродо. — решительно сказал Фандегар. Только вот правда была в том, что Фродо был нужен Бильбо не меньше.

***

На следующий день Фандегар просто принёс маленького хоббитёнка ему на порог. Тук поставил в прихожей небольшую корзинку с вещами, ссадил малыша с рук и, быстро прижавшись к нему головой, отпустил, тихонько и ласково мурлыча. — Всё хорошо, Фродо, — хоббит потрепал чёрные, смоляные кудряшки, с урчанием раскатав на языке имя. — Помнишь дядю Бильбо, да? Он вернулся из своего путешествия и очень рад тебя видеть. Теперь ты будешь жить с ним. Маленький Фродо шмыгнул носом, с подозрением уставившись на дядю. Бильбо стоял в коридоре и осоловело хлопал глазами, будто впервые в своей жизни видел детей и не знал, что с ними делать. Фандегар, лучезарно улыбнувшись на прощание, покинул нору в лучшем настроении. Фродо смотрел на Бильбо — Бильбо смотрел на Фродо. У хоббитёнка были голубые глаза цвета зимнего неба, смоляные, мягкие кудри и тонкая белая кожа. Несмотря на юный возраст, настолько юный, что кончики ушей ещё не успели окрепнуть и принять вертикальное положение, отчего забавно провисали как у щенка, Фродо обещал вырасти хоббитом удивительной красоты. А ещё, несмотря на то, что это было простым совпадением, Фродо стойко напоминал собой одного гнома, тоже черновласого, с синими, пронзительными глазами. Бильбо со стоном прижался к дверному косяку — только этого ему не хватало! Фродо, маленький, испуганный Фродо, тихонько всхлипнул, поведя раскрасневшимся носом, обвёл взглядом внутреннее убранство норы, стоически вдохнул, прижавшись спиной к двери, и заревел. Заревел громогласно, так что на мгновение заложило уши, по-волчьи завыл, словно варг, пронзённый мечом, слёзы градом полились из глаз, потекли сопли. Бильбо, вздрогнув от ужаса, не знал, что ему с этим делать и как спастись. На самом деле он ведь очень любил этого маленького хоббитёнка, своего дорогого, милого племянника, и часто оставался с ним, когда родители искали способ отдохнуть от своего чада. Хоббиты помогали друг другу воспитывать детёнышей и каждый, так или иначе, участвовал в воспитании новой единицы их общества. Поэтому, взяв себя в руки, Бильбо рискнул приблизиться к малышу, осторожно подступая шаг за шагом, как к дикому зверю. — Фродо, — Бильбо опустился перед ним на колени, осторожно дотрагиваясь до плеча. Хоббитёнок вздрогнул, хлопнул ресницами и снова завыл, по выучке утираясь рукавом. — Фродо, — повторил он настойчивее и, не придумав ничего лучше, прижал малыша к себе, пряча в объятиях. — Всё будет хорошо, Фродо. Бильбо тоже осиротел довольно рано, не так как Фродо, конечно, который ещё не понимает куда ушли его родители, однако тоже очень печально. Сначала, долгой, страшной зимой волчья стая задрала матушку, переправившись через русло замёрзшей реки. Отец с тех пор тоже прожил недолго — дотерпел десяток лет, пока Бильбо не исполнилось тридцать, и тихо ушёл вслед за ней. От тоски, как говорили старые хоббиты, сердце не выдержало. Фродо устал, заплакал тихо, беззвучно шевеля ртом и цепко хватаясь тонкими пальчиками за чужую рубашку. Бильбо вздохнул, положив подбородок ему на макушку, что ещё он мог сделать, кроме как быть рядом? Малыш был слишком юн, чтобы понимать смерть, устал и напуган происходящим, а в особенности тем, как родичи подкидывали его с порога на порог, словно никому не нужного щенка. Хоббит поморщился и медленно поднялся, держа его на руках. Нет уж, хватит с него бедствий. Этот ребёнок ни в чём не будет нуждаться, не будет одиноким, маленьким хоббитом, как его нерадивый дядя. Всё что Бильбо знал о хоббитятах это основы: кормить, любить и следить в оба глаза, пока никуда не удрал. И если с кормёжкой проблем не возникло — всё же готовить он умел довольно неплохо, а хоббичьи малыши в этом возрасте пытались съесть даже мебель — то с остальными пунктами возникла проблема. Бильбо не умел следить за детьми долго. Он мог приглядеть за соседскими детёнышами, но те не были настолько маленькими котятами и в конце дня всегда возвращались домой. Ещё Бильбо с горечью осознал, что не умеет любить так, как это нужно Фродо. Он не умеет рассказывать сказки, петь колыбельные и делать все остальные вещи, которые делали родители. На самом деле единственный долгий контакт с детьми в его жизни был с Фили, Кили и Ори, но, вот незадача, они, во-первых, были немного постарше, а во-вторых, он не мог вспомнить, чтобы пел им и делал прочие глупые вещи по списку. И всё-таки это были гномьи дети, гномьи подростки, если быть точным, даже гномьи юноши. А перед ним пятилетний хоббичьий котёнок, который, на минуточку, не умеет держать ложку. Бильбо смотрел на маленький, чернокурый, издевательски голубоглазый комочек и не мог понять как к нему подступиться. Фродо плакал, вымученно спал, чуть-чуть ел и снова принимался плакать, причём, похоже, сам уже не понимая от чего именно плачет. Бильбо качал его на руках, меряя тихими шагами нору, и стоически позволял в себя сморкаться. Мы бредём чрез Мглистых гор хребет, В пещеры, где не брезжит свет. Бильбо был в отчаянии, а когда вы в отчаянии вы можете пойти довольно на многое, даже на то, чтобы напевать глупые песенки, который ваш не менее отчаявшийся мозг сочинял на ходу. Хоббит прошёлся вдоль окна, выглядывая на улицу, где снег искрился под солнечными лучами, ослепительно мерцая. Фродо всхлипнул, шмыгнул раскрасневшимся, заложенным носом и прижался теснее, обхватив его руками за шею. Наш путь лежит сквозь тьмы гранит, Чтобы найти злато в пути. Ветра стонали в мраке ночном, Шептали ветви все о своем, То рьян и ал огонь пылал, Бушуя с небом наравне… Бильбо вздохнул, поудобнее перехватив свою ношу. Котёнок притих, убаюканный тихим мурлыканьем и, похоже, не вслушивался в слова. Потому что если бы вслушивался — Бильбо был уверен в этом — то расплакался ещё сильнее, но уже от стиснувшей сердце тоски. Тоски по месту, где он никогда не был, а если даже и был, то не получил там ничего кроме горя. О, как много там было горя! Бильбо не помнил ничего, но чувства ещё оставались, и сердце иной раз сжималось, словно в стальной хватке драконьих когтей. Дыхание замирало, страх сковывал движения, странная, чужеродная злоба скручивала внутренности в тугой клубок, пока праведный гнев толкал вперёд, не взирая на трудности. Шаг за шагом к недостижимой цели, чтобы вернуть гномам дом, чтобы его жизнь приобрела смысл, чтобы… Чтобы что? «Чтобы любить» — вздохнул Бильбо, укладывая котёнка на кровать рядом с собой. Он бережно провёл кончиками пальцев по мягким кудрям, убирая непослушные пряди с лица, покачал головой, когда те снова туда упали. «Чтобы чувствовать»