Номады

Флуоресцентные лампы в ординаторской травматологии гудят, обволакивая помещение неестественным белым светом, от которого неприятно слепит глаза. Присцилла щурится, откинувшись на спинку жёсткого стула — тело ноет, а голова не престаёт гудеть. Очередная долгая смена подходит к концу, не принося желанного облегчения, через пару дней будет новое дежурство, новые пациенты и то же сумасшествие. Нагрузка зашкаливает: отделение переполнено, койки стоят даже в коридорах, поток людей не прекращается. Ушибы, вывихи, рваные раны. Нескончаемый, грязный, кровавый конвейер, который никогда не прекращается.       — Джош, сделай погромче, — Присцилла обращается к коллеге, который дремлет на потрепанной кушетке в углу. Новости становятся всё более тревожными, но от усталости она едва ли вникает в детали. Хватает проблем в отделении.       Парень лениво тянется к маленькому телевизору на полке. Через пару секунд звук становится громче.       — …одится комендантский час. Просим жителей Атланты не покидать свои дома после восьми вечера… — Что-то в голосе диктора выдаёт напряжение, а натянутая, ободряющая улыбка не внушает доверия. — Власти подтверждают: количество случаев немотивированного насилия, требующих экстренного вмешательства, возросло в несколько раз. Оставайтесь в безопасности.       «Немотивированное насилие». Присцилла бы посмеялась над этой нелепой формулировкой, если бы у неё были силы. Она видела всякое: пьяные драки в барах, поножовщину на парковках, семейные разборки с битой наперевес — обычная картина для травматологии большого города, медики из неотложки регулярно привозят таких пациентов. Эти мудаки по телеку даже не знают, сколько народу проходит через их отделение каждый день, а тут вдруг «возросло». Голова кажется налитой свинцом, очередной приступ боли заставляет поморщиться и надавить на виски. Четыре часа сна в сутки, чередующиеся с дежурствами стали поганой рутиной. Хрупкое равновесие Присциллы держалось только на литрах больничного кофе и сигаретах, которые она бегала курить при любой возможности.       Ещё немного посмотрев новости, она вздыхает и поднимается со своего места, бредёт в раздевалку. Движения медленные, механические, хочется скорее оказаться дома. Халат с бейджиком «Врач-ординатор» падает в корзину для грязного белья, следом летит измятая форма. Каждый мускул протестует, когда она натягивает тёмную водолазку и старые джинсы. Три часа назад пришлось привязывать к койке огромного бугая, который сопротивлялся, не реагируя на просьбы успокоиться. Пальцы не слушаются, пытаясь завязать узелок на шнурках кроссовок — к чёрту, просто запихивает их внутрь. Потёртая кожанка с вешалки, рюкзак на плечи. Всё это занимает в два раза больше времени, чем обычно.       — Удачи в нашем маленьком аду, Джош, — бормочет Присцилла, подходя к двери.       — И тебе, Пи. Не засни в лифте, — Джош лениво машет рукой, даже не открывая глаз.       Лифт едет невыносимо долго. Головная боль заставляет прислониться виском к прохладной металлической стенке. Двери наконец-то раскрываются. Присцилла проходит через пустынный больничный холл, прощается с дежурной медсестрой, та даже не поднимает головы от журнала, просто кивает. Автоматические двери шипят, выпуская на улицу. Вечерняя прохлада Атланты кажется настоящей роскошью после больничной духоты — приятный ветерок касается уставшего лица. Глубокий вдох, с которым она жадно втягивает свежий воздух. Нужно набрать продуктов на неделю или две вперёд, с таким расписанием смен невозможно угадать, когда ещё появится возможность. В голове вяло строится план: не вылезать из квартиры и отсыпаться, пока тело не перестанет ощущаться настолько истощённым.       Рука тянется к карману куртки. Сигареты. Достаёт одну, лопает капсулу большим пальцем. Приятная приторность вишни и знакомый удар никотина делают этот убогий день немного лучше. Присцилла замирает на секунду, прикрывая глаза и просто наслаждаясь моментом тишины, пока его не портит придурок на велосипеде, заставляя выругаться и отшатнуться в сторону. Она смотрит ему вслед, надеясь, что тот сейчас разложиться по асфальту, налетев на какой-нибудь камень.       До минимаркета идти всего несколько кварталов по знакомому маршруту. Успевает выкурить ещё одну сигарету. Магазинная тележка неприятно дребезжит по грязной плитке, одно колесо постоянно заедает. Раздражение всё растёт, смешиваясь с головной болью. Что тут взять? Хлопья — три коробки. Консервы с готовым супом — на неделю точно хватит. Упаковка спагетти. Готовка в планы выходного дня определённо не входит. Несколько плиток шоколада летят в тележку следом. Доктор Пеппер — две большие бутылки. Любимое печенье с шоколадной крошкой. И, конечно, блок сигарет — нельзя забывать о приоритетах. Время, пока кассир пробивает товары, тянется вечность. Каждый писк сканера отдаётся в висках. Покупки спешно складываются в рюкзак, остальное приходится пихнуть в пакет.       Тяжёлый рюкзак давит на плечи, когда Присцилла выходит из минимаркета. До дома остаётся ещё немного. Впереди — плохо освещённая улица с небольшими закутками между домов, мусорными баками и граффити на стенах. Несколько бездомных сидят на картонках, сортируя собранное за день барахло. Обычный вечер в этом районе. Со стороны одного из закутков доносится приглушённый, рваный крик или стон — что-то животное, неприятное. Сердце делает неприятный скачок, заставляя невольно повернуть голову на звук. Ещё одна пьяная драка? Наркоманы ловят кайф? Или то самое «немотивированное насилие», о котором говорили в новостях? Присцилла напрягается, вглядываясь в темноту, но ничего не видит. Какая разница, это не её дело. Ускоряет шаг, пока тревожный звук не остаётся позади. Пакет с продуктами бьётся о ногу в такт шагам.       Дверь привычно щёлкает, впуская в квартиру. Обувь скидывается сразу же. Остатки сил уходят на то, чтобы дотащить пакеты до кухни и бросить их на стол. Телефон вываливается из кармана куртки, падая на пол, ну и пусть лежит там. Раздеваться? Нет, сил нет совсем. Присцилла буквально валится на кровать, даже не снимая куртку. Будильники уже выключены. Тяжёлое, желанное забвение приходит мгновенно, накрывая с головой.

***

Утро, на редкость, тихое. Снаружи нет ни привычного гула Атланты, ни сирен скорой помощи, даже отдалённого скрипа трамвая с соседней улицы. Обычно по выходным подростки с района собираются между домов, чтобы лупить мячом в стену, но сегодня — тишина.       Тело ощущается отдохнувшим — впервые за несколько недель. Мышцы не болят, голова не раскалывается. Явно проспала больше суток, может даже больше. Светлый прямоугольник окна, выходящего на небольшую улицу, озаряет комнату неярким дневным светом. Часов в квартире нет, телефон остался валяться на кухне.       Мысли медленно приходят в порядок. Присцилла сонно трёт переносицу и с трудом поднимается с кровати — хочется ещё немного поваляться, но хорошо бы всё-таки принять душ. Немного потягивается, страхивая остатки сна и бредёт в ванну. Уличная одежда летит на кафельный пол, следом нижнее бельё. Взгляд падает на зеркало над раковиной: бледная, нездоровая кожа, тёмные круги под глазами — отпечатки бессонных ночей и дополнительных смен. На правом предплечье виднеется большой, желтеющий синяк — «подарок» от буйного пациента, который не хотел, чтобы ему зашивали рассечение на лбу.       Под горячей водой Присцилла проводит много времени, позволяя потокам смыть с себя пот и усталость последних дней. Ничего не существует, кроме шума воды и пара, заполняющего маленькую ванную. Она стоит под струями, пока кожа на пальцах не начинает морщиться, и горячая вода не становится чуть прохладнее. Выйдя наконец из ванны, она заворачивается в мягкое полотенце и, оставляя мокрые следы на полу, идёт на кухню.       На небольшом кухонном столике, рядом с пакетами из минимаркета, лежит стопка конвертов с красными логотипами банков. Студенческие кредиты. Давящий, многолетний груз, ради которого и существует весь этот марафон бессонных ночей и бесконечных смен. Присцилла отодвигает их в сторону, открывая шкафчик. Кофе. Старая капельная кофеварка включается с привычным урчанием и бульканьем. Запах молотых зёрен и тепла почти мгновенно наполняет крохотную квартиру, вытесняя больничный запах антисептика, который, кажется, въелся в кожу.       Присцилла бросает взгляд на голубое небо за окном — погода хорошая, возможно, стоит выйти в парк, подышать свежим воздухом. Сделав глоток горячего кофе, обжигающего язык, она тянется за телефоном на столе. Экран загорается, но в верхнем углу — перечёркнутая антенна. Никакого сигнала нет, сеть недоступна. Странно, обычно здесь нормально ловит. В журнале вызовов висят не отвеченные звонки: несколько из больницы, добрый десяток от брата. В сообщениях горят уведомления, но как только она собирается их открыть, экран гаснет. Телефон выключается.       — Надо было поставить на зарядку, тупица, — бормочет она себе под нос, хмуря брови. Сколько она вообще проспала? День? Два? Пропустила смену? Наверное, поэтому столько пропущенных из больницы, а вот десяток звонков от брата уже странно. Куда она положила зарядку от телефона — не помнит, поэтому ищет пульт от телека. Тот находится под газетой на диване, узнать бы текущую дату и время из новостей.       Телевизор включается не сразу, несколько секунд показывая чёрный экран. Потом изображение появляется. Несколько каналов — серая рябь с шипением помех. Переключает дальше, пока не появляется канал местных новостей: мелькает знакомое лицо диктора, тот выглядит хуже, чем в выпуске новостей, который она видела в больнице. Под строкой «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК» бежит текст красными буквами: «ВРЕМЕННЫЕ ЛАГЕРЯ В БЕЗОПАСНЫХ ЗОНАХ. ЭВАКУАЦИЯ ПРИОСТАНОВЛЕНА. НЕ ПРИБЛИЖАЙТЕСЬ К ЗАРАЖЁННЫМ».       Диктор говорит прерывающимся голосом, словно задыхается: «…симптомы включают полную дезориентацию, крайнюю агрессию, невосприимчивость к боли… Не пытайтесь вступать в контакт с заражёнными. Немедленно покиньте город, или переместитесь к точкам сбора. Повторяю, лагерь беженцев на северной окраине…».       Дальше Присцилла уже не слышит. В голове звенит, слова диктора превращаются в белый шум. Симптомы? Дезориентация? Крайняя агрессия? Невосприимчивость к боли? Дурацкая шутка… Образы с последнего дежурства всплывают в памяти: пациенты с рваными ранами, бледные лица, парень с укусом на руке.       Дверь! Мысль пробивается через ступор, заставляя подорваться и в несколько шагов пересечь комнату. Чашка, в спешке поставленная на стол, расплёскивает часть кофе. Пальцы проверяют защёлку — закрыто. Второй замок — щёлкает. Засов сверху — тоже задвинут. Проверяет ещё раз, дёргая за ручку. Всё заперто. Присцилла возвращается на кухню, к окну. Впервые за утро по-настоящему всматривается в окно на улицу. Вниз. Из всё ещё работающего телевизора доносятся обрывки фраз диктора: «…бить исключительно на поражение… только в голову … не допускать укусов…». Тишина выходного дня больше не приносит спокойствия. Она кажется неправильной, жуткой и зловещей. Ни пробок из машин на дороге. Ни звуков шагов. Ни голосов. Ничего. Словно город вымер.       Внизу, возле ряда мусорных баков через дорогу, что-то движется. Сначала силуэт напоминает обычного бродягу, роющегося в поисках еды или бутылок, потом Присцилла замечает больше. Человек движется неестественно медленно, словно каждое движение даётся с трудом, волоча за собой одну ногу. Шаркает, сильно наклонившись вперёд, руки висят плетьми. Одежда тёмная от пятен — издалека не разобрать, грязь это или кровь. Из той самой подворотни, откуда вчера или позавчера доносился тот жуткий крик, вываливается ещё одна фигура. Потом ещё одна. Они двигаются так же: медленно, шаркая, с опущенными головами.       Сердце начинает биться быстрее и сильнее, удары отдаются в висках. Спину прошибает холодный пот. Ноги не выдерживают, и Присцилла медленно оседает на холодный пол кухни. Может, это галлюцинация на фоне переработок и недосыпа? Она щипает себя за запястье — больно. Ничего не меняется: та же кухня, тот же холодный пол под босыми ногами, то же окно, за которым медленно движутся фигуры, так похожие на людей.       Осознание приходит медленно, волнами, с ужасающей, кристально ясной неотвратимостью. Это не просто беспорядки на улицах. Это не эпидемия гриппа. Это не временные меры. Это что-то намного, намного хуже того, что она могла себе представить. И Присцилла, не имеющая ни оружия, ни навыков для выживания в таких условиях, ни малейшего представления, что делать дальше, встречает апокалипсис в полном одиночестве, сидя на полу своей крохотной кухни, глядя на лужицу капающего со стола кофе.