Номады

Дни проходят, сливаясь в плотный, вязкий туман. Присцилла не помнит сколько уже сидит в квартире. Подходит к окнам, надеясь увидеть соседских детей, играющих в баскетбол, мужичка, продающего хот-доги на углу. Вместо этого улицу заполняют гниющие тела, движущиеся в сторону любого звука. Несколько раз она замечает живых людей, кто-то успевает сесть в машину и уехать, те, кому везёт меньше пополняют ряды мертвецов. Из-за стенки слышит, как соседи покидают свою квартиру, хочет присоединиться к ним, но в последний момент не решается выйти за дверь. Рука зависает у щеколды, так и не отперев её.       Еда постепенно заканчивается, оставляя только пустые упаковки и осознание, что выйти из дома придётся в ближайшее время. Вспоминая передачи из телевизора набирает воду из-под крана во все ёмкости, которые только находятся дома: бутылки, кастрюли, заполняет и ванну. Чтобы отвлечься, решает прибрать весь бардак, скопившийся в квартире из-за постоянных дежурств на работе. Мусорные пакеты, лежавшие в прихожей уже пару недель — летят в окно, вещи аккуратно складываются.       Телевизор показывает рябь на большинстве каналов. На местном всё ещё транслируют сообщения об эвакуации: «Направляйтесь к временным лагерям», «Военные обеспечат безопасность», «Не паникуйте». Потом и этот канал гаснет. Электричество вырубается на пятый или шестой день, периодически возвращаясь — на несколько минут, на пару часов. Непредсказуемо. Присцилла сидит за кухонным столом и смотрит то на мигающую лампочку, то на улицу, по которой шагают живые мертвецы. Взгляд скользит по бумажкам на столе, а потом она поднимает одно из писем, вертит конверт с красной надписью.       Студенческие кредиты больше не существуют. Арендная плата? Не нужна. Смены в больнице? Отменены навсегда. Где-то в глубине сознания, сквозь страх и усталость, пробивается странная, почти неуместная мысль: может всё не так уж плохо? Впервые за много лет никто не требует от неё ничего. Никаких графиков, никаких долгов, никаких обязательств. Банкротство посредством конца света… Мысль заставляет Присциллу нервно хохотнуть и смять дурацкую бумажку.       Первый мертвец, которого видит вблизи — сосед с четвёртого этажа. Старик, который всегда жаловался на шум. Стоит в коридоре, покачиваясь, с рваной раной на шее, из которой сочится тёмная жижа. Присцилла хочет попробовать добраться до лагеря эвакуации. Собирает рюкзак, надевает кожанку и удобную обувь. Замирает в дверном проёме, сжимая в руке клюшку для гольфа — подарок пациента, которому она вправила колено.       Старик поворачивает голову — медленно, неестественно — и с хрипом тянется к ней.       Она не выдерживает и отступает в квартиру, захлопывая дверь. Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Руки трясутся. Клюшка выскальзывает из рук и со стуком падает на пол. Несколько минут просто сидит, прислонившись спиной к двери, слушая, как по ту сторону шаркает и царапается сосед. Потом звуки затихают, отдаляются. Первую попытку к бегству можно считать провальной.       Умирать так — не хочется. Совсем. Но ещё больше пугает мысль о том, что её сожрут живьём — медленно, по кускам, чувствуя каждый укус. Животный, первобытный страх теперь пронизывает каждый день. Шорохи за дверью не дают расслабиться ночью, мысль что рано или поздно кто-то вломится в квартиру — лишает сна. Проходит ещё несколько дней, прежде чем голод заставляет действовать. В квартире не остаётся ничего съестного, даже крошек от печенья. Вода из крана ещё течёт, но надеяться, что так будет и дальше нельзя. Нужно выбираться. Искать еду. Лекарства. Что угодно полезное.       Идея приходит случайно. Присцилла натыкается на старый выпуск журнала Нэшнл Джеографик на полке — купленный давным-давно. А потом логическая цепочка приводит её к воспоминаниям о передаче по Дискавери, которую смотрела лет пять назад. Главный герой обливался мочой тигра, чтобы хищники его не трогали. Выжившие, которых она видела в окно — всегда привлекали внимание. Так, на её глазах завалили молодого парня, который отстал от своих друзей или кто они ему там были. Мертвецы реагируют на движение, звук, но в первую очередь — «на еду». Друг друга же не жрут, может дело как раз в запахе? Проверять теорию не хочется, но при прочих равных, это единственный вариант. Смотрит в окно, пытаясь зацепиться за что-нибудь полезное на улице. Внизу, у мусорных баков, лежит тело. Неподвижное. Голова под неестественным углом, пробитая чем-то — значит встать не должен, значит — есть шанс.

      Перед выходом Присцилла достаёт со дна шкафа старые журналы — модные, глянцевые, бесполезные в прежней жизни и получившие новое применение сейчас. Обматывает предплечья и голени страницами, закрепляя скотчем. Плотно, в несколько слоёв. Не самая надёжная броня, но лучше, чем ничего. Зубы сквозь бумагу не пройдут… наверно. Поверх натягивает старый бежевый плащ, если уж марать, то его, и так хотела выкинуть.       Спускаться вниз страшно. В коридоре пахнет гнилью и чем-то сладковато-приторным, от чего хочется зажать нос. Она медленно продвигается вдоль стены, сжимая в руках клюшку. Каждый звук заставляет замирать: скрип половицы, шорох где-то этажом выше, далёкие стоны.       На первом этаже, возле почтовых ящиков, стоит женщина в оборванном халате. Мёртвая. Покачивается на месте, глядя в пустоту. Присцилла замирает у стены, не дыша. Секунды тянутся мучительно долго. Потом та медленно разворачивается и плетётся в противоположную сторону, к другому пролёту. Не замечает. Присцилла выдыхает и быстро движется к выходу.       Тело у мусорных баков воняет так, что пустой желудок скручивает, а к горлу подкатывает ком. Даже бомжи в неотложке пахли лучше, кто бы мог подумать. Вспоминаются первые курсы меда, анатомичка, вскрытия. Тогда воняло формалином — едким, химическим. А теперь улицы заполнила сладкая, тяжёлая вонь разложения. После трёх лет в травме она думала, что привыкла ко всем мерзким запахам. Ошибалась. Встряхивает головой: брезгливости и отвращению здесь не место.       Садится рядом с телом, нацепив на лицо санитарную маску из дома. Нужно действовать быстро, не думать, просто делать. Но на несколько секунд она замирает, колеблется, держа в руке кухонный нож.       Мысль о том, что в любой момент её могут сожрать, помогает выйти из ступора.       Кровь мертвеца холодная, густая и липкая. Присцилла мажет ею плащ, джинсы, обувь. Преодолевая себя, мажет и маску — желудок скручивает. Запах мертвечины окутывает плотным коконом, въедается в кожу, волосы. Мерзко. Отвратительно. Когда она выпрямляется и оглядывается, парочка ходячих поблизости даже не поворачивают голов.       Кажется, работает…       Решает дойти до ближайшего минимаркета, в паре кварталов от дома. Присцилла идёт медленно, стараясь не привлекать внимания, двигаясь так же неуклюже, как они. Копирует их походку: шарканье, наклон вперёд, волочащиеся ноги. Мертвецы проходят мимо, даже не глядя. Один почти задевает плечом — заставляя замереть, не дыша, но тот просто плетётся дальше. Она прикрывает глаза и поджимает губы — страшно.       В магазине тихо, за исключением через раз работающей техники. Полки частично разграблены, но кое-что остаётся: консервы с фасолью, гранола, банки газировки. От ящика с замороженными продукты несёт тухлятиной. В рюкзак летит всё, что не испортится в ближайшие дни. Магазин соединён с небольшой аптекой, Присцилла аккуратно проходит туда. Лампы неприятно мерцают, заставляя щуриться. В углу, под упавшим стеллажом, копошится один из мертвецов: тянет руки, пытается ползти, шипит. Изо рта вырывается ещё один тяжёлый вздох, рука тянется к карману с пачкой сигарет, но осекается — не сейчас. Видимо аптека была совсем простенькой, важных для выживания лекарств найти не удаётся и в сумку летят только бинты, антисептики и пара пачек прозака.       Когда уверенность в надёжности маскировки растёт, решается на большее — больница, где она провела несчётное количество часов. Там лекарства, недоступные в обычных аптеках: антибиотики широкого спектра, сильные анальгетики, препараты для экстренной помощи. Надежды на спасение из Атланты всё меньше, а значит запасаться нужно по полной.       Автоматические двери, как и много раз до этого впускают Присциллу внутрь. Скорее всего резервный генератор в подвале ещё поддерживает здесь стабильное электричество. Стойка дежурной медсестры пуста. Несколько каталок стоят ближе к лифту. Поднимается по лестнице на второй этаж. Коридоры пусты, если не считать нескольких бредущих фигур в окровавленной одежде. Среди них как пациенты, так и врачи, один, кажется, похож на Джоша. Проверять Присцилле не хочется, тот просто проходит мимо, глядя прямо перед собой, шаркая ногами. На третьем этаже, в травматологии, находит то, зачем пришла. Аптечный шкаф открыт — видимо, кто-то уже успел побывать здесь раньше, но кое-что ещё остаётся.       Морфин. Адреналин. Антибиотики. Стерильные инструменты. Шприцы. Берёт всё, что может пригодиться, складывая в большую медицинскую сумку. Руки действуют механически — хочется побыстрее свалить отсюда. Постоянные шорохи в соседних помещениях давят на нервы, подкармливая мысль, что даже через маскировку её в любой могут почуять. На обратном пути один из мертвецов резко поворачивается в её сторону. Присцилла замирает. Мертвец делает шаг. Ещё один. Наклоняет голову, принюхиваясь. Она не шевелится, даже не моргает, сжимает лямку сумки — пальцы белеют. Секунды тянутся мучительно долго. Потом мертвец разворачивается и плетётся прочь. Выходя из больницы, ноги почти подкашиваются, а рука тянется к пачке сигарет.       Попытка добраться до лагеря беженцев на окраине Атланты проваливается. Место, где по телевизору обещали помощь и эвакуацию, больше похоже на бойню. Палатки разорваны, повсюду тела и ходячие между обломками. Горелые остовы машин. По всюду черные следы запёкшейся крови. Военные явно пытались сдержать толпу. Безуспешно. Постояв какое-то время, глядя на это, решает вернуться. Задерживаться тут — себе дороже. Может если бы ещё тогда, она присоединилась к семье соседей, то сейчас была бы в безопасности… или одним из лежащих здесь тел.       Квартира на втором этаже становится крепостью. Окна закрыты намоченными в воде газетами, оставлены небольшие щели, чтобы наблюдать за улицей. Дверь усилена всем, что можно было найти. Запасы еды и медикаментов аккуратно сложены в углу. Вода — в бутылках и канистрах. Оружие — клюшка, кухонный нож и тактический топорик, найденный у одного из магазинов. На случай, если маскировка не сработает.       Присцилла сидит на полу кухни, прислонившись спиной к холодильнику, который давно не работает. В руках — потрёпанная карта Атланты и окрестностей. Куда дальше? Оставаться здесь бессмысленно. Запасы не вечны. Город умирает, а вместе с ним любая надежда найти других выживших. Мёртвые всё чаще собираются в группы, а затем и в толпы.       Единственный живой родственник — брат, которого вряд ли удастся найти. Сейчас он колесит по одному из штатов на своей машине. Если вообще жив. А ведь он предлагал ей вместе отправится в путешествие, заехать в родной Арканзас. Но навалившиеся смены и пачка счетов исключали хоть какой-то отпуск. С ним было бы спокойнее: старше на добрых десять лет, прошедший военную службу и в целом рукастый парень. Он бы точно знал, что сейчас делать и куда податься.       Мать последние несколько лет жила в доме престарелых. Ехать туда не было никакого смысла. Честно говоря, ей и думать об этом не хотелось, как и знать жива она или нет. Пусть лучше будет существовать где-нибудь в воспоминаниях…       Телефон заряжает пару раз, чтобы прочитать сообщения. СМС от брата, пришедшие во время сна после дежурства: он уже проехал несколько штатов, восхитился видами Техаса. Дальше шли вопросы про обстановку. Каждое сообщение тревожнее предыдущего. В последнем пишет, что с ним «всё ок», беспокоиться не стоит, проезжает Неваду. Чертовски далеко от Джорджии.       Присцилла закрывает глаза, откинув голову назад. Усталость теперь другая — не от смен и недосыпа. Отсутствие живых людей давит. Боязнь засыпать в собственной кровати лишает чувства безопасности. Необходимость выбираться из квартиры ради еды, рискуя каждый раз… Нужно выбираться из Атланты. Чем дольше здесь оставаться, тем опаснее. Еды в магазинах ещё достаточно, но мертвецов становится больше с каждым днём. Может, на окраине, в пригородах лучше. Или в другом штате. Где-то должны быть люди.       На следующее утро собирает рюкзак: еда, вода, медикаменты, сменная одежда, карта. Всё необходимое. За время вылазок раздобыла себе хорошей одежды — плотные джинсы, удобные ботинки, кожаные перчатки без пальцев. На столе оставляет записку, на случай если брат решит нагрянуть в Атланту в её поисках. Оружие кое-как привязывает к поясу. Последний раз окидывает взглядом квартиру: пустые консервные банки, кровать с измятым одеялом, доска с заметками на стене — попытка планировать дни, пока это имело смысл.       Обмазывается кровью из свежего трупа у подъезда, интересно кто его прикончил? Запах снова ударяет в нос, но уже не такой резкий, как в первые дни. Кажется, она начинает привыкать. Проверяет надежность журналов на руках и ногах, затягивает лямки рюкзака и поудобнее перекидывает медицинскую сумку. Дверь просто захлопывает, не закрывая на замок. Сверяется с картой и решает посетить большую аптеку в центре Атланты, может удастся найти ещё что-то полезное перед уходом.       По пути видит небольшие группы мертвецов. Гомон хриплых стонов разрушает тишину города. Ветер гонит мусор по асфальту, вдали раздаётся собачий лай — зря. Присцилла легко минует стайки ходячих. Идёт среди них, медленно шаркая, сливаясь с толпой. Спустя несколько вылазок, нахождение среди мертвецов пугает меньше. Было несколько раз, когда мёртвые руки пытались её ухватить, но всё обходилось испугом. Один из самых жутких моментов случился, когда на машине рядом с ней включилась сигнализация и мертвецы попёрли как мотыльки на свет, клацая зубами и протягивая руки к источнику звука.       Аптека в центре оказывается больше, чем предполагалось — двухэтажное здание с разбитыми окнами и приоткрытой дверью. Осторожно заглядывает внутрь: полки перевёрнуты, повсюду битое стекло, но мертвецов не видно. Тихо. Слишком тихо. Неужели в аптеке никого не пожрали, не укусили в той суматохе. Шагает внутрь, стараясь не наступать на осколки. Рюкзак сползает с плеча — поправляет. Осматривается: надо знать, есть ли закрытые помещения и куда бежать в случае чего. За прилавком что-то мелькает — Присцилла замирает, покрепче сжимая клюшку. Топориком она пользоваться не умеет, а клюшкой можно хотя бы оттолкнуть. Тишина. За полкой снова движение и грохот.       За стеллажами она замечает мужчину.       Высокий, поджарый, всклокоченные волосы, впалые щеки. Кожа на лице потрескалась от солнца. Продолжая пялиться, замечает окровавленную тряпку, обмотанную вокруг руки. Кровь просачивается, окрашивая ткань в красный. Лицо незнакомца бледное, потное, глаза лихорадочно осматривают её в ответ. Мужчина усмехается — криво, с издёвкой. Присцилла поджимает губы, бросает взгляд на дверь, через которую зашла, вряд ли встреча сулит что-то хорошее.       — Ну охренеть, — незнакомец говорит с явным южным акцентом, растягивая слова. — А я уж думал, вокруг одни мертвяки остались. — оглядывает её измазанную одежду, прищурившись. — Хотя несёт от тебя будь здоров, дамочка.       Присцилла молчит, не опуская клюшку. Оценивает. Понимает, что под тряпкой не просто рана, а, вероятно, отсутствие кисти. Потеря крови, истощение. У него максимум сутки, может двое. Потом инфекция или шок. А дальше смерть.       — Чего молчишь, ангелок? — Мужчина делает шаг ближе, с трудом держась на ногах, заставляя её инстинктивно отшатнуться назад. — Немая? Или думаешь, что сожру? — Смеётся сухо и зло. — Не ссы, я не из этих.       Присцилла наконец открывает рот — впервые за несколько недель. Голос звучит хрипловато, скрипуче:       — Выглядишь дерьмово. — Откидывает вежливость подальше, понимая, что елейный и добрый тон тут не уместен. Кивает на культю. — Давно?       — Какая наблюдательность… — Незнакомец театрально закатывает глаза. — Час-два назад.       Присцилла смотрит на пропитанную кровью ткань, потом на лицо мужчины. Бледный, испарина, губы сухие. Держится из последних сил. Интересно как он сюда попал. В голове мелькает мысль свалить к двери и бросить незнакомца, слишком у него мутный взгляд, не внушающий доверия. Вспоминает таких же пациентов: придурки байкеры, которых приходилось укладывать минимум вдвоём, чтоб вколоть успокоительное. Взвешивает. Свалить выйдет вряд ли, сомнительный мужик хоть и выглядит так себе, но вполне может перехватить её у двери. С другой стороны, он всё-таки живой и может рассказать что-нибудь полезное, а лучше — рассказать есть ли хоть где-то лагерь с другими выжившими.       — Могу помочь, — кивает она на его руку. — Если согласен, то подопри чем-нибудь дверь.       Мужчина усмехается, ещё бы он сейчас отказался от помощи. Подойдя к двери, с усилием, но сдвигает упавший стеллаж, блокирую проход для нежеланных гостей. Присцилла расстёгивает медицинскую сумку и роется в поисках нужных ей вещей.       — Дай гляну.       — Любишь командовать, дамочка? — Осторожно опускается, прислонившись к стойке и протягивает ей руку.       Присцилла придвигается ближе, садится на корточки и разматывает окровавленную тряпку. Культя страшная: неровный срез, кость торчит, края рваные. Пилил каким-то говном. Вероятно, ручным инструментом. Хотелось бы, чтобы не ржавым.       — Где это сделал? — спрашивает, доставая антисептик и бинты.       — На крыше, ангелок, — кривится, когда она начинает обрабатывать рану. — Ключи от наручников проебались — пришлось импровизировать. — Усмехается, мажа мутным взглядом. — Хорошо, ножовка нашлась. Тупая, правда, но сгодилась.       Присцилла позволяет себе удивиться — усмехается, приподнимает брови на секунду и качает головой. Сам руку отпилил. Не отключился. Не сдох от шока. Частенько пациенты без конечностей прибывали в больницу уже мёртвыми. А этот сидит, ухмыляется, строит из себя крутого. Как он вообще оказался на крыше, почему был в наручниках. Как решился отчекрыжить себе руку?       — Бля… Ещё и прижжённая… — Присцилла злобно шипит — помимо мелкого говна, нужно ещё и обработать обожжённую кожу. Ну хотя бы без обильного кровотечения, вероятно спас ремень, обмотанный вокруг плеча. — Самодельный жгут, хорошая идея.       — Сдохнуть от кровопотери не хотел, — ухмыляется. — Свезло, плита рабочая на одном этаже нашлась.       — Баллов десять за изобретательность, — сухо комментирует, продолжая работать: мажет антибиотиком, накладывает чистые бинты, туго обматывает культю. Руки двигаются уверенно — как сотни раз до этого. Только без стерильных условий, треска больничных ламп, ассистентов. Впрочем, когда каталась в неотложке, бывали условия и похуже.       — Врач что ли? — спрашивает, наблюдая за её действиями.       — Работала в травме.       — Ну охуеть, — присвистывает. — Значит живём.       Присцилла заканчивает перевязку и отодвигается назад, к другому стеллажу.       — Антибиотики придётся принимать не меньше недели. Иначе сдохнешь от сепсиса. — Достаёт упаковку из сумки, бросает ему. — Держи.       В любом случае, можно попытать счастье найти здесь ещё. А так, сойдёт за добрую самаритянку.       — Полагаю, это не бесплатно? — Незнакомец ловит упаковку здоровой рукой, поганая ухмылка с его лица не исчезает.       — Само собой. Ты откуда? Есть другие выжившие? — С полки рядом Присцилла берёт бутылку воды и протягивает собеседнику.       Мужчина жадно пьёт и вытирает рот тыльной стороной ладони.       — Вот это по-деловому. — Откашливается. — Не-а, не из Атланты. Лагерь за городом, около карьера. Ездили сюда за припасами. Пока один мудак меня на крыше не оставил, — сплёвывает. — Надеюсь братишка уже начистил ему харю.       — Думаешь они всё ещё там, в смысле, в вашем лагере?       — Хрен знает. Могли свалить. Мертвяков всё больше, еды всё меньше. — На время замолкает, потом всё же добавляет: — Мы с братом и так валить хотели из Атланты и из херова лагеря.       —Есть другие лагеря... или посты с военными?       Мужчина в ответ качает головой.       — Без понятия, ангелок. Военные облажались по полной. Лагерь на окраине продержался недолго, потом его прорвало. Кто успел — свалил. Остальные... ну, вероятно, ищут кого бы сожрать. Все, кто мог, давно рванули подальше из Атланты.       Присцилла смотрит на него, обдумывая услышанное. Значит, оставаться действительно бессмысленно. Нужно уходить. Вопрос — куда?       — И куда собираешься теперь, в лагерь к брату?       Вопрос заставляет мужчину хохотнуть.       — С одной рукой и без машины? Путь заказан. — Замолкает, прикидывая в голове варианты, голос становится серьёзнее: — Думаю надо укрыться где-нибудь здесь на пару дней и потом уже двигать.       Присцилла кивает, верно, в таком состоянии вряд ли он сможет отбиться.       — А оружие у тебя есть? Ну, не эта хрень, — кивает на клюшку. — Нормальное. Пушка, например?       Присцилла в ответ отрицательно машет головой:       — Не умею стрелять, даже если бы было.       — Да ты охуела? — Разочарованный вздох срывается с его губ. — Как ты тогда вообще выжила? С клюшкой, блять, ходить…       — Маскируюсь. Мажусь их внутренностями, обматываюсь газетами, чтоб не смогли прокусить.       Теперь очередь Присциллы ловить удивлённый взгляд, сначала незнакомец затихает, тараща глаза, а потом начинает хохотать — громко, искренне, почти до слёз.       — Ты, блядь, что?! — всё ещё смеётся. — Серьёзно? И работает же твоя хуйня?       Присцилла пожимает плечами, смущаясь от такой реакции, звучит действительно забавно. На лице возникает неловкая кривоватая улыбка.       — По Дискавери как-то передача была… Если пахнешь как хищник, то он может и не нападёт на тебя. Оказалось, мертвечина этому правилу тоже подчиняется.       — Ладно, ангелок, ты мне нравишься, — делает ещё глоток из бутылки. — Давай так: я тебя научу стрелять и махать чем-то помимо твоей клюшки, а ты побудешь моей медсестричкой? Заодно вместе свалим из этой помойки.       Присцилла задумывается. Путешествовать вдвоём безопаснее. Особенно с кем-то, кто умеет обращаться с оружием. Даже если у него одна рука. Проблема только, что оружия у них нет, а мужика ещё надо подлатать.       — И какой план? — Вопрос, где им найти оружие не задаёт.       — Найдём машину, — очередная едкая усмешка соскакивает с губ мужчины. — Пушку скорее всего сможем раздобыть в охотничьем магазине или в бывшем лагере военных. Потом проверим лагерь моей группы, а дальше — как пойдет.       — Сойдёт.       Мужчина протягивает вперёд здоровую руку:       — Мерл Диксон.       Протягивает свою в ответ:       — Присцилла.       — Родители от Элвиса что-ли фанатели? — изо рта вырывается смешок. — Была у меня одноклассница с таким именем. Хорошая была девчонка, правда, в итоге залетела в пятнадцать и спилась.       Присцилла поджимает губы.       — Соболезную своей тёзке.       — Ладно, помоги подняться. Чем быстрее свалим, тем лучше. Хата есть? Присцилла в ответ кивает, помогает встать. Мерл покачивается, но сохраняет равновесие.       — Тогда пойдём, ангелок.