Ромашки

Всегда знала, что одиночество пахнет стеклом. С утра оно холодное, как зеркало в ванной, где отражается человек, которого я всё меньше узнаю. Когда я чищу зубы, я не смотрю себе в глаза. Боюсь того, что могу увидеть… или не увидеть. Вчера там была она — сидела на моём столе, как тогда на кухне, и делала вид, что это не дом призраков. Сегодня — только я. Я не знаю что чувствую больше — досаду или облегчение. Мою руки, вытираю насухо, снова включаю воду, будто смогу смыть остатки прикосновений. Кофе в чашке остыл, как и всё, что когда-то было живым. Для живого нужна Беа. Но как раз рядом с Беа я сейчас быть и не могу. Не могу. Не хочу. Умираю, как хочу… Главное правило практикующих лесбиянок — никогда не влюбляйтесь в натуралок. Звучит как чёртово название книги — мемуары идиотки, попутавшей берега. Я сажусь на подоконник, смотрю на улицу. Нью-Йорк в ноябре серый, как мокрая газета. На перекрёстке кто-то целуется. Не романтично — по-настоящему, с телом, с дыханием. Мне смешно и больно одновременно. Я пытаюсь представить нас с Беа в этом кадре. Её руки на моей талии. Мои пальцы в её волосах. Смех, который не режет, а лечит. Она бы смутилась, отступила на шаг, потом всё равно вернулась бы — потому что у неё всегда так: два шага вперёд, один назад, три прыжка на месте, и хороводы, хороводы — но всё в пределах досягаемости. А потом — понимаю, что это не про неё. Это про то, как бы я хотела, чтобы она была. Мягче. Тише. И главное — со мной. Если бы она осталась в ту ночь. Если бы я тогда сказала хоть что-то, кроме: «Не трогай». Если бы, если бы… Столько «если», что можно построить мост через Атлантику. И всё равно не перейти. Боже, я опять скатываюсь к мемуарам идиотки. Да ничего бы не было. Ни-че-го! Да, Беа тактильная, льнёт к рукам как котёнок, кто погладит — того и любит. Но Беа — абсолютно, тотально, стопроцентно гетеросексуальна. Я смотрю в зеркало — уже другое, большое, в спальне. Тело. Просто тело. Моё, с синяками под глазами, с костями, которые просвечивают под кожей. Я пытаюсь представить, что она видела, когда раздевалась здесь, перекидывая через стул своё платье, кидая сумку на кровать, ложась лицом в подушку, болтая ногами в воздухе. Она — хаос. Ураган. Торнадо. Я — порядок, который рушится от одного её взгляда. — С ума сойти, — говорю я отражению. — Ты же знала, на что идёшь. Зеркало не спорит. Оно давно поняло, что я — профессионал по тихим саморазрушениям. Иногда я представляю, как было бы, если бы всё было иначе. Если бы она была мной. Если бы её глаза горели, когда я захожу в комнату. Если бы она ловила каждое моё слово, не замечая, как теряет равновесие. Я знала бы, как с ней быть. Я бы не заставляла её ждать. Не ранила бы случайными фразами. Я бы принесла ей кофе и молчание — то самое, где можно дышать вдвоём. Я знаю, как ей было бы хорошо со мной. Тепло, спокойно. Без этих мужчин, от которых остаются только запах дешёвого парфюма и её усталые, заплаканные глаза. Но я не та, кого выбирают. Я та, кто остаётся после выбора. Подруга. Даже без привилегий. Звонок в дверь. Я вздрагиваю, роняю кружку, кофе брызжет на пол, как кровь. Коричневая, густая кровь. Меня передёргивает. Открываю — курьер. Пакет. На коробке — её почерк: «На завтрак. Без сахара.» И я смеюсь. Громко, глупо, истерично. И всё равно ем эти чёртовы круассаны, сидя на полу, пока солнце не разрежет комнату на два цвета — живой и мёртвый.