Ромашки

Гудзон пахнет ржавчиной и мокрой солью. Ветер хлещет в лицо, поднимает из-под ног крошки снега, словно пробует царапнуть ими сильнее. Мы идём рядом. Беа что-то рассказывает — кажется, про нового клиента, дизайнера, который «такая потрясающая личность». Я киваю, притворяюсь, что слушаю, хотя в голове только один вопрос: зачем я опять здесь? На набережной почти пусто. Только редкие фигуры бегунов да полицейская в десятке метров впереди лепит штраф на чью-то машину. Беа смеётся, поправляя волосы — она без шапки, и распрёпаные ветром волосы липнут к губам, — и я ловлю себя на мысли, что хочу убрать прядь с её щеки. Не делаю этого. Не имею права. Хотя, наверное, нет в этом ничего такого… если это самое «такое» не сидит у тебя в голове уже больше года. — Представляешь, — говорит она, — он сказал, что видит в каждом человеке геометрию. И что я — треугольник. — И ты согласилась? — Ну а почему нет? Я же острая. — Она усмехается. — Ты скорее круг. Тебя невозможно схватить за угол. — Это комплимент? — Не знаю. Скорее диагноз. Она смеётся, и её смех почему-то хриплый, словно замерзает в воздухе. Мы сворачиваем в маленькое кафе на Вест-стрит. Там пахнет молоком и корицей, за стойкой бариста — молодой парень с густыми ресницами и рассеянной улыбкой. Беа сразу же находит с ним общий язык. — Можно два латте с овсяным, пожалуйста? — Конечно. Вы из тех, кто спасает планету? — подмигивает он. — Нет, я просто лактозный кошмар, — отвечает она, и он смеётся. Я стою рядом, держу руки в карманах, будто они мне больше не принадлежат. Смотрю, как они обмениваются фразами, касаются взглядами, флиртуют. И думаю: интересно, заметил бы он, если бы я исчезла прямо сейчас? А Беа? — Он милый, правда? — шепчет она, когда мы садимся у окна. — Угу. — Ты не слушаешь. — Я всегда слушаю. Просто не всегда понимаю. Она хохочет, пьёт кофе и, кажется, чувствует себя абсолютно живой. А вот я — наоборот. Я смотрю на её руки. Они всегда в движении — то поправляют рукав, то чертят на салфетке какие-то линии. И я думаю: в этих руках могла бы быть моя жизнь. Могла бы. Если бы не одно «но». — Почему, как думаешь, — спрашиваю я, — мы всегда тянемся к тем, кто нас не хочет? — Потому что мы идиоты? — Или потому что только они кажутся настоящими. — Не драматизируй, Ева. — Никакой драмы. Я просто рассуждаю о механике притяжения. И о законах, по которым всё рушится. — Звучит как лекция по физике, только очень грустная. У тебя что-то случилось? Она улыбается, и я понимаю: для неё это просто разговор. Для меня — способ не сойти с ума. Когда мы выходим, начинает сыпать снег. Он липнет к волосам, к ресницам, оседает на её пальто. Беа запрокидывает голову, ловит снежинки ртом, хохочет как шестилетка и говорит: — Смотри, будто небо падает в нас медленно, как сама неизбежность. — Ты умеешь говорить красиво, когда не стараешься произвести впечатление. — А ты умеешь молчать так, словно это язык. Который я ничерта не понимаю. Я улыбаюсь. Но внутри — ничего. Только тупая зависть к этому бариста, к её смеху, к легкости, которую она раздаёт каждому, кроме меня. Дома я включаю свет и вижу на подоконнике кружку, оставшуюся с прошлого вечера. Смотрю в окно: снег стал плотнее. Город глухнет. По традиции представляю, как могла бы выглядеть наша жизнь, если бы всё было иначе. Вот мы просыпаемся на рассвете, пьём кофе, спорим о фильмах, ходим за хлебом в один и тот же магазин. Она ворчит, что я ворчу, я — что она не умеет хранить порядок. И мы живём. Без этих «если». Без барист. Без чужих треугольников. Ветер с улицы скребёт по стеклу, как будто хочет вломиться. Я подхожу, касаюсь холодного окна и шепчу: — Зачем ты меня выбрала, если не могла выбрать по-настоящему? Ответа нет. Только снег, который всё идёт и идёт, медленно заваливая город и меня — заодно.