Ромашки

Иногда кажется, что мы давно живём вместе, хотя я ей даже ключ не давала. Он у Беа просто… появился. Она всегда приходит без звонка, ставит пакеты на кухонный стол, включает чайник и делает вид, что это её дом. А я не возражаю. Привыкла. — Я купила пасту, ту, что ты любишь, — говорит Беа, разворачивая бумажный пакет. — Это ты любишь пасту, — отвечаю. — А я люблю стейки слабой прожарки. — Мы не едим мясо! — Это ты не ешь мясо. — Заткнись и иди есть чёртову пасту! Мы готовим ужин: она режет овощи, я мою посуду. Разговоры — обо всём и ни о чём. Про работу, про выставку, про очередного мужчину, который «такой интересный, но, наверное, не её». Я слушаю спокойно. Ревность теперь больше не острое лезвие, а тупая кость под кожей. Она болит, но не убивает. В конце-концов от всех этих своих «интересных, но не таких» Беа всегда — всегда! — приходит именно ко мне. Я её константа, а они… Чёрт, не надо об этом. После ужина мы включаем старый фильм — чёрно-белый, где герои всегда говорят правильные вещи, но слишком поздно. Беа ложится на диван, поджимает ноги. — Мне жарко, — говорит, снимая свитер. Под ним — тонкая, почти прозрачная майка. Я отвожу взгляд; делаю вид, что занята пультом. — Ты всегда так напрягаешься, когда я переодеваюсь, — смеётся она. — Просто ты вечно устраиваешь это в моей гостиной. Ушла бы в спальню. — Зачем? Что ты там не видела? Она садится ближе, запах её шампуня — сладкий, как в детстве у витрины с ирисками. Я вдыхаю, позволяю себе секунду — ровно секунду — тишины внутри, где нет боли. Ночью мы спим в одной комнате. Она на кровати, я на диване. Я отвоевала себе это право с боем — Беа в упор не понимала, почему нам нельзя спать в одной кровати. — То, что ты лесбиянка, ещё не значит, что хочешь наброситься на каждую встречную женщину. Я это понимаю, не парься. Понимает она. Дура! Но и диван стоит слишком близко. Я слышу, как она ворочается, как вздыхает во сне. Иногда шепчет имя — не моё. Раньше я считала это пыткой. Теперь —своеобразным ритуалом. Каждый звук говорит мне: я рядом. И этого, странным образом, хватает. Этого становится достаточно. Иногда я думаю, что мы — как старое пианино, расстроенное, но всё ещё играющее свою мелодию. Беа приходит, когда у неё рушится мир. Я чиню её, пока она не вспоминает снова как дышать ровно. А потом она уходит. И возвращается. И снова уходит. И я больше не жду конца — я просто часть процесса. Я научилась быть её тенью. И в этом даже есть свой свет — тусклый, но живой. Она всегда возвращается. Может, не потому что любит. Точнее, именно потому что любит. Не так, как я хотела бы, но любит. И потому что знает: я — единственное место, где её не судят. Сегодня она засыпает, уткнувшись лицом в мою подушку. Сквозь сон шепчет: — Ты всегда спасёшь меня, да? — Да, — отвечаю. Хотя внутри думаю: а кто спасёт меня от тебя? Снег за окном падает тихо, будто мир наконец понял, что нам нужно немного покоя. Я закрываю глаза и впервые за долгое время не чувствую холода.