Сказанье о Драконе и Вороне III: Тени прошлого

      С возвращением сознания пришла и тяжёлая, тягучая боль, медленно расползающаяся по всему телу таким ощутимым жаром, будто каждый позвонок прожгли, а мышцы натянули сильнее, чем во время самого отчаянного рывка. Попытка приоткрыть глаза обернулась ослепительным всплеском света, и только спустя несколько мгновений зрение позволило различить нависшие над ним лица — смутные, добродушные, но всё равно поначалу пугающие после столь резкого пробуждения.       — Юноша... ох, юноша, вы как? — прозвучал над ним мягкий, но отчётливо встревоженный голос.       С трудом сфокусировав взгляд, он увидел женщину в скромной, поношенной одежде, и с глазами, в которых плескалось искреннее беспокойство. Однако испуг среагировал быстрее разума — Аланор резко отпрянул, упираясь пятками в землю и откидываясь назад; он прекрасно знал, насколько обманчива может быть любая встреча в диких землях, где и самый безобидный образ способен скрывать за собой порождение, к которому лучше не поворачиваться спиной.       Рывок тут же аукнулся резкой болью. Спина словно стала единой пульсирующей гематомой, ноги подкосились, руки отказались слушаться, и он рухнул снова, ощущая, как земля тянет его вниз тяжёлой неподъёмной массой собственного тела. Он давно не сталкивался с настоящей болью, ведь у принца всегда была возможность избегать телесных страданий; и теперь, когда каждая мышца отзывалась глухим стоном, он едва понимал, где именно болит — казалось, болело всё.       — Ох, видать, крепко приложился, — отметила женщина, хрустнув собственной спиной. — Но гляжу, живой, значит, поправишься.       Лишь сейчас Аланор наткнулся взглядом на своё валяющееся рядом одеяние. На траве лежал его мундир — измятый, исполосованный, местами разодранный в клочья. Порванные рукава вернули ему память о полёте так ясно, что он почти ощутил холодный порыв воздуха вновь.       Он помнил, как вместе с Шаир'ха взмыл вверх, оставив землю где-то далеко под собой. Как ветер бил в лицо до слёз, как влажная мгла затрудняла дыхание, как ноги отнимались от холода, а руки судорожно сжимали костный выступ на спине древнего. Сейчас, глядя на свои ладони, он увидел истинную цену этого полёта: содранную кожу, кровавые трещины, сломанные ногти — следы отчаянной попытки удержаться хоть как-то, пока буря, рвущая крылья древнего, пыталась сорвать его в бездну.       Он помнил, как из последних сил держался за выступы, когда дикие порывы ветра били его так, что казалось, кости вот-вот разорвутся под собственной тяжестью. Помнил голос древнего, перекрывающий гул высоты, предупреждающий, что они почти у цели и держаться нужно ещё крепче, — но пальцы уже потеряли чувствительность, превращаясь в жесткие, плохо сгибающиеся крючья.       Когда же Шаир'ха внезапно ринулся вниз, прорезая воздушные слои стремительным падением, всё, чем он мог держаться, начало сдавать: ткань мундира натянулась до предела и соскользнула, узел — единственное, что удерживало его на спине дракона — натянулся, издавая приглушённый хруст ткани. Он чувствовал, как воздух режет тело, как крылья древнего складываются, ускоряя падение, как кроны деревьев приближаются слишком быстро, слишком неумолимо.       В тот момент, когда земля стала различима уже не как пятно, а как чёткая поверхность, узел окончательно распался. Ослабевшие руки, потерявшие всякое чувство силы, не удержали ничего — пальцы разжались сами, и он оторвался от тела дракона. Воздух вырвал из него последние остатки дыхания, его бросило назад, и он, стукнувшись спиной о костный выступ, потерял контроль над собственным телом, ощущая лишь жёсткий удар, что прокатился по всем внутренностям, прежде чем мир вокруг разлетелся на белый свет, шум ветра и пустоту.       Осмотревшись, он наконец заметил у края немощёной дороги крошечную повозку, запряжённую угрюмым, шерстистым яком, а рядом — молодую женщину и двух мальчишек. Они стояли чуть поодаль, словно не зная, можно ли к нему приближаться. Женщина выглядела слегка потерянной, однако взгляд от того не казался менее добродушным; её широко раскрытые глаза блуждали между его лицом и небом, будто она всё ещё пыталась понять, что произошло только что. Младший мальчик, годков четырёх, крепко держался за край её одежды, а старший — на вид не больше десяти — напряжённо вглядывался в Аланора, будто решал, является ли он угрозой.       Теперь принц соизволил взглянуть и на себя. Одежда — грязная, порванная, местами в клочья, — едва бы подошла бедняку, и только тусклые следы серебряных узоров выдавали в ней когда-то дорогую ткань. Он ощупал пояс — и сердце ухнуло: меча там уже не было.       «Видимо, я так поспешил, что оставил его в тайнике...»       Он судорожно проверил ремни — и с облегчением нащупал тонкий мешочек с золотом и печаткой.       — Юноша... — женщина всё же решилась подойти на шаг ближе, хотя дети за её спиной сделали шаг назад. — Вам... вам нужна помощь? Кажется вы свалились с очень большой высоты, непонятно, как вообще пережили такое.       — Как я... оказался здесь? — прохрипел он, чувствуя, как горло отзывается болью.       — Мы не знаем, — осторожно ответила она.       И тут старший мальчишка, не удержавшись, выпалил, но так искренне, словно страх и восторг в нём сошлись воедино:       — Вы... с неба свалились! Мы видели! Прям сверху, ба-бах! — он взмахнул рукой, показывая траекторию прямо к земле. — Я думал, вы умерли.       Младший, чуть прячась за женщину, серьёзно кивнул, будто подтверждая каждое слово.       — Боги явно были милостивы, — выдохнула женщина, прижав ладони друг к другу. — После такого обычно не встают.       — Чёрт... — пробормотал Аланор себе под нос так, чтобы никто не смог понять слов. — Этот безумец... просто швырнул меня? Если я увижу его ещё раз... — он тихо прорычал, но фраза растворилась где-то между зубов и болью, не добравшись до чужих ушей.       — О чём вы? — осторожно спросила женщина, будто не уверенная, стоит ли вмешиваться в его бормотание.       — Не имеет значения... можете идти дальше, со мной всё в порядке, — выдавил Аланор, стараясь звучать так, будто ситуация полностью под его контролем.       Но стоило ему попытаться подняться, как острая боль пронзила каждую мышцу, словно тело вдруг вспомнило каждый удар, который оно пережило. Вторая попытка привстать провалилась так же позорно, как и первая: ноги едва держали, спина будто раскалывалась, а воздух выходил из лёгких тяжёлым стоном. Он выдохнул, обессилев, и собрался сделать ещё один рывок — зная заранее, что потерпит неудачу, — когда вдруг почувствовал лёгкую, но уверенную опору под локтем.       Ошарашено обернувшись, он обнаружил, что рядом стояла эта женщина:       — Попробуйте вот так, — тихо сказала она и, поудобнее перехватив его под руку, помогла приподняться, медленно, аккуратно, словно боялась причинить лишнюю боль.       Два мальчика стояли чуть позади: младший крепко держал за руку старшего брата и следил за принцем круглыми внимательными глазами; старший — осторожно, но уже без страха, будто решив для себя, что в таком состоянии он явно не опасен.       С её помощью Аланор всё же оказался на ногах, хоть и дрожал, будто каждая кость протестовала против этого решения.       — Куда вы направлялись? — спросила женщина, подняв с земли его мундир и встряхнув от пыли. — Одежда у вас... не из простых.       — Конечно... — выдохнул он по привычке, почти автоматически, но тут же прикусил язык. Сейчас он был один, безоружен, измотан, и титул в этих обстоятельствах становился не щитом, а слабым местом. Стоило лишь неправильно назвать себя — и любые намерения этих странников могли повернуться против него.       Он сглотнул, взвешивая каждое слово.       — Мне... нужно добраться до Центрального города. Если сможете подвезти меня... мой отец щедро вас отблагодарит.       В голове пронеслось: «даже слишком щедро по их меркам». Но он удержал этот комментарий при себе.       Женщина взглянула на него внимательно — никак не оценивающе, скорее так, как смотрят на того, кто внезапно оказался в беде, но слишком горд, чтобы это признать.       — Конечно, — кивнула она без тени сомнений. — Мы поможем.       Она подала ему руку, позволяя опереться сильнее, и повела к повозке.       — И вовсе не нужно нам ничего от вашего отца, — добавила она с мягкой улыбкой. — Мы просто не можем оставить тех, кто нуждается в помощи. И, хоть наша одежда и не расшита серебром, это вовсе не означает, что мы нуждаемся в чём-то, — заметила женщина всё с той же спокойной уверенностью, усаживая его на повозку.       «Разве Мирабель не говорила, что люди за пределами Центрального города постоянно жалуются на бедность? Ха. Вернусь — непременно расскажу ей, что она была неправа», — усмехнулся про себя Аланор, хоть губы его едва дрогнули.       Но стоило ему откинуться на край повозки, позволив напряжению хоть немного спадать, как мысли вновь вернулись к Шаир'ха. Как же бесило осознание того, что древний с непринуждённой лёгкостью обвёл его вокруг пальца, позволил надеяться, а затем попросту вышвырнул — причём буквально — в какое-то поле за городом.       «Вернусь — и переверну всё вверх дном. Просто обязан. И начну с него...»       Но в ту же секунду вспыхнувший гнев сменился холодным комом тревоги.       «Конечно... сначала нужно найти снова Ориона. Боюсь представить, что с ним. Он ведь там один... Буду надеяться, что если Саймон сумеет вернуть артефакт... хотя бы не полезет глубже, чем нужно. Вернулся бы просто назад...»       Правда заключалась в том, что доверить подобное мальчишке — идея сомнительная. Саймон едва ли мог позаботиться даже о себе, не говоря уже о таких делах. Но всё же — чересчур уж часто он умудрялся выкрутиться из самых невозможных ситуаций. И сейчас, когда его брат лежал без сознания в пещере, у этого малого наверняка найдётся и хитрость, и ловкость.       Аланор глубоко вдохнул, пытаясь убедить себя, что ещё не всё потеряно. Он даже представил, как перехватывает Волка на подступах к дворцу, возвращает артефакт прежде, чем тот попадёт к отцу, и наконец-то меняет ход событий. Пускай Шаир'ха и утверждал, что артефакт не поможет, но если он так нужен королю — значит, можно найти способ поставить ультиматум отцу.       Однако реальность нагнала его слишком быстро. Когда повозка с яком подкатила к воротам, ведущим к дворянскому кварталу города, путь им перегородила пара стражников. И даже не взглянули вниз — просто перекрыли дорогу, как непробиваемая стена.       — Что вы себе позволяете? — вспыхнул Аланор, поднявшись настолько, насколько позволяла боль. — Вы хоть представляете, кому преградили путь?       Стражники же смотрели на него без тени уважения. Без интереса. Без попытки даже присмотреться. В их взгляде было что-то такое, что заставило в груди у принца кольнуть раздражением — и тревогой.       Тогда один из стражников, будто не замечая ни его походки, ни его боли, ни даже той ярости, что вспыхнула в глазах юноши, всё же позволил себе произнести:       — Мы не видели вас раньше на этой территории. Предъявите пропуск или покиньте это место.       Аланор едва не взорвался. Каждая минута ускользала у него сквозь пальцы; пока он трясся на телеге, пока поднимался к этим воротам, пока терпел боль в собственном теле — Орион оставался один, беззащитный, лежащий на холодном камне той проклятой пещеры. И теперь он, наследный принц, вынужден терпеть ещё и этот абсурд — стоять на повреждённых ногах и доказывать право пройти туда, где вырос и жил?       Он сжал зубы, ощущая, как бешенство обжигает его изнутри, но всё же открыл мешочек на поясе, достал свой главный, неоспоримый аргумент — королевскую печать наследного принца — и протянул её охране.       По идее, в эту секунду все должны были склониться так низко, чтобы он смог разглядеть собственное отражение в их шлемах. Однако реальность обрушилась на него ледяным ударом: стражники не только не пали ниц, но даже позволили себе взять печать в руки, рассмотреть её внимательней — и после бесцеремонно вложить обратно ему в ладонь.       — Не пытайтесь проникнуть сюда с подделкой, — один из них произнёс это ровно, холодно, как приговор, — покиньте территорию, пока мы не заточили вас в темницу до разбирательств.       На миг Аланор будто оглох. Мыслей не осталось — только тотальное, ошеломляющее неверие. Никогда прежде ни один человек не осмеливался захлопнуть перед ним дверь, а уж тем более — после предъявления королевской печати. Такое положение дел было невозможным, нелепым, абсурдным. Но они стояли перед ним уверенно, спокойно, будто говорили с кем-то совершенно никчёмным.       Он почувствовал, как пламя снова вскипает в груди.       — Сейчас же позовите принцессу Мирабель! — выкрикнул он, почти надрываясь.       Но прежде чем крик его успел разлететься по площади и поднять лишний шум, чьи-то руки мягко, но настойчиво легли ему на плечи, потянув назад. Аланор резко обернулся — и увидел ту самую женщину, которая привезла его сюда. Сейчас же она стояла прямо за его спиной. На фоне вооружённых стражников она казалась почти хрупкой: тонкие плечи, заплетённые в спешке тёмные волосы, дорожная одежда, которая давно потеряла презентабельный вид. Но в её больших, тревожных глазах была такая решимость, что она на миг затмила собой всё остальное. Слегка дрожащим голосом она поднялась на цыпочки и заговорила первой, пока он не успел вновь испортить ситуацию:       — Простите моего брата, — поспешно произнесла она, притягивая Аланора ближе, будто действительно росла с ним под одной крышей. — Он сегодня сильно ушибся, ударился головой... я сама еле уговорила его не вставать, но он упрямый, как всегда. Прошу вас, не обращайте внимания на его слова.       Мальчишка постарше тоже вытянулся, стараясь выглядеть смелее, чем чувствовал себя на самом деле, и добавил робко, но громко:       — Пожалуйста, господа... дядя правда странно говорит с утра... Мы как раз собирались навестить лекаря.       Стражники обменялись короткими тяжёлыми взглядами; один хмыкнул, другой приподнял бровь, оценивая ситуацию уже не как попытку проникновения, а как очередную проблему крестьян, с которой не хочется связываться.       — Уведите его, пока мы не доложили о нарушении, — строго произнёс один из них, делая шаг назад и внося этим шагом ясность: спор окончен.       — Конечно, конечно, — быстро откликнулась женщина, чуть наклоняя голову в знак благодарности. Она крепче обхватила Аланора за локоть, словно действительно была его сестрой, и тихо, почти незаметно потянула к повозке.       Пока Аланор ещё пытался сопоставить происходящее, молодая женщина уже подхватила его под локоть, оттащила с дороги к своей небольшой повозке и, тревожно всматриваясь в его лицо, произнесла то, что, вероятно, повторяла в голове с того самого момента, как увидела его:       — Должно быть, вы и правда сильно ударились! — она выдохнула так, будто сама испугалась сказанного. — Принцессе Мирабель вскоре исполнится только год. Город едва начал готовиться к празднованию, а вы посмели такое требовать.       Старший мальчик, словно подражая взрослости, шагнул вперёд:       — Вы и правда странный! Маму же могли осудить за то, что она привела вас сюда!       — Ах... хорошо, что добродушные паладины всё же отпустили, — пробормотала она, стараясь смягчить тон и одновременно успокоить детей. — Вам стоит подлечиться. Если... если ваш дом не там, где вы пытались найти... есть ли тогда куда вам пойти?       Её слова были сказаны с благими намерениями, но пронзили его сознание, как острый клинок: Мирабель едва должен исполниться год. Это была не оговорка, не непонимание — а значит, он действительно оказался в прошлом. Он поднял глаза на город и понял, что раньше не замечал его отличий лишь потому, что редко бывал за пределами дворца. Но теперь, глядя через призму внезапного знания, увидел всё иначе: улицы выглядели свежими и светлыми, дома — новыми и ухоженными, на обочинах росла густая трава, пересыпанная благоухающими цветами. Этот город сейчас не был здесь последним вздохом перед натиском нечисти; эпоха ещё не тронула его своей мрачной рукой. Значит, это время до того, как всё стало большой, неостановимой проблемой.       И вместе с этим воспоминанием в нём отозвались слова древнего: здесь у него не будет ни титула, ни рода, ни привычного положения; он — лишь растворённое во времени пятно, не имеющее права заявлять о себе как о наследнике престола.       Он обернулся к высоким стенам дворца, и сердце болезненно сжалось, когда взгляд наткнулся на едва различимые вдалеке окна. Где-то там сейчас жил и разгуливал он сам — семилетний, ещё ни о чём не подозревающий.       «Значит, мне и правда нужно как можно быстрее найти того человека, что создал северный тайник... Но с чего я должен начать?»       Старший мальчик чуть подался к брату, склонившись так, чтобы их шёпот оставался только между ними:       — Дяде совсем нехорошо, — прошептал он, и в голосе прозвучала та самая ранняя взрослая тревога, которую дети обычно скрывают. Младший сжал его ладонь сильнее и совсем притих, не отводя взгляда от Аланора.       Женщина же, выпрямившись и на мгновение задержав дыхание, будто оценивая и его состояние, и падающий на город вечерний холод, наконец заговорила решительнее, но всё так же мягко:       — Уже темнеет, а ночи сейчас уже бывают суровыми. Если вам некуда идти... или если вы не помните, где ваш дом... вы могли бы хотя бы на эту ночь остановиться у нас. Утром мы вместе попробуем что-то решить, хорошо?       Её простые слова, сказанные без всякой задней мысли, показались Аланору почти болезненно добрыми. Он понимал: выбора у него всё равно нет — даже если он знает, где сейчас стоит его дом, он не может туда вернуться. Он смотрел через плечо на величественный силуэт дворца, будто пытаясь нащупать взглядом путь обратно к своему времени, но нить ускользала. Это прошлое не имело для него дверей назад. Поэтому он коротко кивнул, позволяя себе принять предложенную помощь, и, снова устраиваясь на повозке, зацепился взглядом за глаза женщины, полные тревожного сочувствия. Так он и поехал с ними — в скромный дом, который теперь должен был укрыть его хотя бы на ночь.       Дом, как выяснилось, стоял на западной окраине. Когда повозка наконец остановилась у небольшого, низкого строения, Аланор разглядел багровые деревянные стены, аккуратно расписанные оконные рамы и крошечный садик у входа, весь пронизанный вечерними запахами травы и сырой земли. Дом казался чрезмерно простым, почти игрушечным, но было видно: в каждую его деталь вложены годы заботы, внимание, ежедневный труд и любовь, которые тихо светились изнутри.       Женщина помогла ему спуститься с повозки, поддерживая под руку его израненное, ослабевшее тело, и довела до двери. Когда она распахнулась, их встретила темнота, но уже через миг вспыхнувшая свеча осветила небольшое пространство: одна тёплая комнатушка, камин, сложенный из грубого камня, несколько простых кресел... всё скудное, маленькое, но по мере того как зажигались новые свечи, дом словно втягивал их свет и становился всё уютнее, глубже, теплее, будто раскрывал им свои медленно согреваемые ладони.       — У нас нет лишних кроватей, — сказала женщина, осторожно закрывая дверь, стараясь не разбудить младшего сына, который уснул у неё на руках. — Но мы можем постелить вам у камина. Если его разжечь, здесь будет очень тепло. Сынок, принеси пуховые одеяла. Наш гость сильно пострадал, нужно постелить ему побольше.       — Сейчас! — откликнулся старший, исчезая в глубине дома.       И вдруг Аланор почувствовал, что этот маленький холодный дом начинает обретать какой-то трогательный, почти нереальный уют. Он усмехнулся собственным мыслям — «Вот уж чего не ожидал» — и медленно прошёл дальше, позволяя себе опуститься в одно из кресел. Но тело отзывалось только болью. Он почти сразу понял, насколько сильно измотан: стоило спине коснуться ткани, как острая, обжигающая боль пронзила его, заставляя с трудом сдерживать стон.       Женщина, заметив, как исказилось его лицо, ахнула и торопливо подошла ближе, не зная, чем помочь. Она опустилась на колени, чтобы оказаться на уровне его взгляда, и тихо спросила, боясь увидеть в его глазах что-то безнадёжное:       — У вас есть серебро с собой?       Аланор очнулся, будто вынырнув из густого, сонного тумана, что цепко затягивал его рассудок, и резко вдохнул, возвращая себе хоть тень ясности. «За всё нужно платить», — мелькнуло в голове почти машинально, как старое правило, впитанное с детства. Конечно, они не пригласили бы к себе совершенно незнакомого человека просто так, кто бы ни был он в их глазах. И, не сказав ни слова, он медленно опустил руку к поясному мешку, нащупал холод металла и достал несколько плоских золотых пластин, протягивая женщине.       Она округлила глаза, но быстро нашла в себе удивлённо-радостное спокойствие.       — Ого... это хорошо, — кивнула она, будто окончательно убедившись, что судьба сегодня неожиданно оказалась щедрой к её маленькой семье. — Тогда завтра сможешь сходить в Вереск — там тебя быстро подлечат. Берут они недёшево, конечно, но с таким уловом сделают из тебя прямо нового человека! — Она хлопнула в ладоши, и в этом жесте было больше облегчения, чем жадности.       — Вам не нужно это золото? — спросил он тихо, почти устало, не до конца понимая, что именно ждёт услышать.       — Да кто же откажется? — рассмеялась она, мягко, без притворства, словно в её мире всё было проще, чем в его. — Но сейчас вам будет важнее оправиться после такого падения!       Она говорила это с такой открытой, тёплой улыбкой, что Аланор неожиданно для себя почувствовал — в этом городе действительно живут хорошие люди; и только теперь до него в полной мере начало доходить то, о чём без умолку твердила ему сестра, когда пыталась объяснить простоту мира за пределами дворца.       — Кстати, как ваше имя? — спросила женщина, неся в голосе ту светлую заинтересованность, которая бывает у людей, привыкших знакомиться без опаски.       — Ала... — вырвалось у него машинально. Он остановился на полуслове, вовремя осознав, что не имеет права произнести своё имя полностью. Если столько проблем вызвала одна лишь дворцовая печать, что будет, если он назовёт и имя принца? Дама решит, что перед ней безумец — или ещё хуже, сообщит об этом паладинам. Поэтому он резко изменил окончание, исказил имя так, что оно стало для него почти чужим: — ...р. Алар.       Так Аланор сын Эльдрогона лишился имени.       — Красиво, — оживлённо отметила она. — Звучит как имя северянина. Семья моего мужа оттуда, у них у всех такие же... жёсткие на слух имена. — Она улыбнулась почти извиняющимся, но тёплым жестом. — Вы, наверное, голодны. Сейчас я подогрею еду. Она вчерашняя, но всё лучше, чем оставаться без ужина.       Она тут же ожила, зашагав по дому, открывая дверцы, доставая запасы, перекладывая их в глиняную посуду; старший мальчик увивался рядом, бесшумно и сосредоточенно, как взрослый, стараясь помочь ей во всём, что мог. Аланор же смотрел только на огонь в камине, будто тот мог подсказать ему хоть какое-то направление. Ему нужно было продумать слишком многое: как теперь поступить, куда двигаться, кого искать.       И вдруг мысль вспыхнула так резко, что он даже вздрогнул. Вереск. Она сказала, что именно туда ему нужно отправиться. Название города, который в его времени не существует даже на карте; там теперь Тернистый лес — выросший за одну страшную ночь, поглотивший всё, что когда-то было живой землёй, и вселявший ужас в каждого, кто подходил к нему ближе, чем на десяток шагов.       Он обернулся к женщине, которая уже накрывала подогретую еду на стол, аккуратно расставляя плошки, как будто принимала у себя не незнакомца, а давнего друга.       — Мне завтра стоит отправиться в Вереск? Это же... город? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала тревога.       — Конечно, город, — утвердительно кивнула она. — Проходите за стол. Я подогрела всё, что могла. Сегодня у нас будет даже курица и картошка. Новое приготовить я уже не успею, но в погребе прохладно, да и погода не жаркая, так что не волнуйтесь — ничего не испортилось.       Он и не волновался. Он попытался подняться, но ломота в теле приковала его к креслу так крепко, будто оно удерживало его нарочно. Тогда женщина передала одну из плошек старшему сыну, и тот мгновенно подскочил к гостю, протягивая еду с искренней заботой, которую редко встретишь даже среди взрослых.       Аланор взглянул на содержимое — простая курица, тёплая картошка, кусочек хлеба — и выдохнул с облегчением, почти не скрывая этого. Он был невероятно голоден. С тех пор как он ел в последний раз, прошло не меньше суток. У него не осталось сил даже на обычное непринуждённое «фи» при виде подачи или запаха еды. Но молча есть он всё равно не мог; вопросов было слишком много, и тишина давила на виски.       — Так значит... Вереск... — он замолчал, не находя способа задать вопрос так, чтобы не выдать себя. Будучи уверенным, что находится в далёком прошлом, он не мог прямо спросить: он ещё цел? его не сожгли после попытки дворцового переворота? там нет леса, пожравшего всё живое? И всё же мысль о том, какой сейчас этот город, грызла его любопытство.       — Я бы сходила туда с вами, — ответила женщина, не замечая его внутренней борьбы, — но завтра у меня слишком много дел. С тех пор как муж заступил на службу к королю, я тоже не могу позволить себе расслабиться.       — Вот оно как... — выдохнул он, скорее для себя, чем для неё.       — Совсем скоро у него будет годовой отпуск, — радостно продолжила она, усаживаясь за стол, — так что это не страшно. Всё трудное — минуется, и это чудесно. Ну что ж, приятного тебе аппетита, Алар.       — И вам... — буркнул он слишком тихо.       Позже вечером он уже лежал у камина, и жар его казался истинным благословением. Особенно после последних месяцев, когда ему приходилось спать на сырой земле, наспех прикрытой тем, что Волк пытался сооружать из подручных вещей. Он даже тогда не позволял себе расслабиться, а теперь мягкость одеял и тепло камня будто бы разматывали изнутри напряжённые, давно огрубевшие нити.       Волк.       Стоило только мысленно назвать это имя, как внутри вспыхнуло яростное, обжигающее пламя. Перед внутренним взором возникло знакомое лицо — и душу словно вспороли когти. Он сжал край пухового одеяла так сильно, что костяшки побелели, и представил, как бы вцепился в его плоть в ответ, как бы вырвал из живого тела его жалкое гнилое сердце. Ненависть наполнила его до краёв, отравляя дыхание. Стоило бы им встретиться вновь — он не колебался бы ни секунды.       «Если подумать... раз я в прошлом, то могу убить его уже сейчас. И тогда в будущем... он не сможет сотворить всё это», — пронеслось в голове тихо, как змеиный шёпот. Но мысль тут же натолкнулась на холодный рассудок. Убери Волка — и на его месте будет кто-нибудь другой. И тот, другой, не имея с Орионом ни уважения, ни странного человеческого счёта между ними, поступил бы гораздо жёстче. Он мог бы заковать его в наручи, лишить свободы, лишить возможности сопротивляться — и тогда история, которая уже произошла, обернулась бы для чародея куда страшнее.       Так что, как ни мучительно это признавать, даже среди грязных и коварных планов Короля именно Волк оказался тем, кто хотя бы допускал Ориона до честного боя и не пытался сломать его окончательно.       Эти мысли кружили в его голове почти всю ночь, не давая ни покоя, ни забвения, пока с первыми лучами солнца он всё же не провалился в короткую, шаткую дремоту.       Проснулся он от лёгкого прикосновения к плечу, но из-за усталости последних дней среагировал слишком резко: обернулся, схватил запястье потревожившего его человека так крепко, что десятилетний мальчишка вскрикнул, не ожидая подобной силы.       — Ах! — выдохнул ребёнок, когда его руку тут же выпустили.       — Не нужно так подкрадываться... — произнёс Аланор, выдыхая и стараясь вернуть себе спокойствие.       — Простите, — тонко и виновато сказал мальчик, потирая запястье. — Мама скоро уходит, и она попросила меня разбудить вас, потому что... она не может оставить вас в доме с нами.       — Ой! — всполохнул знакомый женский голос, и женщина тут же подошла ближе, мягко взяв сына за плечи. — Ты не должен был говорить это так прямо, — зашептала она ему, прежде чем обернуться к гостю. Лицо её было виновато смущённым. — Вы уж простите, но я правда не могу. Я готова вам помогать, но дети у меня слишком малы. Я не могу рисковать ими.       — Всё в порядке. Я понимаю, — ответил он спокойно, поднимаясь, хотя тело протестовало каждым движением. — Мне стоит направиться в Вереск как можно раньше.       — Я заштопала ваш мундир, — сказала она, указывая на висевшую на спинке кресла ткань. — Нельзя сказать, что он стал как новый, но теперь в нём не стыдно показаться на улице. А ещё холодно нынче по утрам — не хватало вам простудиться, пока вы не вспомните, где живёте.       — Спасибо, — тихо и непривычно сорвалось с его уст, когда он посмотрел на вновь приведённый в порядок мундир.       Утро и правда было морозным, воздух тянулся серебристой свежестью, от которой щипало дыхание. Женщина накормила его, собрала всё, что могла, и, проводив к порогу, показала рукой в ту сторону, где находился Вереск. Он не удивился направлению — с детства знал, где располагался Тернистый лес.       Он шёл медленно, подковыливая и опираясь на собственное упрямство, но даже в такой походной тяготе умудрялся замечать красоту этого странно знакомого и в то же время до боли чужого города. Люди здесь ходили свободно, их лица были светлыми, улыбчивыми — без той тени постоянного страха, что легла на жителей его времени после бесконечных нападений нечисти. И было понятно почему: последние годы именно север и восток страдали от натисков, а южная сторона долго оставалась спокойной. Но здесь, в прошлом, весь город ещё дышал лёгкостью — той самой, которую он никогда не знал в своём настоящем.       — А ну стой, мелкий негодник! — раздалось где-то впереди, и звук этот так резко прорезал воздух, что Аланор инстинктивно поднял голову.       — Да ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь?! — отозвался другой голос, значительно выше, звонкий и возмущённый до крайности, как это умеют только дети. — Я Шаир'ха!       — Да мне не важно, как тебя зовут! Бездомный и безродный маленький воришка!       — Я ничего у вас не воровал! Мне было просто интересно посмотреть на ваш быт! Какие же вы неблагодарные потомки!       Аланор сначала собирался пройти мимо — мало ли какая перебранка в городе, — но стоило расслышать имя, которое он теперь знал слишком хорошо, как ноги сами остановились. А когда мальчишеское возмущение перешло в презрение к «неблагодарным потомкам», он и вовсе обернулся, не поверив собственным ушам. Около ближайшей лавки собралась толпа: кто-то тянулся на цыпочки, кто-то пытался заглянуть через чужие плечи, а в центре явно кипел спор.       Приближаясь, он слышал, как в шепоте людей постепенно вырисовывалась история: будто какой-то ребёнок в одной старой тряпке всю утреннюю пору расхаживал по улицам, и никто не находил в себе решимости его остановить — то ли из жалости, то ли из простого недоумения. Те же, кто подходил и пытался поинтересоваться, всё ли с ним в порядке, получали в ответ, что они «глупцы», после чего мальчик совершенно спокойно уходил дальше. Так он и добрёл до лавки ремесленника, где задержался у свитков; по словам ребёнка он вышел со свитками на улицу, чтобы «почитать их при солнце», но, разумеется, ремесленник истолковал всё иначе и поднял шум, который и собрал половину улицы.       Выслушав этот пересказ, Аланор уже не сомневался: там действительно стоял Шаир'ха. Но когда он наконец протиснулся через плотный круг людских спин и увидел самого участника конфликта, то почти споткнулся. Перед ним был вовсе не взрослый мужчина с насмешливой, величавой осанкой, каким он видел древнего, а крошечный мальчишка, едва доходящий ему до пояса, обмотанный той самой тканью, которая в его время ниспадала с одного плеча величавым водопадом. На ребёнке же она была просто намотана слоями, создавая странный, почти нелепый вид.       Но изумрудные волосы — длинные, текучие, струившиеся до самых пят, — не могли принадлежать никому другому.       «Это ещё что такое?..» — пронеслось в голове Аланора.       Он выскочил из толпы, почти проталкиваясь локтями, и, подковыляв ближе, наконец увидел происходящее своими глазами. Ребёнок заметил его мгновенно: словно только и ждал, когда Аланор появится, он резко обернулся, гневно нахмурил крошечное лицо и выкрикнул так, что эхо покатилось по всей улице:       — Ты посмотри, что ты со мной сделал, глупый демон! Как ты собираешься это исправлять?!       Писклявый, но оглушительно уверенный голос мальчишки разносился над толпой, и по тому, как он набирал воздух в грудь для следующего возмущения, было понятно — останавливаться он явно не собирался.       Но слова его, странные и нелепые для постороннего уха, ударили в толпу, словно камень в воду: круг людей тут же расслоился на две половины. Одни шептались, что ребёнок умалишённый, что разум его помутнён нечистью; другие же уже косились в сторону Аланора с настороженностью. Ведь ребёнок только что назвал его демоном.       — Прошу прощения, мой брат ударился головой, — поспешно произнёс Аланор, обращаясь к ремесленнику с тем напряжённым дружелюбием, которое появляется лишь тогда, когда нужно потушить огонь, ещё не успевший разгореться. Оправдание же в его голове возникло при воспоминании о вчерашнем едва ли не разгоревшемся конфликте с паладинами. — Если он что-то взял, я немедленно оплачу.       Он вынул из мешка крошечный слиток золота — маленький, но блеск его был таким, что ремесленник сразу забыл и обиду, и гнев, и подозрения. Его лицо, ещё секунду назад перекошенное недовольством, разом разгладилось, сменившись радостным изумлением. За свитки, едва тянувшие на пару серебряных кусочков, такая оплата была подарком судьбы.       — Вам стоит лучше за ним следить, пока он не натворил бед, — пробормотал он, уже склоняясь с угодливой благодарностью.       — Да кто из нас больше бед натворить может! — вновь пронзительно выкрикнул ребёнок. — Это отродье мирское и нечистое сделал—       Аланор не дал ему договорить, стремительно прикрывая мальчику рот, прежде чем тот сообщил толпе что-нибудь ещё более разрушительное. Люди же, увидев, что взрослый наконец взял упрямого ребёнка под контроль, постепенно стала расходиться — пусть и с недоверием, и с любопытством.       С огромным усилием Аланору удалось оттащить мальчишку в сторону, туда, где шум улицы почти не был слышен, и лишь тогда он убрал ладонь от его лица и несколько долгих секунд просто смотрел на него, не веря увиденному.       — Шаир'ха?..       — Конечно, а кто ещё, глупый демон! — возмутился тот, даже не пытаясь казаться благодарным за вмешательство. Он фыркнул, откинул голову и теперь с тщательностью взрослого мужчины поправлял свои длинные изумрудные волосы. — Почему люди такие глупые и не понимают моей истинной натуры! Покарать бы их всех!       — Что... с вами случилось? Вы... ребёнок... — медленно вымолвил Аланор, всё ещё не находя слов.       — Это я должен задать этот вопрос! — взвизгнул Шаир'ха. — Ты просто выкачал из меня все силы, и мы даже не смогли добраться до нужной точки!       — То есть... — Аланор попытался уловить хоть какую-то логику в этом хаосе. — Что значит «до нужной»?       — А то и значит, — фыркнул мальчишка и, возмущённо очерчивая руками своё маленькое тело. — Я смог отмотать только лет пятнадцать назад! Посмотри на меня! Я выжат как чёртов дурацкий лимон! Я просто чёртов ребёнок!       — Но как это возможно? — поражённо выдохнул принц.       — Глупый демон! — произнёс Шаир'ха, словно это слово объясняло всё на свете. — Ты мог бы и предупредить, что такой жадный!       — Я не понимаю вас... Какой ещё демон? И почему жадный? — Аланор действительно не понимал ни единого слова. И только теперь он осознал: всё это время его так или иначе называли демоном. Сначала он не придавал этому значения, списывая на неразборчивость древнего, но обвинение повторялось слишком часто — и, судя по тону, было для того совершенно очевидным.       — Что, даже не подумал? — Шаир'ха смотрел на него так, будто беседовал с самым глупым собеседником на свете. — Я думал, раз демон ты лишь наполовину, то проблем не возникнет. Но посмотрите: глупый демон, глупый демон!       — На... какую еще половину? — спросил Аланор, чувствуя, как внутри поднимается тревога.       — Видимо, на большую, тупица! — раздраженно произнёс древний, резко отворачиваясь. Но в плотной, тяжёлой тишине что-то в нём будто щёлкнуло — он медленно повернул голову обратно, внимательно, почти испытующе всматриваясь в лицо ошарашенного принца. — Или... ты не знал?       — Я до сих пор ничего не понимаю, — выдохнул Аланор, и это было самой искренней правдой на свете.       Золотистые глаза мальчишки сверкнули под солнечными лучами; он обошёл вокруг принца, словно оценивая что-то, что раньше ускользало от его внимания, и резко хмыкнул:       — Ого! И правда не знал.       — Так поведуйте! — потребовал Аланор, уже не скрывая раздражения, бессилия и растущей тревоги.       — Ты наполовину демон, — отчеканил ребёнок.       — Разве это не Огонёк делал из меня нечисть?       — Огонёк? — лицо Шаир'ха исказилось в такой выразительной гримасе, что даже слова не были нужны — вся его поза вопила: «Глупый!» Но он всё же сдержался, устало потер переносицу и заговорил тише, как будто объяснял очевидное тому, кто ещё не проснулся: — Та нечисть только и делала, что жрал тебя изнутри, подпитываясь твоей силой. Разве ты не испытывал противостояние тьмы и тебя самого? Неконтролируемые вспышки силы и гнева?       Аланор вдруг вспомнил то самое далёкое, первое время, когда Огонёк только поселился в нём, — как тяжело ему давалось принятие этой силы, как та обжигала изнутри, выворачивала разум, и однажды он даже оказался вынужден вступить в схватку с Орионом, потому что нечто чужое, более сильное, бесстыдно завладело его телом. И только теперь, когда слова древнего прорвались сквозь пелену сомнений, всё наконец сложилось в цельную картину.       — Но... силы ведь не было до тех пор, пока во мне не появился Огонёк, — выдавил он, чувствуя, как тело содрогается от осознания.       — Потому что, попав в тебя, нечисть вступила в конфликт с твоей собственной силой, — хмуро объяснил Шаир'ха. — Вот и пробудилась она только тогда, когда ненависть тьмы смешалась с твоей личностью. Глупый ребёнок. — Он раздражённо фыркнул. — И теперь, из-за того что я потянул тебя в прошлое, я истратил все силы.       — Подождите... но если я наполовину демон, — слова давались тяжело, почти не верилось в них, — то почему же я не чувствую этой силы? И не могу ею пользоваться?       — Чувствовал ты всё это время лишь инородную сущность внутри себя... вероятно, — он развёл руками, будто оправдываясь. — А то, что сейчас не можешь использовать силу, так это потому, что сущность я из тебя вынул. Сила хоть и пробуждённая, но пользоваться ею тебе придётся учиться заново. Или ждать, пока она проснётся сама. Тем более, — он недовольно дернул плечом, — после нашего перелёта опустошён не я один.       — И что же теперь? — спросил Аланор, едва удерживая в голосе дрожь.       — Теперь ищи свои ответы иначе, — буркнул древний. — Потому что тот старик за которым мы собирались отправиться, уже умер, и мы не добрались до нужного времени.       — Так может перенесёте меня дальше? — в отчаянии выдохнул принц.       Глаза Шаир'ха сверкнули острым, раздражённым золотом, и он посмотрел на Аланора так, будто тот только что сказал величайшую глупость.       — А похоже, что могу?! Чтобы восстановиться, мне потребуется несколько месяцев, не меньше! Так что терпи и выкручивайся, если не подохнешь тут раньше.       — Несколько... месяцев... — повторил Аланор, не веря собственным ушам, будто пытался заново осмыслить смысл этих слов.       — Я предупреждал тебя, что придётся отдать время своей жизни, — напомнил Шаир'ха ледяным тоном. — Пожинай плоды. Ничего не даётся просто так.       — Хорошо... я понял. Нет ничего трудного, город ведь не сильно изменился, — попытался выдавить он, не будучи уверенным, что говорит правду.       — Ага. Посмотрим, — фыркнул древний и развернулся, шагнув вглубь улицы лёгкой, пружинистой походкой.       — Но куда вы теперь, если сил не осталось? — спросил Аланор, из последних сил стараясь звучать спокойно.       — Пойду навещу чертовку Звезду и скоротаю время за игрой в нарды, — провозгласил Шаир'ха с оскорблённой гордостью. — Всё лучше, чем глупые люди, не способные поделиться крупицей своей истории. — Он остановился, резко обернулся и добавил с возмущённым вздохом: — Надо же, столько свитков о древности — и ни слова обо мне! Какой позор для людей! Они даже не знают, кого должны чтить и уважать!       И на этом, даже не дав Аланору попытаться возразить, он просто исчез — будто растворился в солнечном воздухе, оставив принца стоять в одиночестве среди пустой улицы, где ещё минуту назад кипели голоса, а теперь остался только гул собственных мыслей.       Сколько же ему ещё предстоит узнать о себе, прежде чем каждая отдельная истина, вырванная из прошлого и настоящего, наконец сольётся в единый цельный образ, который можно будет назвать его именем. Казалось, этот путь — не дорога по городу, а узкий мост через собственное осознание.       Улицы, по которым он шагал, то сужались до узких коридоров между домами, то разливались вширь, заставляя его блуждать, словно по причудливому лабиринту. Он не мог позволить себе переступить через гордость и попросить прохожих указать дорогу — в нём ещё жило то дворцовое упрямство, которое мешало просить о помощи. Поэтому он шёл отстранённо, наблюдая, запоминая, пока взгляд не зацепился за странный знак, выжженный над дверью на деревянной стене ближайшего дома.       Руна. Маленькая, аккуратная, словно вплетённая в саму древесину.       Это было настолько непривычно, что он остановился. Нигде, никогда прежде он не видел подобного. Когда-то во дворец приносили безделушки — дешёвые подделки, которым приписывали способность отгонять нечисть; позже он узнал, что это просто проделки Саймона, не имеющие за собой ни искры истинной силы.       Но здесь... это было другим.       Обернувшись, он стал внимательнее рассматривать дома — один за другим, и чем дальше он шёл, тем чаще видел повторяющиеся руны: над дверями, на ставнях, на опорных балках. А потом и вовсе заметил женщину, которая, наклонившись к своему горшку с цветами, начертила руну прямо на листе: тот мягко засветился, и цветок тут же распустил пышный бутон, словно вдохнул новую жизнь.       — Ах, надо же... Стоило уехать на неделю, и все цветы повяли. Неужели Демиду было так сложно присмотреть как следует? — проворчала она, и в её голосе слышалась настолько обычная бытовая досада, что это только сильнее подчеркнуло странность происходящего.       Аланор обернулся в сторону широкой улицы — и наконец понял, где находится. Когда-то именно здесь он переступал границу в поисках чародейского дома. Но теперь всё вокруг было не узнаваемо: внутрь квартала далеко вела мощёная камнем дорога, дома стояли плотнее, улица кипела движением, разговоры и смех разливались в воздухе, и казалось, что жизнь здесь течёт полноводной рекой.       Он не успел даже толком осмыслить перемену, как за спиной раздался женский голос — ровный, уверенный, и в нём прозвучало то самое обращение, которое заставило его замереть.       — Ваше Высочество?