Сказанье о Драконе и Вороне III: Тени прошлого

      Следующий день Аланор решил посвятить изучению Вереска. Саиф сказал, что обратится к совету и узнает всё о северном тайнике и заклятии, наложенном на него — а значит, тревога, которая держала Аланора в напряжении вчера, сегодня уже не требовала его внимания. Более того, он даже подумал разыскать ту загадочную старушку, что направила его к Меиссе, чтобы поблагодарить её как следует — настроение с утра было удивительно лёгким, почти приподнятым.       Одетый и собранный, он спустился на первый этаж, позавтракал — просто, не торопясь, будто впервые за долгое время позволил себе не думать о будущем, — и вышел гулять по улицам города. Когда ещё выпадет шанс увидеть Вереск таким живым, молодым и солнечным?       Некоторое время он ходил между домов, разглядывая быт местных. Хотя Аланор знал, что большая часть жителей — чародеи, в реальности он редко сталкивался с их жизнью напрямую. Оказалось, что она куда более обычна, чем он ожидал: люди спорили, смеялись, дети догоняли друг друга на узких улочках, где ветер трепал лёгкие занавески — всё как в любом другом городе. Если бы он не знал, где находится, то, пожалуй, решил бы, что оказался среди обычных крестьян.       И всё же, наблюдая за этой спокойной, почти обыденной жизнью, он не мог отделаться от навязчивого ощущения, что смотрит на город, обречённый исчезнуть. Мысль приходила внезапно и так же внезапно отступала, оставляя после себя глухую тяжесть: он знал, что Вереска в будущем не станет, знал, что эти улицы, эти дома, этот смех растворятся в пепле и времени, словно их никогда и не было. Он ловил себя на желании остановиться, пойти назад, найти Саифа и рассказать ему обо всём — не намёками, не предостережениями, а прямо, как есть, — но каждый раз что-то его удерживало. Он видел этих людей сейчас и всё это никак не вязалось с тем, что он знал о будущем, с тем, что именно эти люди станут причиной гибели его матери. Мысль о ней возвращалась снова и снова — о том, что он потеряет её, что уже потерял, и что, быть может, всё это можно было бы предотвратить, если просто пойти во дворец и предупредить Королеву. Но вместе с этим поднимался и другой страх: а что, если, вмешавшись, он лишь ускорит неизбежное, если, попытавшись спасти, разрушит ещё больше? Он шёл дальше, не принимая решения, разрываясь между тем, что видел собственными глазами, и тем, что знал слишком хорошо, откладывая выбор на потом, будто время само подскажет ему, когда и куда стоит сделать следующий шаг.       Дойдя до небольшого базара — всего десяток лотков, не больше — он свернул туда. Саймон с его сомнительными амулетами был единственным торговцем-чародеем, которого ему доводилось видеть раньше, поэтому сейчас всё казалось новым и по-своему увлекательным.       Первый лоток встретил его резким травяным ароматом: сушёные листья, смесь кореньев, пучки стеблей — всё было разложено так плотно, что запах буквально щипал глаза.       — Что-то желаете? — спросила девушка за прилавком.       — Просто смотрю, — ответил он и едва заметно поморщился. Ему нравилось, как выглядит эта лавка, но находиться здесь дольше пары секунд было испытанием. Он восхитился стойкостью девушки, улыбнулся ей вежливо и поспешил дальше, пока его нос окончательно не сдался.       За следующим столиком толпилось куда больше людей. Молодой торговец, энергичный и словоохотливый, раскладывал амулеты и талисманы, привлекая покупателей так вдохновлённо, будто продавал не изделия, а исполненные мечты.       — Есть что для хорошего урожая? — спросила одна из женщин.       Парень расплылся в улыбке и сразу указал на горсть гладких камней, аккуратно переливавшихся на солнце.       — Вот! Разложите по четырём сторонам вокруг поля — и весь год оно будет под защитой. Вам только поливать вовремя останется!       Он говорил так уверенно, что толпа слушала его с явным восторгом. И Аланор вновь поймал себя на мысли: люди будущего мало чем отличаются от людей прошлого — магический талисман, который может облегчить жизнь, всегда будет собирать вокруг себя зрителей.       — Ох! Продайте мне! — воскликнула женщина, уже зачерпывая ладонью нужные камушки.       Тут же с другой стороны к прилавку протянулась рука мужчины, который схватил лежащее ожерелье и с неподдельным интересом спросил:       — Какая красота. А для чего оно?       — Повышает привлекательность! — не теряя улыбки, ответил юноша-продавец.       — Замечательно, замечательно! — искренне обрадовался мужчина. — И работа прекрасная. Мастер у вас точно с золотыми руками!       — Спасибо, — смущённо отозвался парень.       — Эй, старик! — раздалось из толпы недовольное бурчание. — Ну куда тебе такие бусы? Оставь тем, кому нужнее.       — Тебе, что ли? — хмыкнул мужчина. — Это я дочери беру, она всё никак жениха не найдёт.       — А-а, ну тогда дело хорошее!       Вокруг стоял непрерывный гомон, и Аланор, оставаясь чуть в стороне, наблюдал за происходящим с лёгким, почти рассеянным интересом. Он не вмешивался, не пытался расслышать каждую фразу — просто смотрел, отмечая, как уживаются чары и быт.       Он проходил от одного прилавка к другому, пока взгляд не задержался на небольшом столике, у которого стояла только пара — юноша и девушка. Они быстро выбрали что-то, расплатились и, смеясь, убежали по своим делам.       У прилавка осталась лишь пожилая женщина — не совсем старушка, но возраст уже тепло и мягко отразился в чертах лица глубокими морщинами. Перед ней лежало совсем немного товара: несколько колокольчиков, ленты, платки. Ничего зачарованного на первый взгляд — такие вещи можно найти почти на любом базаре.       Ведомый любопытством, Аланор подошёл ближе.       — Это артефакты? — спросил он осторожно.       — Нет, — улыбнулась женщина, слегка покачав головой.       Он бросил взгляд на стопку платков. Разумеется, это не были артефакты — настоящие чародейские вещи создавали под заказ, вложив в них массу силы и труда. Никто не стал бы тратить столько сил на дюжину одинаковых предметов, которые даже могут не продаться.       Поэтому следующий вопрос был куда уместнее:       — Это амулеты? — уточнил он, чуть наклонив голову.       — Нет, — повторила женщина тем же спокойным тоном.       И действительно, Аланор не видел ни единой руны ни на одном из предметов.       — Тогда чем же вы торгуете? — уточнил он, уже заинтригованный.       — Это атрибуты преклонения богам, — любезно ответила она.       И совершенно не спешила объяснять дальше. Казалось, её ничуть не волновало, заинтересован покупатель или нет. В то время как остальные торговцы готовы были чуть ли не схватить тебя за рукав и рассказать историю происхождения каждого камешка, эта женщина только смотрела на него с мягкой полуулыбкой, отвечая коротко и очень спокойно.       Это спокойствие зацепило Аланора.       — Что такое атрибуты преклонения? — спросил он, начиная игру, в которой покупатель интересуется больше, чем торговец.       — Так если не знаете, то и зачем вам? — всё тем же тоном ответила она.       Аланор удивлённо вытянул лицо. Он ещё упрашивать должен, чтобы ему продали?       Обиженно фыркнув про себя, он развернулся, сделал шаг к следующей лавке… но его настырное любопытство дернуло его обратно, будто что-то держало за край мундирной полы.       — Так если купить хочу? — попытался он снова.       — Если не знаете, что это, значит и не хотите, — не моргнув и глазом, парировала она.       — А если я просто люблю золото тратить? — не сдавался Аланор.       — Так тратьте на остальное, — пожала плечами женщина. — Если не знаете что у меня такое, то оно вам и не надо.       — А оно мне надо! — возмутился он. Да посмотрите на неё — ещё и указывает ему, что ему нужно, а что нет!       — Тогда покупайте.       — Тогда и куплю!       Он сунул руку в поясной мешочек, вытащил первый попавшийся кусок золота и с деланой решимостью положил на её столик. Женщина слегка подняла брови, но выражение лица почти не изменилось.       — И что же хотите? — спросила она всё тем же спокойным голосом.       — Так вы мне скажите, что мне надо! — уже почти возопил он.       — Так если вы не знаете, что это—       Похоже, даже золото не могло поколебать её принципиальность — и она была готова стоять на своём до конца. Тогда Аланор, не выдержав, схватил первую попавшуюся красную ленту и поднял её в воздух, сжимая так сильно, что ногти впились в ладонь.       — Это! — заявил Аланор.       — Хорошо, — женщина улыбнулась чуть шире обычного и, будто совершая обречённый жест, аккуратно подцепила кусочек золота и убрала его в карман.       Аланор почти физически почувствовал, как его только что развели самым детским способом.       — Так что это такое? — спросил он, уже заранее готовясь к чему-то неожиданному.       — Это оберег счастливой жизни, — спокойно произнесла женщина. Теперь, когда сделка состоялась, рассказывать стало проще. — Его дарят, когда предлагают обвенчаться. Это часть чародейской традиции: проверить искренность и взаимность чувств.       — Что? — Аланор даже подался вперёд. — А зачем венчаться, если чувств нет?       Хотя… он слишком хорошо понимал подобные ситуации. Будучи принцем, он всю жизнь слушал намёки и прямые заявления, что давно пора жениться «по указу» или «по необходимости». Лишь врождённый характер и умение устраивать скандал в подходящий момент спасали его от навязанных союзов. И традиция простолюдинов — сначала узнать друг друга, а потом уже думать о венчании — всегда казалась ему куда более разумной. Особенно теперь, когда был человек, к которому чувства… были настоящими.       — Так вы можете и не знать, — добродушно заметила женщина.       — А что это за традиция? — уточнил он, постепенно вовлекаясь в разговор.       — Вы ведь слышали о чародейском обряде венчания? Безмолвном согласии?       — Нет, — он покачал головой. — Но теперь очень заинтересован.       Женщина внимательно оглядела его с ног до головы — не грубо, а с той лёгкой проницательностью, что приходит с возрастом.       — Вы чародей?       — Нет.       — А ваша избранница?       Аланор слегка опешил. Избранницы у него, строго говоря, никогда не было. А избранник… был, но вряд ли в этом мире так важно, кто именно. Куда важнее — обладает ли человек чарами.       Он успел собрать мысли достаточно быстро:       — Да.       — Тогда удивительно, что вы не знаете, — добродушно заметила женщина. — Но ваша избранница точно обрадуется, если вы сделаете ей предложение таким образом.       — Тогда расскажите мне! — попросил Аланор чуть быстрее, чем собирался.       Он, конечно, и близко не думал о настоящем венчании: едва ли он успел разобраться в собственных чувствах, не говоря уже о том, чтобы признаться в них. Да и тот человек сейчас вовсе ждёт не признания, а своего спасения. Но любопытство было его слабостью. К тому же, с едва заметным смущением, он позволил себе представить, что однажды до такого могло бы дойти. В своей самоуверенности он даже автоматически предположил, что симпатия взаимна — совершенно забыв, что подобные решения обычно принимают вдвоём.       — Вы должны пригласить её, — начала женщина, будто рассказывая старую историю, к которой привыкла. — После этого вы наливаете ей вино в чашу, и обязательно именно вы, не она. Затем протягиваете его ей, предлагая выпить с вами сегодня и может быть завтра. Любая чародейка на этой фразе поймёт, что это предложение стать вашей спутницей жизни.       Аланор слушал всё с возрастающим интересом.       — А если ей ещё не положено вино?       — Значит и венчаться ещё рано!       — Хорошо, значит положено, и что она должна сделать в ответ?       — Если согласна — выпивает вино, — продолжила женщина. — Если нет — говорит, что сейчас её не мучает жажда. Вежливо, но понятно. Тогда, увы, остаётся только поговорить с богами и попробовать позже ещё раз.       — А если отпила? — уточнил он, чувствуя, как внутри будто вспыхнул маленький искорка волнения.       — Тогда здесь и пригодится ваша лента.       Теперь он слушал уже не из вежливости, а по-настоящему зачаровано.       — Сначала вы наматываете её на своё запястье на три месяца и три дня, — пояснила женщина. Аланор внимательно кивнул. — Это доказательство ваших искренних намерений. Если за это время лента сама не соскользнёт — значит, ваши чувства чисты.       — А потом?       — После этого, — продолжила она, — когда лента напиталась вашей энергией, вы заплетаете любимой косу и подвязываете её внизу этой лентой. И если она тоже не слетит в течение трёх месяцев и трёх дней — значит, и её чувства искренние.       Женщина улыбнулась тем самым спокойным, вековым теплом, которое бывает только у людей, знающих цену традициям.       — Тогда ваша совместная жизнь, — сказала она тихо, — будет идти под благословением богов.       — Так а как же она будет три месяца ходить с одной косой? — удивился Аланор.       — Снимать ленту можно, — спокойно ответила женщина. — Никто не говорит, что её нужно носить постоянно. Главное — не пренебрегать. Если лента слетит сама, без участия избранницы, вот тогда и считается, что чувства не устояли.       — Хм… — задумался Аланор уже со всей серьёзностью. Он изначально взял ленту как обычную вещицу, но теперь она казалась ему куда более значимой. — А обязательно всё делать именно в таком порядке? И только при венчании? Это же на сколько лун венчание растянется?       — Конечно нет, — женщина улыбнулась чуть мягче. — Это всего лишь традиция, а не закон.       — Тогда как ещё её можно использовать?       — Можете просто повязать её на себя, — пояснила она. — Напитать своей силой, как я сказала… и повторить всё без венчания. Чтобы узнать чувства избранницы, не обременяя её прямым вопросом.       Аланор невольно улыбнулся. Мысль была слишком заманчивой, чтобы её откинуть. Он тут же закатал рукав и начал наматывать ленту на руку, пытаясь сделать вид, что делает это уверенно.       — Давай помогу, — сказала женщина, заметив его попытки. Она спокойно взяла ленту, обернула запястье несколько раз и завязала так крепко, будто выполняла привычное дело.       — Спасибо! — искренне поблагодарил он.       — Да благословят вас боги, — кивнула она и сразу потеряла к нему интерес, как будто её работа была окончена.       Но для Аланора всё только начиналось. Теперь вся его мысль была сосредоточена на алой ленте, крепко сидящей на запястье. Шаир’ха говорил, что на восстановление уйдут месяцы — значит, как раз столько понадобится и ленте, чтобы напитаться его силой. Он не сомневался, что она не спадёт: в этом он был уверен почти так же сильно, как в собственном дыхании.       Но теперь у него появлялась возможность узнать чувства Ориона, не выставляя себя наивным глупцом, который признаётся снова не зная, готов ли другой идти навстречу. Если всё работает так, как сказано… тогда он сможет услышать ответ, не произнося вопрос вслух.       От этой мысли настроение взлетело так стремительно, что он едва удерживался, чтобы не начать улыбаться во всё лицо а потом несколько раз ловил себя на том, что переходит на лёгкую пружинку в шаге, и даже тихонько напевает под нос какую-то мелодию.       Он продолжал бродить по улицам, не скрывая любопытства: заглядывал в лавки, задерживался возле открытых окон, наблюдая за тем, как живёт город. Из Вереска он постепенно вышел к центральной части — там уже жили самые обычные люди.       Уже там он проголодался и зашёл в небольшой уличный трактир. В последнее время он перестал относиться к еде вне дворца как к чему-то недостойному — слишком многое изменилось — и его совершенно не смутила плотная толпа посетителей и шумное оживление вокруг.       Найдя свободный стол, он сел, не обращая внимания на чужие разговоры. Выбор здесь был незамысловат: одно блюдо, один напиток. Хозяйка заведения поймала его взгляд и уже кивнула — как знак того, что заказ принят без слов.       Он по-прежнему рассматривал ленту на запястье, проводя пальцами по гладкой ткани и размышляя о том, выдержит ли она три месяца и три дня, не распустится ли слишком быстро, когда перед ним кто-то резко опустился на соседний стул.       — Этот столик уже занят, — бросил Аланор небрежно, даже не подняв взгляда.       — Хм. Но других нет. Уверен, я могу тут присесть, — прозвучал ответ с небрежной самоуверенностью человека, привыкшего, что ему уступают.       От подобной наглости Аланор всё же поднял глаза. Перед ним сидел один из дозорных дворцовой армии — плащ, шлем, манеры «я здесь по праву», всё при нём. Он снял шлем, положил его прямо на стол, поднял руку, делая знак хозяйке подать ему то же самое, что и всем.       Спорить с человеком при исполнении было бы слишком. Особенно когда у тебя нет ни титула, ни покровителей, ни права указывать. Стиснув зубы, Аланор понял, что не может выгнать его с места… но и уступить — пересесть за другой стол — тоже не мог. Гордость не позволяла.       Поэтому он просто остался сидеть, слегка повернувшись в сторону, где не приходилось смотреть на дозорного. Решил игнорировать незнакомца и продолжил разглядывать ленту, уже думая о куда более важном: выдержит ли она испытание? Не порвётся ли раньше срока? И как вообще скрыть её от лишних глаз следующие три месяца?       В конце концов, у него появились куда более интересные заботы, чем случайные нахалы.       Сначала между ними установилась тихая, неловкая пауза. Аланор ощущал на себе внимательный взгляд дозорного, но предпочитал делать вид, что не замечает. Когда им принесли еду, он попытался сосредоточиться на тарелке, но взгляды всё равно пересекались — холодно, коротко, словно два лезвия случайно задевали друг друга.       Аланор не хотел привлекать ничьего внимания, особенно сейчас, и потому молча ел, стараясь держаться отстранённо.       — Не видел вас здесь раньше, — первым не выдержал дозорный.       — Я только недавно прибыл, — сухо ответил Аланор, будто отрезал лишнее.       Аппетит начал стремительно исчезать. Меньше всего ему хотелось отвечать на вопросы, заданные таким пренебрежительным тоном.       — И откуда прибыли?       — С запада, — коротко бросил он.       Не отвечать дозорному было опасно: многие из них пользовались своим положением так, будто имели право вытряхнуть правду из любого. На советах при дворе частенько обсуждали, что армии не хватает строгости. Аланора подобные разговоры мало волновали. На собраниях он чаще был занят тем, чтобы чертить ножиком по столу или считать нелепые причёски в тронном зале.       Дозорный скользнул взглядом по его одежде и, будто что-то для себя отметив, приподнял губы в улыбке.       — Одежда у вас дорогая. Похоже, вы из знатного рода? Зачем прибыли? Решили развлечься или выполняете поручение семьи?       Вопрос звучал невинно, но был с явным подвохом. И Аланор это понял: никто из аристократов не оказался бы в подобном месте, не окружённый свитой и без официального приёма. А он, совершив ошибку, не подумал сменить одежду, чтобы не выделяться.       Осознав, что разговор может повернуть не в лучшую сторону, Аланор едва заметно поднял руку, привлекая внимание хозяйки. Он не собирался продолжать сидеть здесь долго.       — Я прибыл сам. Хотел посмотреть город, — произнёс он ровно, словно отвечал на совершенно безобидный вопрос.       — Так из какого вы рода? — настойчивее спросил дозорный.       — Потомок графа Верфольда, — невзначай сказал Аланор, даже не моргнув.       Ему не составляло труда назвать любое фамильное имя. Он знал всех графов, герцогов и баронов настолько хорошо, насколько можно знать людей, которых терпишь исключительно на обязательных мероприятиях.       — И кто же вы из потомков? — дозорный, похоже, не собирался униматься. Любопытства ему было не занимать.       — Седьмой сын — Уоил, — отозвался Аланор так же непринуждённо, будто называл собственное имя.       В этот момент как раз подошла девушка, готовая принять оплату. И хотя Аланор был уверен в своих словах — он отлично знал историю графских домов, — из-за того, что он не привык так много лгать, неприятно ёкнуло внутри. Он достал маленький золотой слиток, не больше пяти граммов, вложил его в ладонь девушки, вызвав у неё немалое удивление, и тут же поднялся, намереваясь уйти как можно скорее.       Пожалуй, лучше не задерживаться за пределами Вереска — здесь уж слишком интересуются чужим происхождением.       Но стоило ему коснуться поясного мешка, чтобы завязать его потуже, как запястье резко сжала сильная рука.       Тот самый надоедливый дозорный.       — Что вам ещё нужно? — нахмурился Аланор.       — Уоилу, сыну графа Верфольда, всего четыре года, — холодно произнёс мужчина.       У Аланора внутри неприятно похолодело. Он помнил на удивление имена многих, так что зачастую ему и Мирабель такие баловства могли сойти с рук. Этому его сестра и научила. Однако ж он совсем позабыл, что сейчас находится в том времени, что седьмому сыну графа Верфольда всего четыре года… Он попался в эту ловушку… снова…       Хватка дозорного была крепкой, взгляд — свирепым. И ничего хорошего это не сулило. Тогда Аланор резко ударил коленом по столу; тот подался вперёд, и дозорный, инстинктивно удерживая равновесие, ослабил хватку. Этого мгновения хватило. Принц вывернулся и рванул прочь.       Одно маленькое недоразумение ещё могло бы остаться просто неловкостью.       Но не сегодня.       — Поймать его! — выкрикнул дозорный. — Это тот самый, что вчера пытался пройти в квартал знати с фальшивой печатью!       Вот это уже было похоже на настоящую беду. Кто бы мог подумать, что две совершенно разные ошибки наложатся одна на другую — и мужчина окажется не случайным попутчиком, а человеком, который целенаправленно искал вчерашнего нарушителя.       Время для размышлений закончилось.       Аланору нужно было одно — спрятаться. И как можно быстрее, пока к проблемам не добавились новые.       Он вылетел из забегаловки так, будто пламя подступало к пятам, — дыхание сбилось, пульс грохотал в ушах. На мгновение он замер, оглядывая улицу, и тут же нырнул в ближайшую подворотню, надеясь, что тёмный проём скроет его хотя бы на несколько ударов сердца. Обернувшись, он увидел сразу пятерых дозорных. Их шаг был выверенным, сродни охотникам, которые уже знают, что добыча от них не уйдёт. И возглавлял этот строй человек, которого он так неосторожно пустил за свой стол.       Паника болезненно скребанула в груди.       Он резко вильнул в сторону и, заметив торговку с тележкой, толкнул её так отчаянно, что повозка упала на бок. Капустные кочаны покатились по мостовой, но преследователи почти не сбавили шаг — просто перепрыгнули через рассыпанный урожай, будто он был лишь частью дороги.       Проклятье!       Свернув в другой переулок, он понял, что попал в ловушку: с той стороны уже шли ещё двое дозорных. Они двигались спокойно, уверенно, зная, что у него остаётся всё меньше путей. Как они могли выставить столько людей? Кого они вообще ищут, чтобы перекрывать весь район? И как, чёрт возьми, он оказался в центре всего этого?       Он резко метнулся к узкому проходу между домами — щель была настолько тесной, что он едва протиснулся боком, царапнув плечо о камень. Доспехи преследователей скрежетнули о стены, когда они попытались сунуться следом, но металлический вес не позволил им пройти. На одно короткое мгновение он почувствовал облегчение.       Он вывалился на соседнюю улицу и побежал дальше, дыхание уже срывалось. Голова гудела, шаги отдавались болью в каждой мышце. Он снова оглянулся — зря. В этот момент он не заметил силуэт впереди и, обернувшись обратно, со всей силы врезался в чью-то вытянутую руку.       Удар был такой, что он едва не рухнул. Перед глазами мелькнули искры.       Перед ним стоял мужчина с самодовольной ухмылкой, руки упёрты в бока — будто ждал его здесь целую вечность.       — Попался? — спросил он довольным тоном.       Аланор резко попытался рвануть в сторону, но столкнулся с плотной стеной доспехов. Дозорные сомкнулись вокруг него, отрезав сразу все пути. Кольцо было таким узким, что даже случайные прохожие не могли увидеть, что происходит в центре.       Сердце ухнуло куда-то в живот.       — Ах ты гадёныш, — раздалось справа, и Аланор узнал голос того, кому прилетело столом.       — Вы… вы спутали меня с кем-то, — голос дрогнул, и он ненавидел себя за это. Но страх прорывался наружу слишком ярко.       — Обыскать! — рявкнул командир.       И кольцо сомкнулось ещё плотнее.       Аланор попытался сбежать снова, но едва сделал первое движение, как в живот ему врезалось колено, закрытое холодным металлическим щитком. Такой удар был не просто болезненным — он прожёг всё внутри, сбил дыхание и согнул его пополам, вырвав из груди глухой сдавленный звук. Он попытался выпрямиться, хотя бы вдохнуть, но следующая вспышка боли обрушилась в район шеи: кто-то ударил сверху, резко и отточенно, и земля под ногами качнулась так, будто готова была проглотить его.       Кто-то резко дёрнул его за ворот, переворачивая как трофей, который можно осмотреть со всех сторон. Другой сорвал с его пояса мешочек.       — Посмотрим-ка, — протянул дозорный, заглянув внутрь.       К нему тут же наклонились остальные, включая того, кто вёл их. Мешочек раскрыли — и золотая печать блеснула на солнце. Та самая печать, которая открывала ему все двери во дворце, теперь стала вещью, что только подтверждала их подозрения.       — Путаем, говоришь? — голос командира стал холоднее стали.       Он схватил Аланора за волосы и дёрнул голову вверх, заставляя смотреть прямо в свои глаза. Боль стрельнула по всей коже черепа, но Аланор всё равно упрямо встретил его взгляд — слишком много гордости.       «Запомню тебя. Если выберусь — найду и прикажу казнить!» — только эта мысль и держалась, как единственная ниточка собственного достоинства.       — Ах ты сволочь… смеешь ещё и смотреть так? — прорычал дозорный.       Удар пришёл мгновенно. Он даже не успел вдохнуть перед тем, как кулак хлестнул по щеке, заставив мир дрогнуть и померкнуть по краям. Следующий удар пришёл раньше, чем он успел понять, где находится. Потом ещё один. И ещё.       Он не помнил, чтобы дозорные позволяли себе такое во времена его собственной жизни. Они могли грубо задавать вопросы, могли проявлять власть — но чтобы так? Чтобы даже слова не дать сказать?       Удары посыпались, как внезапный летний ливень: сбоку, сзади, снизу по рёбрам, по плечам, по ничем не защищённым коленям. Всё тело отдавало глухим звоном и саднило на каждом вдохе.       — А шмотки откуда? — бросил кто-то.       — Да он, небось, украл! — поддержал другой.       — Граф, говоришь? — один из них схватил камзол за шиворот и дёрнул вперёд. — Ты посмотри! Выточка как у королевского портного… и ты говоришь, путаем? Да ты нас за полных идиотов держишь!       Очередной удар в бок — дыхание вырвало из груди. Потом по колену — и ноги подкосились окончательно. Он рухнул, попытался упереться ладонями, но руки дрожали и соскальзывали по ровным камням.       Если бы Шаир’ха не лишил его сил, если бы в нём оставалось хоть немного от его внутренней тьмы, он бы обратил их в туман, в прах, в пепел. Но сейчас он был заперт в собственном теле, в собственной беспомощности, и мог лишь стискивать зубы так сильно, что скрежет отдавался в виски.       — Отведите его к Волку, — приказал офицер, как приговор. — Пусть он допросит.       Услышав имя Волка, сердце Аланора дрогнуло двойственно: сперва, как от внезапного всполоха гнева, но почти сразу же — как от облегчения, словно в кромешной темноте наконец обозначился силуэт человека, на которого действительно можно рассчитывать, ведь кем бы ни был Волк — слепым исполнителем воли короля, суровым псом двора или человеком, которому поручали самые тяжёлые задачи, — он всегда оставался предельно честным, прямым, лишённым той бесцельной жестокости, которой так охотно пользовались многие военные; и потому мысль о том, что его, избитого и спутанного, ведут именно к нему, оказалась почти утешающей, давая ощущение дороги к выходу из нелепого и опасного безумия.       Он позволил связать себе руки, позволил вести себя по улицам, не предпринимал ни малейшей попытки вырываться, уверенный, что достаточно будет объяснить всё Волку — и ситуация вывернется как надо: расскажет, что печатка была простой безделушкой, купленной у какого-нибудь торговца на западе; что ударился головой при падении и первое время едва различал происходящее; что имя графского сына назвал, чтобы отвязаться, — никому ведь и в голову не придёт всерьёз представлять четырехлетним ребёнком, и вся нелепость его утверждения сама по себе подтвердит его невиновность; а после принесёт вежливые извинения, пошутит, признает неуклюжесть момента и выйдет из казарм без единого налёта подозрений.       Все эти мысли казались такими плавными и ясными, что он почти успокаивался, пока его вели знакомой ему по будущим временам дорогой; воспоминание о том, как Волк, тогда уже генерал, отказал ему в содействии во время его тайного похода в Тернистый лес, теперь освещалось иным светом — ведь тогда он, как вдруг понял Аланор, не только никому не доложил о вмешательстве принца, но и, очевидно, распорядился не тревожить его и не распространяться о произошедшем; это открытие на короткое мгновение даже вызвало у него тихую, почти неловкую улыбку, но она угасла, едва они остановились перед дверью, ведущей в его казарму.       Разрешение войти прозвучало спокойно, почти буднично, и, подняв голову, Аланор был уверен, что увидит того же человека, только более молодого, только ещё не облечённого той ледяной уверенностью, которой он обладал в будущем, — но мгновение, когда его взгляд столкнулся с взглядом стоящего у стола мужчины, оказалось таким ошеломляющим, что дыхание оборвалось, как будто кто-то резко перехватил ему горло. Перед ним действительно стоял человек, который чертами лица был почти до боли похож на того Волка, которого он знал: те же высокие скулы, узнаваемый подхват бровей, та же чрезмерно спокойная линия рта и даже прядь волос, выбивающаяся вперёд так, словно она всегда жила своей жизнью, — но при этом всё остальное в нём было иным, слишком живым, слишком масштабным, слишком насыщенным силой и дерзостью, которых будущий Волк давно лишился ради дисциплины и порядка; и от этого несоответствия Аланора прошиб холодный пот, мышцы на мгновение оцепенели, а ноги словно погрузили в ледяную воду, потому что он никогда ещё не видел столь резкого разрыва между тем, что знал, и тем, что стояло перед ним.       Волк поднялся — ростом почти под потолок — и осмотрел Аланора с ног до головы, медленно, лениво, с какой-то хищной оценкой, а затем бросил дозорным фразу, в которой слышалась надменная насмешка, будто он уже заранее был уверен в глупости их поступка:       — И что же за чудо вы мне сюда притащили? Сами не могли разобраться?       Один из дозорных, словно желая покрепче закрепить свои заслуги, шагнул вперёд и начал отчитываться, перечисляя всё, в чём они обвиняли принца, — притворялся сыном графа, носил фальшивую печать, обманывал людей, крал золото. И Аланор уже открыл рот, чтобы спокойно, последовательно и даже немного обиженно изложить свою заготовленную речь, но не успел вымолвить ни слова, потому что тяжелый, неожиданно быстрый кулак Волка врезался ему в лицо с такой силой, что мир мгновенно качнулся, а в следующий миг раздался громогласный, искренний, почти добродушный смех:       — А вы, смотрю, молодцы! Работаете быстро! Ха-ха!       И в этот момент всё напряжение, которое он подавлял всю дорогу, развернулось внутри, как узел, затянутый до боли, и стало ясно только одно: человек, стоящий перед ним, был совсем не тем Волком, которого он знал — ни по характеру, ни по взгляду, ни по методу, и рассчитывать на него… определённо не стоило.       — Да, — выкрикнул один из дозорных, гордо выпячивая грудь вперёд, — это я лично нашёл его в забегаловке!       За его словами тут же поднялась целая волна оживлённых реплик, пересмешек, самовосхвалений, словно они только что поймали не растерянного юношу, а особо опасного преступника, и пока они галдели и перебивали друг друга, Аланор пытался хоть немного прийти в себя, потому что пульсация в щеке становилась всё сильнее и настойчивее, будто в неё билось отдельное сердце, а понимание происходящего отстранялось всё дальше; Волк, которого он знал, никогда бы не стоял так весело среди подчинённых, не перебрасывался бы с ними бранными шутками, не позволял бы фамильярности там, где должна быть дисциплина, и этот контраст сбивал с толку так ощутимо, что казалось — воздух вокруг стал гуще, чем должен быть.       Волк тем временем лениво вскинул руку, будто разгоняя шум, и произнёс то, что отрезало все дальнейшие попытки разговоров:       — Бросьте его в камеру для допросов, я им займусь лично.       С этими словами всё словно и правда встало на свои места — и в то же время окончательно разошлось швами.       Аланора повели в тёмное помещение, куда ступать не хотелось уже с первого взгляда: влажный, стеснённый каменный короб, в котором единственным источником света служила одинокая свеча, обречённо мерцающая на столике у стены; воздух здесь будто не успевал обновляться, висел неподвижно, давя на грудь, заставляя дышать глубже обычного. Его посадили на стул, туго стянули верёвками руки и ноги, проверяя узлы так, словно он мог вырваться с силой взрослого медведя, и каждая его попытка объясниться — что они явно ошиблись, что он может объяснить, что это недоразумение — вызывало только новые смешки, переглядывания и кривоватые улыбки, будто все присутствующие заранее знали: говорить здесь бесполезно, разумные доводы не имеют веса, и если Волк решил допросить кого-то лично, то лучше помалкивать.       При всём этом в их голосах действительно слышалось что-то странно сочувственное, как будто они знали: если уж кто и отправляется в эту комнату на допрос, то ему придётся несладко, и даже они — люди достаточно грубые, чтобы не замечать чужой боли, — испытывали к нему тихую жалость, такую же мимолётную, как порыв ветра у двери.       Это был первый раз, когда Аланор, наследный принц, которому никто и никогда не смел задавать вопросы в подобном тоне, сидел в тёмной комнате и ждал допроса. И это ожидание пугало и тем, что ему причинят боль, и тем, что он не понимал, кто именно войдёт к нему через дверь: тот ли человек, которого он знал в будущем, или тот незнакомец, чья усмешка так сильно напоминала звериный оскал.       Как только тяжелая дверь захлопнулась за Волком и глухой засов опустился на место, дозорные, оставленные снаружи, без малейшего смущения вернулись к своим будничным разговорам, неторопливо перебрасываясь репликами о погоде, об ожидаемом месячном отдыхе, о цене новых сапог и о том, у кого в казарме сломалась кровать, и в этой ленивой, обыденной болтовне было что-то особенно странное, потому что за дверью почти сразу раздался первый глухой удар, затем короткий, сухой вопрос Волка, произнесённый ровным голосом человека, который вовсе не ожидает ответа, а лишь констатирует порядок действий, и, прежде чем кто-либо мог бы ответить, последовал новый удар, затем приглушённый вскрик, рваный, будто вырванный из груди, и всё это — тяжёлые шаги, приглушённый голос, резкие звуки, от которых каменные стены отзывались дрожью — переплеталось с непринуждённым хохотом стражников и их ленивыми обсуждениями, словно два мира, один полный боли и чужой беспомощности, другой насквозь пропитанного обыденностью равнодушия, оказались разделены лишь тонкой дверью, через которую просачивался каждый звук, но ничто не могло заставить дозорных прервать свои разговоры, ведь допросы у Волка были для них таким же привычным фоном, как шум ветра за стенами.