Глава 74. Когда не сделать вздоха и всё вверх дном
22 декабря 2025 г., 15:22
Алан едва был способен что-либо понимать. Его не вели — он висел на двух стражниках, полностью лишённый опоры, измазанный в собственной крови, и единственное, что он мог смутно видеть, — это мраморный пол под ногами, холодный, безупречно чистый, на который одна за другой падали тёмные капли, стекая с его головы и разбиваясь о камень с тихим, почти неразличимым звуком. Каждая новая капля казалась ему чем-то отдельным, почти чужим, как будто происходящее больше не имело к нему прямого отношения, а он сам был лишь телом, которое куда-то тащат.
В последний раз, когда он находился в тронном зале, его состояние и близко не было таким жалким. Тогда он стоял здесь уверенно, живой, с прямой спиной и ясным взглядом, зная своё место и цену собственному слову. Теперь же один глаз почти полностью заплыл и не открывался, второй он с трудом приподнял лишь затем, чтобы увидеть силуэт на троне — собственного отца. И это лицо действительно почти не изменилось с годами: всё та же усталая неподвижность, всё та же отстранённость во взгляде, в котором не было ни удивления, ни сочувствия, ни даже раздражения — только лёгкое, почти ленивое непонимание того, почему этого человека вообще сюда привели.
На Аланоре не осталось живого места. Если раньше ему казалось, что он уже знал боль — после падения с дракона или в тот момент, когда Орион делал последний вздох у него на руках, — теперь он понимал, насколько ошибался. Сейчас боль была не вспышкой и не ощущением, а его единственным состоянием. Руки ныли так, словно были переломаны каждая по отдельности, ноги вовсе отказывались держать вес тела, и потому стражники держали его под руки, не давая упасть. Голова была горячей, залитой кровью, сломанный нос саднил так, что любое движение отзывалось вспышкой, а рёбра болели сильнее всего — каждый короткий, неровный вдох давался с усилием, будто грудную клетку сжимали изнутри. Он почти перестал ощущать себя человеком, оставаясь лишь вместилищем боли.
— Зачем вы приволокли его сюда? — раздался голос Его Величества, ровный и холодный, без тени любопытства.
Волк выступил вперёд и отчитался спокойно, уверенно, так, как докладывают о деле, завершённом без сомнений:
— Это тот, кого мы ловили уже второй месяц. Обманом крал деньги у знати, а под конец и вовсе обнаглел: изготовил королевскую печать и разгуливал в королевской одежде. На этом мы его и подловили.
Одна из служанок, старательно избегая даже косого взгляда в сторону пленника, поспешно приблизилась к генералу и протянула серебристый поднос. Волк положил на него печать и поясной мешок — тот самый, аккуратно сплетённый и украшенный золотистыми нитями, который ещё недавно был частью повседневности принца.
Доказательства тут же поднесли Королю. Тот взял печать в руки, неторопливо покрутил её между пальцами и усмехнулся:
— Что за глупец, — произнёс он и почти брезгливо отшвырнул печать в сторону. — Переплавьте.
Волк, кивнув, уточнил, указывая на пленника:
— А что с ним?
Король даже не посмотрел на Аланора, когда вынес решение.
— Казните на площади. Зачитайте нарекания. Пусть никому неповадно будет повторять подобные глупости.
От услышанного приговора Аланор будто оглох. Слова Короля не просто достигли его — они прошли сквозь него, как глухой удар, и на мгновение всё вокруг потеряло звук и глубину, оставив лишь плотную, давящую пустоту, в которой сердце замерло, забыв, как биться, а тело не откликалось ни на один приказ разума. Он не мог даже вдохнуть полноценно, не мог выдавить из себя ни звука, потому что любая попытка движения отзывалась резкой, разрывающей болью, словно его существование держалось теперь только на тонкой нити.
«Нет... нет... я не могу так глупо умереть. Не сейчас», — мысль эта вспыхнула внезапно и так остро, что его буквально затрясло, а к горлу подступила горячая, неконтролируемая волна. Он не успел ни отвернуться, ни удержаться — в следующую секунду тело предало его окончательно, и всё, что ещё оставалось внутри, хлынуло на холодный мрамор: остатки еды, смешанные с кровью, растеклись под чужими ногами, оставляя грязные, неровные пятна там, где ещё мгновение назад сияла чистота дворцового пола.
— Фу... мерзость, — брезгливо произнёс Король. — Уведите его.
Аланор уже не понимал, что ему делать и что вообще ещё можно сделать. Он даже не смог открыть рот, чтобы попытаться вымолить прощение, придумать хоть что-то — и именно в этот момент, странным и пугающим образом, его посетила мысль, что смерть, возможно, не так уж и страшна. Когда тебя избили до такой степени, что ты больше не чувствуешь собственных ног, когда боль становится не вспышкой, а фоном, казнь действительно может показаться чем-то вроде милосердия.
Его выволокли из тронного зала, и за ним, как безмолвное свидетельство, тянулась тёмная полоса крови; неловко дёрнувшись, он сам зацепил сапогом ту самую рвотную массу, размазывая её по полу, и это почему-то показалось ему особенно унизительным, будто даже в последние мгновения он не мог сохранить остатки достоинства. Двери тронного зала закрылись за их спинами, отрезая сияние и холодную роскошь, а израненное тело потащили вниз по ступеням, не особенно заботясь о том, как он держится и держится ли вообще.
— Почему мы вообще тащим его? — пробурчал один из стражников справа, не скрывая раздражения. — Не проще ли просто спустить по лестнице?
Аланор едва мог двигать глазами, но всё же уловил очертания юноши, произнёсшего эти слова, и даже не нашёл в себе сил разозлиться.
— Тс, — шикнул другой, идущий с противоположной стороны.
И именно в этот момент за их спинами раздались женские голоса — лёгкие, спокойные, совершенно неуместные среди крови и грубых шагов.
— Сегодня такая прекрасная погода... может, вам стоит... — начала одна из служанок и тут же оборвала себя. — Ой... мамочки... — она закрыла рот руками, побледнев. — Простите...
— Что здесь произошло? — раздался другой голос.
Этот голос ударил Аланору в голову, как колокол, чисто и отчётливо, и в тот же миг сердце, до этого сжатое, рванулось вперёд, забившись быстрее. Он не видел лица говорившей, но что-то в интонации, в самом звучании заставило глаза снова наполниться слезами, и одна из них тихо скатилась по щеке.
— Ваше Величество, — затараторила служанка, — нам нужно... нам лучше уйти отсюда поскорее...
Королева смотрела на кровь, которую её служанки уже поспешно пытались стереть с пола, словно это могло исправить происходящее, затем проследила взглядом за тянущимся следом и увидела группу стражи во главе с Волком.
— Стойте, — произнесла она властно.
Приподняв подол платья, она грациозно спустилась по ступеням вслед за процессией, не выказывая ни отвращения, ни растерянности, хотя взгляд её был внимателен и напряжён. Служанки же за её спиной то и дело отводили глаза, явно с трудом справляясь с увиденным.
Процессия остановилась, и Аланор безвольно обвис в руках стражников. В этот момент мимо него скользнуло пышное платье золотистого цвета, и когда он с трудом поднял взгляд, то увидел перед собой лицо, от которого сердце сжалось до боли: большие глаза, тёмные волосы, убранные в изящную причёску, благородные черты... лицо, в котором он узнал не портрет и не воспоминание, а живое присутствие.
Она была прекрасна.
«Матушка...» — с сожалением пронеслось в голове принца.
Он не помнил её лица понастоящему — лишь разрозненные образы, выцветшие, как старые гобелены, слишком долго пролежавшие в тени. Портреты при дворе почти все исчезли после её смерти: отец приказал убрать их подальше, не в силах выносить постоянное напоминание о потере, и с годами образ Королевы превратился для Аланора не в лицо, а в ощущение — тепло ладони, тихий голос, который когдато звал его по имени, и то редкое чувство безопасности, которое больше никогда не возвращалось. И теперь, когда он увидел её перед собой живой, дышащей, настоящей, сердце его болезненно сжалось, будто время вдруг разомкнуло кольцо и позволило взглянуть туда, куда смотреть было невыносимо.
Он не смог сразу отвести взгляд. Хотел сказать хоть чтото — слово, звук, имя, — но тело не слушалось, сломанная челюсть не позволяла разжать губы, а сознание плыло, цепляясь лишь за черты её лица, которые он пытался впитать, запомнить заново, словно боялся потерять их ещё раз.
— Что с ним? — голос Её Величества прозвучал строго, выверено, так, как говорят те, чьё слово не принято обсуждать, и всё же в нём скользнула едва уловимая нота напряжения.
Волк тут же склонил голову, выпрямляясь так, словно перед ним стояла не женщина, а сам закон.
— Заключённый, Ваше Величество. Вам не стоит задерживать на нём взгляд.
— За что его довели до такого состояния? — повторила она.
Она смотрела не на Волка — её взгляд упорно возвращался к израненному человеку, и сама она не могла бы объяснить, почему. Разум подсказывал, что он ей незнаком, что подобных лиц она видела десятки за годы правления, но чтото глубже рассудка отзывалось болью, тревогой, странным материнским беспокойством, которому не находилось логичного объяснения.
— Ваше Величество, — Волк не поднимал головы. — Его Величество уже издал указ. Казнь назначена на закат.
В коридорах повисла тишина. Королева медленно разорвала зрительный контакт и повернулась к нему всем корпусом, заставив Волка напрячься ещё сильнее.
— Казнь? — произнесла она спокойно. — За что именно? Немедленно доложи.
Он коротко, сухо перечислил обвинения. Она слушала, не перебивая, не меняя выражения лица, и лишь когда он замолчал, позволила себе сделать несколько шагов ближе, оценивая пленника.
— Разве Его Величество не говорил, что армии сейчас не хватает людей?
Ответа не последовало. Она его и не ждала.
— Если бы его не избили до полусмерти, он выглядел бы вполне пригодным к службе, — продолжила она, уже принимая решение. — Я не вижу причины тратить жизнь там, где она может быть обращена в пользу короны.
Волк вскинул голову, и в его голосе впервые дрогнула осторожность:
— Но, Ваше Величество, указ...
Она раскрыла веер, прикрыв им часть лица, и в этом жесте было больше власти, чем в любом крике.
— Ты смеешь мне перечить? — мягко уточнила она. — Или хочешь, чтобы первый день рождения принцессы Мирабель был омрачён столь бессмысленной смертью?
— Нет, Ваше Величество.
— Тогда я беру это на себя. С Эльдрогоном я переговорю лично. А ты приведёшь его в порядок и зачислишь в регулярную армию при дворе.
— Да, Ваше Величество.
Она ещё раз посмотрела на пленника. Это странное, щемящее чувство не исчезло, но она подавила его, развернулась и поднялась по ступеням, возвращаясь к служанкам.
— Не разочаруй меня, — бросила она через плечо.
Аланор едва не рассмеялся — тихо, беззвучно, внутри.
«Спасибо, матушка...»
Он не питал иллюзий: она не узнала его и никогда не узнает. И всё же материнское сердце, не осознавая причины, сделало то, чего не сделал отец, даже не удосужившийся взглянуть на него внимательнее.
Аланора доволокли до казарм, теперь уже спускаясь ещё на этаж ниже, туда, где камень становился сырым, а воздух — тяжёлым, пропитанным запахом старой воды, металла и человеческого присутствия, слишком долго запертого под землёй. Здесь казармы уже не напоминали место для отдыха солдат — скорее, они были похожи на настоящие темницы, где свет проникал внутрь лишь сквозь узкие, высоко расположенные окна, да и то скупо, словно неохотно, оставляя большую часть пространства в полумраке.
У входа их встретили младшие дозорные — по форме, по взглядам, по неуверенным движениям сразу было видно, что рангом они ниже тех, кто вёл пленника. Несколько секунд они смотрели на израненное тело с плохо скрываемым замешательством, кто-то даже отвёл глаза, но стоило Аланору поднять взгляд и встретиться с ними глазами, как он отчётливо понял: подобное зрелище не было для них чем-то новым, и растерянность эта длилась ровно до того момента, пока не прозвучит приказ.
— Отмыть. Переодеть, — недовольно бросил Волк, даже не глядя на них. — Его место в параше, так что приструните как следует.
Он не повысил голоса — и от этого приказ прозвучал ещё жёстче, привычно, будто речь шла не о человеке, а о неисправном снаряжении. Волк махнул рукой, отсекая дальнейшие вопросы, и Аланора просто втолкнули в узкий проём, отпуская его в тот же миг; тело не выдержало, и он рухнул на холодный каменный пол, ударившись так, что из груди вырвался протяжный, болезненный стон, от которого у кого-то из младших невольно дёрнулась рука.
— Есть, — отозвались сразу несколько голосов, почти хором, слишком поспешно, словно каждый из них хотел первым подтвердить своё послушание.
Однако Волк уходить не спешил. Он присел на корточки рядом с лежащим принцем, как делают те, кто полностью уверен в своём превосходстве, и, ухватив Аланора за волосы, резко повернул его голову к себе, заглядывая в мутные, измученные глаза с насмешливым, почти любопытным выражением.
— Даже если Её Высочество вдруг решила тебя помиловать, — проговорил он медленно, подчёркивая каждое слово, — радости жизни тебе это не прибавит. Ты сам будешь умолять меня прикончить твоё чертово тело, лишь бы никогда — ни в одной жизни — не вздумать так играть с судьбой и Его Величеством.
И в этой фразе, как ни странно, всё ещё угадывалось то единственное, что напоминало Аланору о прежнем Волке: слепая, фанатичная преданность королю, поставленная выше людей.
Волк резко оттолкнул его голову, и та снова ударилась о камень, сдирая щёку о неровную поверхность. Боль вспыхнула ярко и зло. Аланор стиснул зубы, сжал кулаки, и гнев, уже не сдерживаемый страхом, хлынул в нём с новой силой. Он с трудом приподнялся, сплюнул кровь, скопившуюся во рту, и процедил сквозь боль и зубы:
— Да чтоб тьма тебя сожрала...
Несколько секунд Волк молча смотрел на эту жалкую попытку сопротивления, будто оценивая её, а потом разразился громким, заливистым смехом. Его смех тут же подхватили старшие дозорные, не пытаясь скрыть веселья, и в этом хоре было что-то особенно мерзкое.
Волк поднялся, вытирая испачканные о пленника руки друг о друга, и уже через плечо, надменно бросил младшим:
— Остригите его. Пусть все видят, кем он здесь является.
Тон стал холодным, окончательным. После этого он вышел, и тяжёлая дверь захлопнулась, отрезая последние отголоски его смеха.
Аланор попытался снова подняться, подтянул ногу к груди, упираясь ею в камень, но тело отзывалось болью на каждое движение, словно протестуя против самой идеи сопротивления.
— Глянь-ка, всё ещё рыпается, — раздалось сверху с плохо скрываемым удовольствием.
Те, кто при Волке и старших дозорных стояли тихо, не решаясь даже выдохнуть громче положенного, теперь будто сбросили личины: в голосах появилась наглость, в движениях — уверенность, в усмешках — та самая лисья хитрость, которая проявляется лишь тогда, когда над тобой больше нет того, кто может наказать за излишнее рвение. И Аланор с горечью понял, что дело было не только в Волке — тот лишь показывал, как здесь принято, а стадо с готовностью перенимало повадки.
— Эй, Роб, Фаирт, — окликнул один из них, самый бойкий, — вы слышали. Берите столько младших, сколько нужно.
Он произнёс это так буднично, будто речь шла о грязной работе, к которой давно привыкли.
Аланора больше не тащили показательно — его волокли буднично, почти лениво, как нечто, с чем нужно поскорее закончить, проводя по узким коридорам казарм, где камень под ногами был влажным и скользким, а стены хранили запах сырости, железа и давно въевшегося человеческого присутствия. Его обливали холодной водой без предупреждения, резкими, неравномерными потоками, смывая кровь с лица, волос и одежды так, что кожа тут же отзывалась жгучей болью, а дыхание сбивалось от холода, пронизывающего до костей. Никто не спрашивал, больно ли ему, может ли он стоять или хотя бы держать голову прямо — его просто держали, пока вода стекала по телу, унося с собой следы крови и оставляя за собой липкое, неприятное ощущение, словно вместе с грязью с него смывали и остатки достоинства.
Потом его схватили за волосы, резко, без предупреждения, и острый нож прошёлся по ним с нарочитой небрежностью. Никто не пытался стричь аккуратно — наоборот, движения были грубыми, рваными, так что пряди падали неровно, оставляя торчащие клочья, которые невозможно было скрыть или пригладить. Это был не просто остриг — это была метка. Такого не выпустят в город, такого не поставят на дозор у стен, такого сразу видно издалека. Аланор понял это мгновенно, уловив своё отражение в крошечном, мутном зеркале на стене: перекошенное лицо, припухшие глаза, неровные, изуродованные волосы — облик человека, которому не место снаружи.
После этого его бросили в самую дальнюю казарму, туда, куда свет почти не доходил, и воздух был тяжёлым, застоявшимся. Местом для сна служили деревянные полки, грубо прибитые к стенам, на которых лежал тонкий соломенный тюфяк, пропитанный запахом старого пота и пыли. Здесь же лежало и его новое облачение: грубая, тёмная одежда из плотной ткани, лишённая всякой формы и намёка на удобство. Его собственные вещи были безнадёжно испорчены — кровь въелась в каждую нить, оставив следы унижения, которые не смоет ни вода, ни время. И всё же, глядя на выданную одежду, Аланор понял, что надеть её сразу не сможет. Не потому, что она была неудобной, а потому что это означало бы согласие с правилами этой игры, а на это он пока не был готов.
Он устроился так, как мог: старая, изуродованная одежда стала ему подушкой, а тонкий плащ, выданный для холодных вечеров, — одеялом. Камень под полкой тянул холодом, тело отзывалось тупой, разлитой болью, и каждое движение напоминало о сломанных рёбрах и побоях, которые ещё не успели дать о себе знать в полной мере.
Атмосфера в этой казарме была гнетущей. Позже он узнает, что здесь держат таких же, как он — тех, кому не нашлось места ни в темницах, ни среди обычных солдат, заключённых, выбравших казармы вместо решёток, людей, которым не суждено выходить за стены и выполнять хоть сколько-нибудь почётную работу.
К вечеру, когда тело уже начало неметь от постоянной боли, а сознание путаться от усталости, за ним наконец пришли — с явным раздражением и недовольством — чтобы привести дворцового лекаря, которому, судя по всему, совершенно не хотелось спускаться так глубоко под землю ради ещё одного сломанного тела. Ему сообщили об этом резко, без вступлений и сочувствия: дверь казармы распахнулась, и один из младших дозорных, не утруждая себя тем, чтобы понизить голос, сообщил, что ему стоит приготовиться и не устраивать лишних сцен. При этом он остался стоять в проходе, не делая ни малейшей попытки уйти.
Лекарь вошёл следом — и с первого же шага стало ясно, что это не кто-то из рядовых целителей, которых иногда посылают к раненым солдатам. Он был моложе, чем Аланор его помнил, но сомнений не возникло ни на мгновение: те же черты лица, тот же внимательный, тяжёлый взгляд человека, привыкшего видеть боль и не отворачиваться от неё, та же сдержанная манера держаться. Отец Элиона, придворный целитель. Осознание этого пришло тихо, почти без удивления, но отдалось внутри странным, почти болезненным теплом — как напоминание о мирной жизни.
Лекарь подошёл ближе, не обращая внимания на дозорного, остановился рядом и несколько секунд просто смотрел на трясущееся от холода и истощения тело, после чего устало выдохнул, будто увиденное подтвердило самые худшие его ожидания.
— Выйдите, — сказал он спокойно.
— Нам приказано присутствовать, — недовольно отозвался младший дозорный, не двигаясь с места. — Он под надзором.
Лекарь медленно повернул к нему голову и посмотрел так, что даже в полумраке казармы это ощущалось почти физически.
— Вам приказано было доставить меня, — произнёс он ровно. — С этим вы справились. Теперь выйдите.
— Но...
— Вы забываетесь, — перебил он, и в этом голосе наконец прозвучала сталь. — Я дворцовый лекарь. Я нахожусь здесь не для того, чтобы вы проверяли мою работу или стояли у меня над душой. Если хотите — можете пойти и доложить, что я вас выгнал. Я подтвержу каждое слово.
Несколько секунд дозорный колебался, явно недовольный, но всё же первым отвёл взгляд и, буркнув что-то себе под нос, вышел. За ним, неохотно, потянулись и остальные, и дверь за последним из них закрылась.
Лекарь снова повернулся к Аланору.
— Раздевайтесь, — сказал он уже тише. — И не спешите. Я никуда не тороплюсь.
Он сделал паузу и добавил, почти вполголоса:
— Я здесь по указу Её Величества.
Эти слова прозвучали спокойно, но в них было достаточно, чтобы Аланор понял: случившееся — не случайность, матушка сама того не осознавая вырывала сына из лап обидчиков как могла. Он послушно начал избавляться от остатков одежды, движения давались тяжело, пальцы плохо слушались, и лекарь не торопил его, лишь иногда помогая, когда становилось очевидно, что без этого не обойтись.
Он осматривал его внимательно и без лишних комментариев, прощупывал рёбра, проверял суставы, осторожно касался ссадин и гематом, и по мере осмотра его лицо становилось всё более сосредоточенным. Из сумки появились бутыльки — небольшие, тёмного стекла, источающие резкий, неприятный запах трав и чего-то ещё, более горького и густого.
— Отвар чародейки, — пояснил он, заметив реакцию. — Пахнет отвратительно, знаю. Но действует быстро. Особенно в таких случаях.
Он протянул один из флаконов.
— Пейте. Медленно.
Аланор сделал глоток и едва удержался, чтобы не закашляться — вкус был ещё хуже запаха, но он заставил себя проглотить, понимая, что сейчас не время для капризов. Пока он пил, лекарь продолжал работу: аккуратно бинтовал раны, вправлял то, что можно было вправить без лишних усилий, накладывал мази, от которых кожу сначала будто охватывало, а затем она начинала неметь, принося странное, непривычное облегчение.
— К утру вы уже сможете встать без посторонней помощи, — сказал он, когда закончил. — Снадобье сильное. Очень.
Он на мгновение задержался, словно решая, стоит ли говорить дальше, и всё же добавил мягче:
— Не знаю, чем вы так угодили Королеве, но это... — он кивнул на пустые флаконы, — редкие вещи. Их не тратят без причины.
Он убрал инструменты обратно в сумку, ещё раз бросил на Аланора оценивающий взгляд — уже не как на пациента, а как на человека — и направился к выходу.
— Отдыхайте, — сказал он напоследок. — Завтра будет легче. По крайней мере, телу.
Когда дверь за лекарем закрылась, тишина продлилась всего несколько мгновений. Потом она начала заполняться шорохами, осторожными шагами и чужим присутствием: в казарму один за другим вернулись те, кто жил здесь постоянно.
На следующий день колокол ударил ещё до рассвета. В казарме тут же зашевелились тела: люди поднимались почти одновременно, без разговоров и суеты, привычными, отточенными движениями, занимаясь утренней рутиной.
Аланор же, не привыкший к подобным подъёмам, с трудом разлепил один глаз, лишь чтобы убедиться, что даже сквозь узкие, высоко расположенные окна не пробивается ни луча солнца, и, решив, что до утра ещё далеко, снова провалился в сон. За его спиной продолжалось копошение — быстрые шаги, шорох ткани, приглушённые звуки, — но всё это казалось далёким и не относящимся к нему, и вскоре казарма для него опустела, позволяя забыться ещё на несколько драгоценных минут.
Но долго это не продлилось.
Ледяная вода обрушилась на него внезапно, с головы до ног, и Аланор резко подскочил на своей полке, захлебнувшись воздухом. Тело, уже немного оправившееся от побоев, не отозвалось прежней вспышкой боли, но холод ударил так, словно в лицо и грудь одновременно метнули тысячи тонких игл, заставляя кожу гореть и неметь.
— Ты что творишь?! — вскрикнул он, оборачиваясь.
Перед ним стоял дозорный с кувшином в руках и совершенно невозмутимым выражением лица, будто только что выполнил самую обыденную и скучную обязанность.
— Помогаю тебе, — отозвался тот сухо, явно без малейшего желания вступать в разговор. Убедившись, что лежащий перед ним больше не спит, он уже собирался выйти.
— Это что за невоспитанность? — крикнул Аланор ему вслед. — Я буду жаловаться на тебя!
— Да пожалуйста, — равнодушно ответил дозорный, даже не обернувшись. — Убери кровать и иди на завтрак.
Угрозы жалобами его не только не смутили — на небритом лице мелькнула едва заметная полуулыбка. Он скользнул взглядом по одежде Аланора, задержался на ней чуть дольше положенного, заметив, что тот упрямо так и не переоделся в выданную форму, поджал губы, будто сдерживая смешок, и вышел из казармы.
Понимая, что сна теперь ни в одном глазу не будет, Аланор нехотя поднялся и огляделся. Лишь теперь до него дошло, что всё это время, пока он спал, остальные заправляли свои места: полки были пусты и аккуратны, соломенные тюфяки ровно уложены. Он же, лениво свернув плащ у ног постели, вышел наружу, всё ещё отряхивая влажные волосы и чувствуя, как холод постепенно пробирается под кожу.
«Чёрт... вот бы сейчас призвать Шаир'ха, чтобы он просто забрал меня отсюда», — мелькнула мысль, когда в коридоре его встретил сквозняк, холодный и пронизывающий. К этому добавлялось ещё одно обстоятельство: зима подбиралась всё ближе, и даже здесь, под землёй, это начинало ощущаться. «Надеюсь, он восстановится быстрее, чем думал...»
Он прошёл по коридорам всего несколько шагов, когда в нос ударил запах, от которого живот неприятно сжался. Это было что-то горелое, тяжёлое, лишённое всякой привлекательности, и чем ближе он подходил, тем отчётливее становился галдёж. Нос подсказывал, что перед ним еда, но разум упрямо отказывался признавать её съедобной.
Осторожно заглянув в проём, он увидел просторное помещение, заставленное длинными узкими столами, вдоль которых тянулись лавки по обе стороны. Почти все места были заняты: звон металла о миски уже сходил на нет — многие доедали в спешке, готовясь расходиться по делам. Аланор на мгновение застыл, осматриваясь, будто попал в чужой, плохо продуманный сон. Он подошёл к ближайшему столу и, сдерживая внутреннее отторжение, попытался уточнить:
— Что это? Где я могу взять... — он запнулся, глянув в почти опустевшие миски, где осталась склизкая, неоднородная масса неопределённого цвета, и рядом — ломоть чёрного, ненавистного ему хлеба.
Лицо его тут же скривилось, и с трудом подавил рвотный позыв.
— Впрочем, неважно, — отмахнулся он, потеряв остатки аппетита, и предпочёл просто оглядеться.
На деле он никогда не бывал в подобных местах. Всё, что знал о казарменной жизни, доходило до него обрывками — из рассказов сестры, из редких докладов, которые он слушал вполуха. Единственный раз, когда он спускался в казармы, был связан с просьбой к Волку о сопровождении; всё остальное время он сознательно держался от таких мест подальше. Теперь же, окинув взглядом помещение, он почти сразу заметил его — Волка.
Тот сидел в самом центре, развернув стул так, что грудью навалился на спинку, и с явным удовольствием доедал уже третью плошку, не умолкая ни на мгновение. Он размахивал руками, очерчивая какие-то формы, громко хохотал, и даже с расстояния было видно, как куски еды некультурно вылетают у него изо рта. Вокруг него собирались дозорные, кто-то поддакивал, кто-то смеялся вместе с ним, и вся эта сцена вызывала у Аланора странное, почти болезненное отторжение.
«И как он так изменился?» — невольно подумал он. — «Когда мы сидели у костра, он и лишнего слова не обмолвился... Неужели всё дело было в моём статусе? Или вот он, настоящий Волк?»
Мысль эта не укладывалась в голове. Даже внешне человек не мог так измениться за столь короткое время, не говоря уже о характере. Но разбираться в этом сейчас было не главным. Куда важнее было понять, как выбраться отсюда и найти если не Шаир'ха, то хотя бы Саифа.
Однако, пока он брезгливо оценивал происходящее, его взгляд пересёкся с взглядом сотника. Волк широко ухмыльнулся, заметив, что новоиспечённый «младший» так и не переоделся в выданную форму. Он буркнул что-то своим собеседникам, поднялся и направился в его сторону. Разговоры вокруг начали стихать.
— Ого, — протянул он издалека, и в столовой почти сразу стало тише. — Так ты, значит, считаешь, что наша одежда тебе не по статусу? Думаешь, твои лохмотья выглядят достойнее? Они, знаешь ли, хорошо смотрятся только на дворянах. Так кем ты себя возомнил?
— Так я и есть дворянин, — холодно ответил Аланор.
Слова прозвучали резче, чем он рассчитывал, и тут же тело напомнило ему о вчерашних ударах: в памяти вспыхнули кулаки этого верзилы, и он невольно отступил на шаг назад.
— Отвали.
— Есть не хочешь, форму нашу презираешь... — Волк усмехнулся, оглядывая его с головы до ног. — Посмотрите-ка, какой важный. Ну и из какого же ты дворянского рода?
Аланор уже раскрыл рот, но тут же захлопнул его. Назвать собственный род он не мог. Назвать любой другой — значило навлечь беду на чужое имя. Когда ты можешь при раскрытии личности назвать себя наследным принцем, не задумываешься о последствиях, но сейчас у него не было ни одного безопасного ответа. Ни одного места на земле, откуда он мог бы «прийти».
Он скрестил руки на груди, отвёл взгляд в сторону и развернулся, намереваясь уйти. В тот же миг его грубо схватили за плечо.
— Ты что, решил, что тебя ещё и прогулка ждёт?
— Не трогай меня! — огрызнулся Аланор, прежде чем успел подумать. Рефлексы сработали быстрее разума, и уже в следующую секунду он одёрнулся, ожидая удара, потому что слишком хорошо помнил, чем обычно заканчиваются такие слова в этом месте.
Однако Волк лишь усмехнулся, словно услышал что-то забавное и совершенно безобидное.
— Я? Трогаю? — он демонстративно округлил глаза, а потом с нарочитой фамильярностью снова похлопал Аланора по плечу. — Да это так, дружеское. От сотника твоего отряда. Разве ты не понял ещё? — он склонился ближе, будто собираясь поделиться секретом. — Я же твой начальник теперь.
На его лице расцвела почти блаженная улыбка, от которой Аланору стало не по себе.
— Ничего, тебе понравится, — продолжил Волк с уверенностью человека, который не сомневается ни в себе, ни в исходе. — Уж лучше ко мне, чем к Койоту, например.
Он развёл руками, словно предлагая очевидный выбор, в который всё равно не верилось. Сжав плечо чуть сильнее, чем требовалось, Волк развернул Аланора лицом к столовой. Большинство дозорных уже поднялись и разошлись, но в дальнем углу всё ещё сидел мужчина лет сорока, в амуниции того же цвета, что и у самого Волка. Он ел молча, не оглядываясь по сторонам, и вокруг него действительно не было никого.
— Видишь Койота? — Волк усмехнулся, явно рассчитывая усилить эффект. — Он вообще не дружелюбный. С ним даже никто не сидит. — Он коротко рассмеялся и снова хлопнул Аланора по плечу. — А ты иди со всеми. Сейчас посмотрим, что ты умеешь, кроме как воровать и лгать.
С этими словами он ушёл, оставив после себя ощущение липкого присутствия. Аланор лишь проводил его взглядом. Как минимум, «пойти со всеми» означало выйти наружу, а значит — оказаться ближе к свободе, пусть даже иллюзорной. Мысль о том, что Шаир'ха, возможно, уже ищет его, мелькнула почти машинально, как спасительный якорь.
Его и правда вывели на улицу.
Свежий воздух ударил в грудь резко, и вместе с ним пришёл озноб: одежда всё ещё оставалась сырой, а прохлада напоминала о приближающейся зиме. Пространство оказалось куда менее людным, чем столовая, и, прислушиваясь к обрывкам разговоров, он быстро уловил главное — здесь были только новобранцы. Большинство дозорных уже разошлись по патрулям, оставив это место для тех, кто ещё не заслужил права выйти за стены.
Он поёжился, но вместо того, чтобы стоять, как остальные, начал осматриваться, выискивая хоть какую-то лазейку. Высокие стены обрамляли небольшой тренировочный двор, и даже отсюда было видно, насколько они ровные и гладкие. В этот момент появился мужчина — явно старший, — подал короткий сигнал, и все вокруг тут же сорвались с места, побежав по кругу.
Аланора лишь грубо пихнули, но он остановился, недовольно глядя вслед остальным, не собираясь повторять их действия.
— Тебе что, отдельное приглашение нужно? — окликнул его тот самый мужчина, подходя ближе. — И что за форма?
В его голосе слышалась осторожность: он явно не знал, кем именно является этот новенький, но сырой вид, изношенная одежда и упрямый взгляд не оставляли иллюзий о «вежливом военном воспитании».
— Не ваше дело, — огрызнулся Аланор и отвернулся, снова окидывая взглядом стены.
Забор был высоким, выстроенным явно не для красоты. Обычно такие стены служили для того, чтобы никто извне не мешал тренировкам, но сейчас Аланору они казались настоящей тюрьмой. Камень был гладким, без выбоин, а по верхнему краю тянулись руны — чёткие, аккуратные, явно поддерживаемые в рабочем состоянии. Сломать их было невозможно.
Он понял это почти сразу. И от этого ощущение ловушки стало только сильнее.
— Чёрт... — прошипел он себе под нос. — Шаир'ха... да когда же ты...
— Эй, типа-граф, — раздалось позади.
Он даже не сразу понял, что обращаются к нему, пока тяжёлая рука в доспехе не придавила плечо так, что кости неприятно заныли. Аланор шикнул и обернулся, встретившись взглядом с излишне довольным лицом здешнего Волка.
— Так, значит, и кровать бросил как есть, и не переоделся, и на еду брезгуешь? — протянул тот с насмешкой. — Неужели и правда аристократ?
— Я же говорил... — начал было Аланор.
Но даже ему самому стало ясно, что это звучит не как утверждение, а как приглашение к новой издёвке. И когда он, по привычке, слишком спокойно подтвердил то, что Волк и так не собирался воспринимать всерьёз, тот просто пихнул его в плечо. Аланор не удержался и рухнул на песок в центре тренировочного поля.
— Что ж, — хмыкнул Волк, — тогда покажи, что ты умеешь, кроме как строить из себя аристократа.
Аланор поднялся неуверенно, огляделся. Почему он вообще должен это делать? Но ответ был очевиден ещё до того, как он успел его сформулировать: вокруг них уже начинал стягиваться круг. Те, кто ещё минуту назад занимался своими упражнениями, один за другим прекращали тренировки, разворачиваясь к центру поля, и в этом внимании было что-то тяжёлое, липкое, не обещающее ничего хорошего.
Ему кинули деревянный меч. Он поймал его на автомате и тут же заметил, что у Волка в руках точно такой же — но держал он его лениво.
— Если уж такой строптивый, значит, силён? — с показным любопытством протянул Волк. — Может, я и правда ошибся. Посмотрю на твой уровень... и решу, что с тобой делать дальше.
Аланор сжал рукоять крепче, чувствуя, как ладони становятся влажными.
«Больно мне есть дело до этого... — мелькнуло в голове. — Вернётся Шаир'ха — и я просто уйду...»
Он не успел додумать мысль.
Волк рванулся вперёд мгновенно, без предупреждения, без раскачки. Удар был быстрым, точным, и Аланор едва успел отдёрнуть корпус, чтобы не получить его в грудь. Деревянный клинок скользнул по плечу и Волк тут же усмехнулся, будто только этого и ждал.
Второй выпад последовал сразу же, третий — ещё быстрее. Аланор отступал, спотыкаясь, пытаясь поставить блоки так, как когда-то учили, но тело не слушалось: движения выходили запоздалыми, неуверенными, лишёнными силы. Он привык сражаться иначе. В реальных боях ему всегда помогали Вороны, Тьма и товарищи, всё это не требовало от него точности каждого шага. Здесь же не было ничего, кроме его собственного, плохо подготовленного тела.
Волк не давал ему ни секунды передышки. Удары сыпались один за другим — по рукам, по боку, по ногам, — и каждый раз, когда Аланор пытался ответить, его клинок либо соскальзывал в пустоту, либо сталкивался с оружием Волка так, что отдача больно била по запястьям. Это не было похоже на тренировочный бой. Это было методичное, холодное избиение, замаскированное под проверку.
Он смутно вспомнил, как когда-то, в другой жизни, ему удавалось держаться против Волка в тренировочных поединках. Как он тогда считал, что они почти равны. Теперь эта иллюзия рассыпалась окончательно. Сейчас происходящее больше напоминало тот бой, когда Волк без усилий разрубил десяток его воронов — так же быстро, так же безжалостно, так же без тени сомнения в исходе.
Аланор попытался пойти в атаку, вложив в удар всё, что у него оставалось, но Волк легко ушёл в сторону и врезал по его ногам. Мир качнулся, песок рванулся навстречу, и он едва удержался, прежде чем новый удар пришёлся по спине, выбивая воздух из лёгких.
Он тяжело дышал, грудь жгло, руки дрожали. Очередной удар выбил меч из равновесия, древесина жалобно треснула, и Аланор, окончательно потеряв силы, опустился на одно колено, опираясь на надломленный клинок, словно на костыль.
— Вот оно что... — с едва заметным, почти искренним разочарованием протянул сотник. — Значит, и правда ничего из себя не представляешь.
Он выпрямился, оглядывая новобранца сверху вниз, словно оценивая не человека, а испорченный инвентарь.
— Что ж, — добавил Волк спустя короткую паузу, — тогда накажите его на сегодня. Пусть стоит с камнями.
— Чего? — вырвалось у Аланора прежде, чем он успел прикусить язык. — С какой это стати?
Волк услышал это недовольство сразу. Он медленно обернулся, подошёл ближе и опустился на корточки напротив новобранца, так что их взгляды оказались на одном уровне. Некоторое время он просто смотрел ему в глаза, словно решая, стоит ли тратить слова.
— Может, я тебе показался слишком добреньким? — наконец проговорил он тихо. — Ты вообще-то смертник, которого Её Величество по какой-то причине пощадила. — Волк усмехнулся. — Ты правда решил, что ты здесь такой же, как все, птенчик?
Слово «птенчик» прозвучало из его уст настолько пренебрежительно, что в нём не осталось и тени ласки — только подчёркнутая, почти показательная низость положения того, к кому оно было обращено.
— Так что, если не хочешь, чтобы я тебе ноги переломал, заставляя слушаться, — продолжил он уже жёстче, — будь паинькой.
Он хлопнул себя по коленям и поднялся, оборачиваясь к остальным.
— Снарядите его. Сегодня он наказан.
Аланор попытался сопротивляться, выкрикнуть что-то ещё, но очень быстро удары кнутом дали понять, что здесь не обсуждают приказы. Его вывели в центр двора, поставили в полуприсед и сунули в руки ведро, наполненное тяжёлыми, неровными камнями. Вес тут же потянул руки вниз, заставляя мышцы болезненно напрячься.
— Каждый камень — за каждую ошибку, — произнёс мужчина, назначенный надзирателем, и встал рядом, лениво покручивая хлыст в руке.
Аланор попробовал выпрямиться, попытался бросить ведро, но хлыст тут же рассёк воздух и ударил по спине, заставив его сжаться от боли. После второго удара он понял, что сопротивление здесь — лишь способ сделать хуже. Подобно псу, которого бьют за непослушание, он замер в заданной позе, стиснув зубы и стараясь не двигаться.
Руки загудели почти сразу, затем начали дрожать. Ноги горели, словно в них влили расплавленный металл. Каждый раз, когда вес становился невыносимым и он невольно опускал руки хотя бы на палец, следовал новый удар — по предплечьям, по плечам, без разбора. Он стискивал зубы так сильно, что казалось, они вот-вот начнут крошиться, и считал дыхание, лишь бы не застонать вслух.
Через несколько часов ломота стала настолько сильной, что тело больше не слушалось. Ведро выскользнуло из ослабевших рук, камни с глухим стуком рассыпались по земле, и Аланор рухнул следом.
— Эй! — возмутился надзиратель. — Держи! Наказание ещё не закончено!
— Я... больше не могу, — выдохнул Аланор, не поднимаясь. — И вообще... это ошибка. — Он поднял голову, голос сорвался на злость. — Меня здесь не должно было быть.
— Ага, — раздался насмешливый голос сбоку.
Волк стоял неподалёку, словно и не собирался уходить, и смотрел на происходящее с плохо скрываемым удовольствием.
— Ты вообще-то должен был на плахе быть, — сказал он спокойно. — Так что же это ты тут делаешь?
— И на плахе я быть не должен был! — сорвался Аланор. — Меня оклеветали!
— А не ты ли разгуливал с фальшивой королевской печатью? — лениво уточнил Волк.
— Это недоразумение! — выкрикнул он. — И она не фальшивая!
Ответ утонул в равнодушии. Никого здесь это уже не интересовало. Для них всё было решено давно — и слова, и правда, и его возмущение не стоили больше, чем пыль под ногами.
Обед он был вынужден пропустить, и потому, когда к вечеру снова оказался в шумном зале, руки, дрожащие от усталости и перенапряжения, всё-таки подчинились и взяли миску с едой. В ней, как и утром, была та же однородная, бледная субстанция, лишённая какого-либо намёка на аппетитность. Он машинально наклонился, втянул запах — и с неожиданной ясностью понял, что он отдалённо напоминает те каши, которые изредка подавали при дворе. В детстве он терпеть их не мог и потому давно забыл даже сам этот аромат. Пара ломтей чёрного хлеба и крошечный кусок сыра, выглядевший скорее как насмешка, завершали картину.
С миской в руках он прошёл к одному из столов и осторожно сел. Те немногие, кто находился там до него, почти сразу поднялись и пересели дальше, так, что вся половина стола напротив осталась пустой. Движения были быстрыми, молчаливыми и слишком слаженными, чтобы их можно было счесть случайностью.
«Мне же лучше», — хмыкнул он про себя, стараясь придать этому равнодушию убедительность.
Он никогда по-настоящему не знал, что происходит в дворцовой страже за закрытыми дверями. Сестра, с её пронырливым характером, бывала здесь чаще и рассказывала, что кормят неплохо, что атмосфера в целом дружелюбная и что никого не принято принижать без причины. Сейчас же Аланор с горькой ясностью понимал: даже ей было известно далеко не всё, и не всё принято выносить наружу, даже если об этом спрашивают с улыбкой.
Он снова оглядел зал и заметил, что таких отчуждённых здесь всего двое — он сам и Койот. Но если от Аланора просто отстранялись, будто от нежелательного пятна, то Кайота обходили с осторожностью, почти с уважением: рядом с ним никто не садился не потому, что боялись быть изгнанными, а потому, что он сам этого не позволял. В его молчании чувствовалась граница, которую никто не решался пересекать.
Аланор знал с детства: вторые воинские имена, такие как Волк или Койот, не давали просто так. Их носили те, кто заслужил их делом, кровью или чем-то ещё, о чём не принято говорить вслух. И потому, как бы ни выглядел сейчас сам принц в глазах окружающих, он прекрасно понимал — Койот точно не был таким же доходягой, каким считали его самого.
Да и следующие дни мало отличались друг от друга и сливались в один вязкий, изматывающий поток. Аланор сопротивлялся — сначала открыто, потом упрямо и молча, — и за каждую попытку не подчиниться расплачивался почти сразу. Его снова и снова ставили в наказания, лишали отдыха, заставляли стоять, таскать тяжести, выполнять приказы, смысл которых был не в пользе, а в унижении.
Тренироваться ему не позволяли. Вместо оружия в руки ему всучили швабру и метлу, отправляя мыть полы, вычищать грязь из углов, чистить чужую обувь, словно проверяя, сколько в нём ещё осталось упрямства. Он не умел этого делать — и каждая неловкость, каждая заминка оборачивалась новым окриком, новым толчком, новым наказанием.
Порой его лишали и того немногого, что можно было назвать едой. Он возвращался в казарму поздно вечером с пустым желудком, с гулом в голове и тянущей болью в теле, и ложился на свою жёсткую полку, глядя в потолок, пока силы окончательно не покидали его. Он не переставая только и делал, что думал о возвращении Шаир'ха, никогда и никого ещё не ожидая столь сильно. Голод становился привычным, почти фоновым ощущением, таким же, как гематомы по всему телу или саднящие ладони.
Он злился, сжимал зубы, прокручивал в голове десятки мыслей о побеге, о сопротивлении, о том, как всё это закончится, но каждый день упрямо доказывал ему одно и то же: здесь его не ломали резко — его стирали постепенно, слой за слоем, лишая права быть кем-то большим, чем бесполезная рабочая тень.
