Глава 75. Победи вожака и стадо падёт
26 декабря 2025 г., 14:47
Когда колокол разбудил его этим утром, Аланор открыл уставшие глаза и некоторое время просто смотрел в тёмный потолок. Каждый раз, просыпаясь здесь, ему казалось, что всё происходящее — лишь затянувшийся кошмар, от которого вот-вот удастся очнуться, но реальность неизменно возвращала его на место так же грубо и безжалостно, как когда-то кувшин с ледяной водой.
«Как подобное вообще могло случиться?» — рвалось внутри, снова и снова, хотя он уже знал: ответа не будет. Это было невозможно, нелепо, неправильно — и всё же происходило с ним наяву. Он поднялся с постели и машинально провёл рукой по волосам. Их остригли небрежно, не заботясь о том, как это будет выглядеть, но теперь они хотя бы перестали торчать во все стороны, опадая нелепыми прядками. От него пахло так, что неприятно было даже ему самому, но упрямство не позволяло сменить одежду на выданную. Это казалось слишком явным признанием поражения, словно он добровольно согласился бы с правилами, навязанными Волком.
Поэтому он снова поднялся вместе со всеми, но в столовой уже без колебаний взял плошку с подобием каши и, склонившись над ней, начал есть. Тело всё ещё протестовало, выворачиваясь от непривычного ощущения вязкой, безвкусной массы во рту, но теперь это давалось проще, чем в первые дни. Еда оставалась отвратительной, но перестала быть невыносимой. Она давала силы — и этого было достаточно.
Он убрал за собой и поднялся, уже почти без ожиданий, заранее знал, что его ждёт: ведро, чужая обувь, грязная работа, наказание за малейшую заминку. Теперь он не строил иллюзий. Он просто готовился терпеть, считать дни и выжидать момент. В голове упрямо крутилась мысль о расплате — за наивность, за доверие, за уверенность, что прошлое можно пройти без последствий. Иногда желание сорваться, закричать, довести всё до того, чтобы Волку пришлось оборвать эту жизнь раз и навсегда, казалось почти соблазнительным, но он гнал его прочь. Пока там, в его времени, оставались люди, которым он был нужен, сдаваться он не имел права.
Мысль о том, что всё это — ради спасения Ориона, удерживала его лучше любых приказов. Ради этого он ел, ради этого вставал по утрам, ради этого продолжал выживать, не забывая ни на секунду, что ему нужно выйти отсюда.
И всё же сегодня что-то было иначе.
Ещё на выходе из столовой он заметил Волка — с той самой нахальной улыбкой, в окружении нескольких особенно близких дозорных, словно тот нарочно ждал именно его. Это не сулило ничего хорошего, и Аланор попытался быстро прошмыгнуть мимо, надеясь, что его просто не заметят.
— А ну-ка стой.
Голос прозвучал у самого уха, и прежде чем он успел сделать следующий шаг, тяжёлая рука уже почти привычно легла ему на плечо. Аланор прикрыл глаза, глубоко вдохнул, заставляя гнев улечься. Здесь он работал не на него.
Он молча остановился.
— Ого, — усмехнулся Волк. — Смотри-ка, собачонка-то воспиталась.
Аланор безумно хотел его ударить.
Если бы Волк сейчас посмотрел прямо в глаза, задержал на них взгляд хотя бы на мгновение, он бы увидел это: лёгкое, почти незаметное алое мерцание в глубине зрачков. Однако пока это все еще сдерживалось внутри него. Он и правда... он правда мог только заглатывать ненависть внутрь себя и терпеливо ждать, когда ему отдадут приказ.
— А ты всё никак не приведёшь себя в порядок? — усмехнулся Волк.
Аланор продолжал молчать, и это, казалось, только забавляло сотника.
— Пришло время для твоей основной работёнки, — протянул он с довольной небрежностью. — Кажется, она тебе подходит больше всего.
Аланор нахмурился, но не ответил. Они двинулись дальше, и с каждым шагом в груди нарастало глухое, щемящее ощущение неладного. Коридоры становились всё более знакомыми, слишком знакомыми, и когда они остановились у массивной деревянной двери, сомнений уже не осталось.
Паника и отвращение ударили одновременно. Он начал дышать чаще, но каждый вдох лишь усиливал запах, который вонзался в ноздри с удушающей настойчивостью. Это было место, которое он ненавидел даже больше столовой. Длинное помещение с несколькими отверстиями в полу, рассчитанное на десятки солдат, сейчас пустовало, и от этого становилось только хуже. Воздух был густым, едким, пропитанным смрадом, который невозможно было игнорировать. Каждый раз, когда ему приходилось бывать здесь раньше, он делал всё как можно быстрее, почти не дыша, зажимая нос и думая лишь о том, чтобы скорее выбраться наружу.
Волк без колебаний толкнул его внутрь. Кто-то из стоящих рядом кинул на пол ведро и тряпку.
— Вычисти тут всё за сегодня, — буднично произнёс он, словно речь шла о мытье пола или выносе мусора.
Аланор замер. Он смотрел на это место, и внутри что-то окончательно упёрлось, отказалось двигаться дальше. Всё, что было до этого — грязь, побои, голод, унижения, — вдруг показалось проверкой, ведущей именно сюда, к этой грани.
«Неужели, — мелькнуло у него в голове, — раз я стал послушно делать всё остальное, он теперь проверяет, насколько низко я готов пасть?»
Он резко вывернулся из чужих рук, почти не думая о последствиях, и попытался ударить, вкладывая в это движение всё оставшееся у него достоинство и ярость. Это был не продуманный жест и не попытка победить — это было отрицание, последнее и отчаянное.
— Я не служанка! — прорычал он, глядя прямо перед собой. — И не для этого сюда попал.
В его голосе прозвучало не столько сопротивление, сколько чёткая граница. Даже сейчас, даже здесь он отказывался признать, что обязан опуститься до этого. Собрав волю в кулак он попытался снова нанести удар, рассчитывая на неожиданность, но Волк пресёк эту попытку мгновенно. Он перехватил руку Аланора с такой лёгкостью, будто ловил не человека, а неосторожно брошенный предмет, провернул её в ладони и развернул его боком, после чего, приложив совсем немного силы, вынудил рухнуть вниз. Некогда аристократическая одежда, и без того утратившая презентабельный вид, оказалась вжата в грязный пол. От досок несло так резко и густо, что Аланору показалось, будто его окунули в это зловоние целиком, с головой. Глаза защипало, горло свело, дыхание сбилось.
Волк, не испытывая ни тени брезгливости, опустился следом и вдавил его голову ближе к полу, прижимая затылок тяжёлой рукой.
— Ты всё ещё забываешь, — прорычал он. — Своё место, смертник.
Для наследного принца это было не просто унижение — это было полное стирание личности. Его не били сейчас ради боли, его не наказывали ради порядка; его вжимали в грязь, в смрад, в самую суть того, кем его здесь считали, словно пытаясь вытравить память о том, кем он был. Аланор хотел бы оскалиться, ответить, плюнуть, но не мог позволить себе даже открыть рот — слишком близко был пол, слишком липким и отвратительным казался воздух. Он зажмурил один глаз, стараясь не вдохнуть глубже, чем необходимо, и стиснул зубы до боли в челюсти.
— А завтра, — уже тише, почти доверительно прошептал Волк, — ты будешь чистить выгребную яму с другой стороны.
Позади раздался смех — громкий, почти радостный. Его друзья поддержали его без колебаний, наслаждаясь зрелищем чужого унижения и подчёркивая тем самым: здесь всё происходит правильно, так, как и должно быть.
— А будешь так же позволять себе разговаривать с нашим Волком, — добавил кто-то с издёвкой, — он тебя и туда макнёт. Посмотрим, как ты потом от этого избавишься.
— Да пошли вы... — выдохнул Аланор сквозь сжатые зубы.
— А хочешь узнать, почему меня зовут Волком? — с вкрадчивой улыбкой поинтересовался тот в ответ. — Потому что однажды я вышел против стаи. Их было не меньше десятка — и угадай, кто остался жив? Я разорвал пасть их вожаку голыми руками. — Он наклонился ближе. — И ты правда думаешь, что такой, как ты, может позволить себе так со мной говорить безнаказанно?
И всё же Аланор, которому уже казалось, что терять больше нечего, не был готов принять этот исход. Он медленно прижал раскрытую ладонь к полу, провёл ею по шершавым, пропитанным грязью доскам и резким движением вскинул руку, прижимая её к лицу Волка. Это длилось одно мгновение — короткое, грязное, унизительное, — но именно этого Волк, уверенный в своей власти и безнаказанности, не ожидал.
Смех оборвался.
Свита замолчала мгновенно.
Волк отшатнулся, с глухим звуком ступив назад, и тут же провёл по лицу краем рукава, взгляд его потемнел.
— Ах ты тварь... ты ещё и вздумал...
Он уже схватил Аланора за ворот, намереваясь поднять его и, по меньшей мере, опустить вниз головой в одно из открытых отверстий, когда внезапно в плечо Волка упёрся сапог. Давление было резким и точным — настолько, что тот вынужден был отступить, отпуская добычу и делая шаг в сторону, не сразу понимая, кто и откуда вмешался.
Воздух на мгновение застыл.
Обладатель этого сапога с поразительной лёгкостью оттеснил Волка со своего пути, словно тот оказался не более чем помехой. Сила движения была такой, что сомнений не оставалось — этот человек был невероятно крепок. Второй сапог, служивший парой первому, так же небрежно отодвинул и Аланора, буквально протащив его по неровному, грязному полу.
Принц с усилием приподнял голову именно в тот миг, когда между ним и сотником прошла высокая фигура. Койот.
Он двигался спокойно, так, будто происходящее вокруг его вовсе не касалось. Просто прошёл вперёд, раздвигая стоящих на пути людей без усилия и раздражения, словно те были частью обстановки. Подойдя к краю ямы, он остановился, спиной ко всем, приспустил штаны и, не торопясь, занялся своим делом. Мощная струя с глухим звуком ударила о дно, эхом отозвавшись в пустом помещении, и Койот стоял так уверенно и расслабленно, будто находился здесь один.
— Ты не видишь, я тут новичка воспитываю! — рыкнул Волк.
Однако даже он, со всем своим характером, сдержался и не сделал ни шага в сторону Койота. Тот же, не отвлекаясь, сухо бросил:
— Мешались.
Это был первый раз, когда Аланор услышал его голос. Низкий, приглушённый, с лёгкой хрипотцой, он звучал ровно и безразлично, словно не содержал ни вызова, ни оправдания. Аланор перевёл взгляд на Волка и с изумлением заметил: как бы тот ни скалился и как бы яростно ни смотрел на незваного гостя, он лишь поднялся и отряхнул подол одежды, не позволив себе ни единого жеста в его сторону.
— Что ж ты так долго... — процедил он сквозь зубы, не повышая голоса.
— Мне некуда спешить, — размеренно ответил Койот.
Со стороны было отчётливо видно: эти двое находились на одном уровне, оба носили второе имя, данное за заслуги, и при этом недолюбливали друг друга. Точнее, Волк едва сдерживал раздражение от одного лишь присутствия Койота, тогда как тот, казалось, вообще не придавал этому значения.
Решив, что гость не станет вмешиваться, и заметив, что Аланор пытается приподняться, Волк резко шагнул вперёд и грубым движением вновь толкнул его к полу.
— А тебе кто разрешил встать? — процедил он. — Я ещё не закончил.
— Стая, конечно, страшная штука, — вдруг произнёс Койот всё тем же спокойным тоном. — Но победи вожака — и стая падёт.
Он закончил, привёл себя в порядок и, не глядя на происходящее, зашагал прочь, проходя мимо. Уже поравнявшись с Волком, он обернулся лишь на мгновение и добавил с лёгкой, почти ленивой усмешкой:
— Тебе ли не знать.
Глаза Волка налились кровью.
— Ах ты...
Не выдержав, Волк всё-таки рванулся вперёд и замахнулся, собираясь с размаху врезать Койоту по лицу. Движение было резким, злым, разогретым яростью, но удара так и не последовало. Койот даже не стал вступать в драку: он лишь чуть наклонился, провернул пятками по полу и с удивительной лёгкостью ушёл от прямого удара, словно заранее зная траекторию. Не обернувшись и не замедлив шага, он так же спокойно покинул эту комнату, как и вошёл в неё.
— Что он вообще тут забыл?! — взорвался Волк, когда они снова остались одни. — У нас что, своих чёртовых туалетов нет?!
Он был на взводе, и это было видно сразу. Подобного унижения Аланор за эти дни ещё не наблюдал: никто прежде не позволял себе даже намёка на прямой конфликт с Волком. Обладая звериной силой и неуправляемым нравом, тот был проблемой и для своих, и для чужих — и потому его предпочитали обходить стороной.
— Ты, — Волк резко обернулся к Аланору, — чтобы убрал тут всё сегодня. Понял?
Он даже не стал дожидаться ответа. Свистнул своей свите, и через мгновение они все вышли, оставив его одного.
Аланор остался стоять, тяжело дыша, и лишь теперь позволил себе выдох заметного облегчения. Даже если это было совпадение, Койот вмешался вовремя — и это вмешательство спасло его от куда более серьёзных последствий. Впрочем, от уборки это его не избавило. Он перевёл взгляд на пустое ведро и тряпку, лежащую на полу, и в груди что-то неприятно сжалось.
«Если Койот может найти на него управу... так, что Волк и вякнуть не смеет, — значит...»
Он вытянул руку перед собой, глядя на неё так, словно ожидал увидеть, как из ладони вот-вот снова поднимутся тёмные клубы силы. Если ему удастся вернуть её, вернуть полностью, этот человек больше никогда не посмеет обращаться с ним так.
«Победи вожака — и стадо падёт», — крепко осело в голове.
Вечером того же дня Аланор вернулся в казарму с ясным пониманием: его одежда теперь окончательно непригодна для носки. Даже умывшись, он не смог избавиться от тошнотворного запаха, въевшегося в ткань и кожу за этот день. Поняв, что не собирается больше тратить силы и терпеть боль из-за одного лишь упрямства, он всё-таки вернулся в уборную и привёл себя в порядок настолько, насколько это было возможно.
В казарме его встретили взглядами, полными откровенного отвращения. Он никого не осуждал — на их месте смотрел бы так же. Подхватив с полки давно запылившуюся сменную одежду, он молча развернулся и вышел, не задерживаясь ни на мгновение.
Поплутав по заковыристым коридорам, он в итоге забрёл на склад и там, после недолгого, но настойчивого разговора, сумел выпросить маленький нож. Сжимая его в ладони, Аланор снова скрылся в банной комнате. Раздевшись до одних нижних штанов, он остановился перед небольшим, мутноватым зеркалом и внимательно осмотрел своё тело. Некогда идеальная кожа наследного принца, не знавшая ничего, кроме солнца, чистой воды и осторожных прикосновений, за эти дни утратила прежний лоск. На руках и спине ещё проступали следы кнута, на груди — россыпь синеющих отметин от кулаков. Никто. Никогда. Не смел так с ним обращаться.
«Победи вожака — и стадо падёт», — вновь и вновь повторялось в голове, когда он поднёс острое лезвие к волосам и аккуратными, почти сосредоточенными движениями начал срезать неровные обрывки. Он никогда бы не подумал, что увидит себя в таком виде, и если бы вернулся в своё время всего через несколько месяцев, Орион, вероятно, рассмеялся бы, глядя на его отражение. Но если он будет смеяться — значит, всё не зря. Значит, он будет жив.
Каждый день он напоминал себе, зачем он здесь. Напоминал, что его предупреждали, каким тяжёлым может оказаться этот путь, и что выбор был сделан им самим. Он отказался от прежнего себя — от того Аланора, который, столкнувшись с подобным, просто отвернулся бы, разорвал все нити, связывавшие его с чародеем, и вернулся ко двору, делая вид, будто никогда его и не знал. Он действительно отказался от прежнего себя.
Закончив с волосами, он омылся ещё раз и, взяв грубую одежду младшего дозорного, надел её резкими, непривычными движениями, затягивая пояс на талии.
После этого он снова вернулся в уборную. Некоторое время стоял, глядя на скомканное аристократическое одеяние у себя в руках — ткань, ещё недавно означавшую для него дом, имя и право быть кем-то большим. Не раздумывая дольше, он открыл крышку выгребной ямы и швырнул одежду внутрь. Ткань исчезла почти сразу, поглощённая темнотой и смрадом, и вместе с ней ушло что-то ещё — не титул и не память, а прежняя уверенность, что он всегда сможет вернуться назад таким, каким был. Он закрыл крышку и выпрямился, чувствуя странное, тяжёлое спокойствие, словно точка была поставлена окончательно.
Некоторое время он просто стоял, глядя на эту одежду, и пытался представить, что сказал бы Орион.
«Не одежда делает тебя тем, кто ты есть», — прозвучал в голове чужой, до боли знакомый голос. — «Это не значит, что ты отказался от себя. Это значит, что ты готов идти дальше».
И словно удовлетворившись этим ответом, он отвернулся и ушёл.
С этого дня он решил вести себя иначе. По утрам, приходя в столовую, он больше не смотрел на бледную, вязкую субстанцию в миске как на нечто отвратительное — теперь это было просто топливо, которое необходимо загнать в себя, чтобы выжить здесь до возвращения Шаир'ха. Он ел быстро, почти жадно, и прошлое отвращение больше не подступало к горлу. Даже хлеб он съедал целиком, не оставляя ни крошки.
Снаружи он действительно смирился. Днём Аланор больше не спорил, не бросал взглядов, не отвечал резкостью на приказы. Он выполнял то, что от него требовали, молча и без суеты, по мере своих возможностей и способностей, словно принял правила этой игры и перестал считать их временным недоразумением. Его перестали наказывать за каждую мелочь — не потому, что стали относиться мягче, а потому что он перестал давать повод. В этом смирении было что-то опасное, но окружающие видели в нём лишь сломленного человека, и это их устраивало.
Ночи же принадлежали только ему.
Когда казармы погружались в тяжёлый, беспокойный сон, Аланор поднимался тихо, почти незаметно, выбираясь во внутренний двор или в один из пустующих коридоров. Он начинал с простого: шаги, стойка, положение корпуса. В первые разы тело слушалось плохо, движения выходили угловатыми и неточными, будто он снова оказался в собственном теле впервые. Мышцы тянуло, дыхание сбивалось, а память подводила, возвращая лишь обрывки того, чему его когда-то учили.
Он злился. Иногда так сильно, что движения становились резкими, неуправляемыми, и он с силой бил по воздуху, по стене, по воображаемому противнику, пока боль в костяшках не возвращала ясность. В такие моменты ненависть накрывала с головой, горячая и слепая, требующая выхода здесь и сейчас. Тогда он выхватывал маленький нож и снова и снова вонзал его в камень, высекая искры, срывая дыхание, будто пытаясь выбить из себя всё, что кипело внутри.
Но бывали и другие ночи.
В них злость отступала, оставляя после себя холодную, почти прозрачную ясность. В такие часы он повторял движения медленно, вдумчиво, вспоминая, как Волк когда-то ставил ему руки, как требовал держать баланс, как заставлял не торопиться с ударом. Он воспроизводил эти уроки один за другим, снова и снова, пока тело не начинало запоминать правильную траекторию, правильное усилие. Сначала это были лишь тени прежних навыков, но постепенно удары становились увереннее, шаги — точнее, а дыхание — ровнее.
Иногда он останавливался посреди движения, закрывал глаза и заставлял себя думать. Не о мести, не о Волке, не о казармах. О цели. О том, зачем он здесь. В такие моменты разум был холоден, почти ледяной, и именно тогда он чувствовал, что продвигается вперёд.
К утру он возвращался на свою полку измождённый, с ноющими мышцами и разбитыми ладонями, но с ощущением, что ночь прошла не впустую. Днём он снова становился покорным и незаметным, принимая удары судьбы с опущенной головой. А ночью — собирал себя заново, удар за ударом, шаг за шагом, готовясь к тому дню, когда смирение перестанет быть необходимым.
Аланор считал дни, оставляя неглубокие засечки на деревянной кромке своей полки. С того момента, как он отбросил всё прежнее, прошло десять дней. Десять дней, в течение которых ему приходилось сжимать собственное эго, принимая чужие правила игры и делая вид, что это не разъедает его изнутри. Порой казалось, что ещё немного — и он действительно сможет уничтожить всё вокруг, не разбирая, кто виноват, а кто просто оказался рядом. Но каждый раз, выходя ночью во двор и вдыхая морозный воздух, он ясно понимал, насколько всё ещё слаб, и это знание охлаждало ярость лучше любого приказа.
Стоя у грубо сколоченной деревянной стойки, он снова и снова отрабатывал удары. Он никогда не был прилежным учеником, и теперь ясно видел цену этого. Возможно, будь он тогда внимательнее, многое помнил бы лучше, но он упрямо противился попыткам сделать из него воина, и теперь был вынужден наверстывать всё в одиночку, шаг за шагом, удар за ударом.
Костяшки болели, кожа на них саднила, но ощутимого результата всё равно не было. В какой-то момент он остановился, прервав бесконечное избиение груши, склонил к ней голову и прижался взмокшим лбом, закрывая глаза. В темноте под веками тут же всплыл силуэт Ориона — с его рассказами о чудаковатом другом мире, о собственной жизни в казармах, о будничных днях, лишённых всякого величия. Мысль о том, что он сам, пусть и иным путём, оказался в похожей точке, неожиданно показалась почти ироничной.
— Если так продолжишь, ты сломаешь себе все руки раньше, чем это сделает Волк, — раздался спокойный голос со стороны.
Аланор дёрнулся и резко обернулся. На уровне глаз никого не было, и лишь подняв взгляд, он заметил фигуру на крыше. Койот сидел там, опираясь локтями о колени, и с отсутствующим выражением наблюдал за происходящим, словно это было не более чем скучное представление.
— Что... что ты тут делаешь? — выдавил Аланор.
— Смотрю, как полоумный мальчишка пытается угробить себя без сна и без малейшего понимания тренировок, — отозвался тот без особого интереса. — Паршивое зрелище, если честно.
— Как давно ты здесь?
— Уже дня три.
Аланор на мгновение застыл. Он выходил сюда каждую ночь, настороженно прислушивался, часто оглядывался, боясь быть замеченным, — и всё это время не подозревал о чужом присутствии. Койот же выглядел так, будто в этом не было ничего необычного.
Он отвернулся, намереваясь продолжить тренировку, словно разговор окончен, но голос снова настиг его:
— Руку выпрямляй до конца. Следи за поворотом корпуса. Плечо нужно отводить полностью, — коротко, почти машинально прокомментировал Койот. — С тем, что я наблюдаю, чтобы победить Волка, тебе понадобится лет сто.
Аланор замер и обернулся. Койот уже поднялся и несколькими лёгкими, бесшумными движениями спустился вниз, подходя ближе.
— У него самомнение зашкаливает, — продолжил он спокойно, — но не без оснований. Он действительно мастер своего дела. Прямыми атаками ты его не возьмёшь ни при каком раскладе.
Его голос был ровным, без насмешки и без сочувствия — как у человека, который просто констатирует факт.
— О чём ты? — огрызнулся Аланор, резко вскинув подбородок.
— О том, что он выше тебя, крепче и у него за плечами куда больше практики, — спокойно отозвался Койот, будто перечислял очевидные вещи. — Вы не в равных условиях.
— Пришёл отговаривать? — бросил Аланор с вызовом. Ночью в нём словно просыпалась вторая жила — дерзкая, упрямая, не признающая авторитетов. Он даже на мгновение забыл, что этого человека здесь предпочитали обходить стороной.
— Нет, — Койот хмыкнул. — Я пришёл сказать, что прямыми ударами ты не победишь. Учись опережать соперника.
Он не стал дожидаться ответа. Резкий выпад — и удар пришёлся Аланору в плечо. Сила была такой, что тот невольно зашипел, отскочил назад и схватился за ноющее место.
— Что ты делаешь? — зло выдохнул он. — Тоже решил избить? Только без зрителей?
— Если бы так ударил Волк в полную силу, был бы перелом, — невозмутимо ответил Койот. — До этого он с тобой играл.
Он заложил правую руку за спину, шагнул вперёд и внезапно, почти без замаха, ударил левой в живот. Воздух выбило из лёгких, Аланор согнулся, а Койот уже выпрямлялся, словно ничего не произошло.
— Подставишься ему под серьёзный удар — ты труп.
— Да о—
— Учись уходить от лишнего удара, — перебил тот ровно. — Разве ты не видел, как проще всего его вывести из себя? Используй его силу против него. Он неповоротлив.
Койот говорил и двигался одновременно, не делая пауз между словами и действиями. Удары следовали один за другим — точные, выверенные, направленные туда, где Аланор был открыт. И очень быстро ему пришлось перестать возмущаться и начать двигаться, иначе он просто не успевал.
— У тебя крепкое тело, — заметил Койот между выпадами. — Но ты не умеешь им пользоваться.
Он не прекращал давления. И Аланору ничего не оставалось, кроме как принять эту странную, навязанную игру. Теперь на пустом ночном дворе их было двое. Койот по-прежнему атаковал только левой рукой, намеренно ограничивая себя, а Аланор уворачивался, сначала неловко, с запозданием, затем всё увереннее, угадывая ритм.
— Смотри в мои глаза, — говорил Койот при каждом сближении. — Предугадывай следующий ход. Не реагируй на удар — знай его заранее.
Он снова ударил — по бедру, коротко, болезненно — и тут же отступил на пару шагов.
— Ты каждый раз застреваешь на прошлом ударе, — продолжил он всё тем же спокойным тоном. — А должен уже видеть следующий. Только так ты сможешь избежать его.
Ночь пошла иначе.
Они продолжали движение снова и снова, пока дыхание Аланора не стало совсем рваным. Он падал, поднимался, пропускал удары, учился отходить, поворачивать корпус, закрываться не руками, а шагом. Койот почти не повторялся, меняя темп, расстояние, угол атаки, вынуждая его думать, а не просто терпеть.
Под конец Аланор уже не злился так, как раньше. Ярость сменилась сосредоточенностью, а в голове осталась только одна мысль — не пропустить, не дать себя прочитать. Когда они наконец остановились, ночь была уже глубокой, холодной, и дыхание паром поднималось в воздух.
Койот отступил первым.
— На сегодня хватит, — сказал он. — Сон тоже очень важен. Завтра продолжим.
Он развернулся и ушёл так же тихо, как появился, не оборачиваясь и не прощаясь.
С тех пор Койот стал приходить почти каждую ночь. Не обязательно каждый раз — иногда пропускал день или два, но Аланор уже знал: если во дворе после отбоя кто-то есть, значит, он не один. Они почти не разговаривали. Койот показывал — жестом, короткой фразой, иногда просто вставая в нужную стойку. Исправлял движения, заставлял повторять снова и снова, пока тело не начинало запоминать само. Ни похвалы, ни упрёка — только сухие замечания по делу. И этого Аланору хватало больше любых слов.
Через несколько дней он поймал себя на том, что ждёт этих ночей.
Утром же оставалось прежним. Та же казарма, тот же колокол, та же склизкая каша, которую он теперь ел быстро, не задумываясь. И именно поэтому в одно из таких утр он, взяв свою плошку, не пошёл к пустующему столу, как делал раньше, а молча подошёл к Койоту и сел напротив.
Так же без слов.
Койот лишь поднял взгляд на мгновение, словно просто отмечая этот факт, и тут же продолжил есть, будто ничего не произошло, а вот в столовой это вызвало ощутимое напряжение: разговоры резко стихли, кто-то обернулся, кто-то поспешно уставился в миску. Даже Волк, сидевший в стороне, бросил на них недовольный, цепкий взгляд.
— Что сегодня? — негромко спросил Койот, не поднимая глаз.
— Не знаю, — отозвался Алан. — Прачка, наверное.
— Управься до обеда. После выйдешь во двор, — спокойно добавил тот. — Продолжим.
Аланор чуть усмехнулся краем губ.
— Волк не отпустит так просто.
Койот поднял взгляд, затем перевёл его туда, где сидел Волк. Тот, кажется, тоже заметил их и явно был этим недоволен.
— Он не сможет вечно держать тебя только на тряпке, — произнёс Койот ровно. — Но решать тебе.
Некоторое время они ели молча, но через некоторое время Аланор всё же решился задать вопрос, который давно вертелся в голове:
— Почему ты вообще мне помогаешь?
Койот отложил ложку и посмотрел на него внимательнее, словно оценивая, стоит ли отвечать. В Аланоре больше не было прежней вспыльчивости — только холодная собранность и желание выбраться.
— Тебя ведь зовут Алар? — уточнил он.
— Верно, — без колебаний ответил Аланор.
— Очевидно же, что ты с Севера, — сказал Койот. — Я тоже оттуда. У нас принято помогать своим.
Это было ошибкой — Север никогда не был домом Аланора. Но сейчас он не стал спорить. Просто кивнул. Пусть будет Север, если это ему помогает наладить контакт.
— Почему ты всегда один? — Алан позволил себе таки поинтересоваться. — Волк говорил, что ты тут суровее его.
Койот пожал плечами.
— Я здесь недавно. Полгода. До этого служил на северной границе. Со здешними сотниками не сошёлся почти сразу, — добавил он без раздражения. — Да и не вижу смысла. Я здесь ненадолго.
— И зачем же ты прибыл сюда, если не хотел?
— Его Величество созывает армию ко двору.
Эта фраза ударила сильнее, чем любой окрик Волка. Аланор замер, словно кто-то резко потянул за повод внутри него. Зачем отцу понадобилось стягивать силы именно сейчас, если в Вереске он не видел ни намёка на готовящийся мятеж? Город жил своей обычной жизнью, мирной, почти наивной. Ничто не говорило о скорой буре. Его рука едва заметно дрогнула, но он тут же сжал пальцы, заставляя себя не выдать реакции.
— Видимо, до них дошли слухи о моих успехах, — добавил Койот после короткой паузы. — Чем больше силы под рукой, тем лучше. Потому и тебя с плахи сняли.
— Но зачем? — Аланор поднял на него взгляд. — К чему такая спешка?
— Армию не посвящают в замыслы, — спокойно ответил Койот. — Указ Короля есть указ. Если он стягивает столько людей, значит, что-то грядёт. Такие приказы не рождаются на пустом месте.
— Он собирается обороняться?
Койот на мгновение задержал ложку над опустевшей плошкой. Его взгляд снова встретился с взглядом Аланора, и в этом коротком пересечении читалось больше, чем в любых словах. Казалось, он хотел что-то сказать, предположить, рискнуть догадкой, — но в последний момент передумал. Вместо этого лишь качнул головой и отмахнулся, давая понять, что разговор на этом окончен.
К обеду Аланор действительно выложился. Он чистил сапоги с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь — и, возможно, так оно и было. К тому моменту, когда их снова созвали в столовую, кожа на пальцах горела, а спина ныла, но он не остановился, пока последняя пара не заблестела, как новая.
После обеда, как и было условлено, он вышел во двор.
Народу там оказалось немного. Большая часть стражи была на постах — у ворот, в дозорах, на стенах. Здесь же собрались новобранцы и несколько человек иного уровня: те, кто носил вторые имена, кто уже доказал свою ценность и теперь находился здесь скорее по воле Короля, чем по необходимости. Среди них был и Койот.
Но если новобранцы тренировались — бегали, отрабатывали удары, получали окрики и замечания, — то опытные сидели в стороне, позволяя себе отдых. Койот устроился на груде мешков, прикрыл глаза, жевал соломинку и подставлял лицо солнцу, будто происходящее вокруг его не касалось.
Аланор остановился посреди двора, чувствуя себя лишним.
— Ты что тут забыл? — окликнул его один из тренеров.
— Я закончил свои задания, — ответил он ровно. — Хочу тренироваться.
Он бросил короткий взгляд в сторону Койота, словно ожидая хоть какого-то знака, но тот даже не шелохнулся.
— Думаю, работы ещё много найдётся.
— Но я хочу тренироваться, — Аланор упрямо поднял взгляд. — Я в армии. Почему я не могу тренироваться наравне со всеми?
— Потому что сотник Волк...
Он стиснул зубы. Волк сегодня даже не находился здесь, но, казалось, умудрялся портить ему жизнь на расстоянии. В прошлом или в будущем — разницы не было: этот человек неизменно вставал поперёк пути, словно нарочно проверяя, сколько в нём осталось терпения.
— Его здесь нет, — отрезал Аланор. — Свою работу я на сегодня выполнил. Я хочу тренироваться.
Тренер заметно замялся. Ему, по большому счёту, было безразлично, сколько людей выйдет сегодня на поле, но перечить словам Волка — даже заочно — означало рисковать собственным положением. У сотника была дурная слава: он не прощал своеволия и умел сделать жизнь подчинённых крайне неприятной.
— Сегодня его нет, — спокойно подал голос Койот. — Пусть тренируется. Или ты предпочтёшь доложить Его Величеству, что чистка сапог важнее боевой подготовки?
Эти слова прозвучали как спасательный круг. Было видно, как напряжение схлынуло с лица тренера: если указ исходил от человека равного Волку по званию, значит, ответственность уже не на нём. А Койота здесь опасались куда больше, чем хотелось признавать вслух.
— Ладно, — коротко кивнул он. — В строй.
Аланора допустили на поле.
Он взял деревянный меч и встал вместе с остальными, на самом краю ряда. Когда-то у него был личный наставник, занятия без спешки и право диктовать условия — и он бездарно растратил всё это. Теперь же каждое движение требовало усилия, каждую ошибку приходилось исправлять самому. Он вкладывался полностью, вспоминая ночные тренировки, резкие окрики Койота, боль в мышцах и собственную злость, превращённую в упорство.
Тело отзывалось. Медленно, неохотно, но отзывалось. Мышцы снова начинали слушаться, движения становились точнее, дыхание — ровнее. Он всё ещё был далёк от уровня Волка, но уже явно превосходил многих новобранцев.
Это заметили.
Приказы по мелочам, которыми Волк прежде охотно его унижал, постепенно сошли на нет. Теперь подобное выглядело бы не наказанием, а фарсом — насмешкой над самой армией Короля. И Волк, как бы ни бесился, не мог позволить себе такого открытого глумления.
И это стало первой маленькой победой.
Днём Аланор тренировался наравне со всеми и довольно быстро перестал быть просто ещё одним новобранцем. Его движения становились увереннее, удары — точнее, выносливость росла, и это не могло остаться незамеченным. Койот не упускал этих моментов: проходя мимо во время общих занятий, он словно невзначай увеличивал нагрузку — мог без предупреждения закинуть ему на спину лишний мешок с картофелем или приказать заменить деревянный меч на стальной, да ещё и с утяжелением. Это не сопровождалось ни пояснениями, ни одобрением — только сухой взгляд, в котором читалось требование выдержать. И Аланору казалось, что если он хоть раз проявит к этому пренебрежение, то Койот немедленно оборвет с ним связи, а потому из раза в раз он послушно всё выполнял.
По ночам они встречались так же неизменно. Эти часы становились настоящей проверкой. В схватке с Койотом не существовало равных условий: он двигался быстро, без лишних жестов, всегда знал, когда отступить и когда пойти вперёд. Его клинок будто жил собственной жизнью, и зацепить его казалось почти невозможным. Но с каждым днём Аланор всё чаще ловил себя на том, что начинает предугадывать движения, замечать паузы, видеть не только удар, но и то, что за ним последует. Пока ещё этого было недостаточно — но невозможное медленно становилось достижимым.
Иногда Койот уходил раньше, оставляя его одного на пустом поле. Тогда Аланор опускался на землю, зарывался пальцами в отросшие волосы и позволял мыслям догнать его. Он вспоминал, зачем оказался здесь, кого должен спасти, кого потерял и кого ещё может потерять. Орион, Шаир-ха, мать, дворец — всё сплеталось в один тугой узел, который невозможно было распутать сразу. Утешало лишь одно: если верить древнему, время в будущем застыло, и пока он здесь, там ничего не изменится без их присутствия.
В одну из таких ночей он долго смотрел на полную луну, пока холод не начал пробираться под кожу, и тогда решение наконец оформилось ясно и без колебаний. Если ему позволено быть в этом времени, если судьба дала эту возможность, первым делом он должен предупредить матушку — не как принц, не как наследник, а просто как сын, который знает, что грядёт, и больше не намерен молчать.
Минул уже месяц, а от Шаир'ха не было ни единой весточки. Сначала Аланор считал дни, потом перестал — ожидание стало фоном, тихим и раздражающим, как зуд, к которому привыкаешь. Когда он начал тренироваться наравне со всеми и окружающие заметили, что натиск Волка в его сторону ослаб, новобранцы понемногу перестали держаться от него в стороне. Разговоры стали проще, взгляды — спокойнее, и этим он воспользовался, осторожно прося теперь уже знакомых дозорных приглядываться на улицах: не появлялся ли где-нибудь странный ребёнок или, напротив, взрослый, одетый в бирюзовые одеяния, с таким же невозможным, бирюзовым отливом волос. Но даже так поиски не приносили результата — Шаир'ха словно растворился.
Впрочем, времени Аланор не терял. Он всё чаще ловил себя на том, что думает не только о возвращении, но и о том, как использовать происходящее с толком. Если уж он оказался в прошлом, разве это не означает, что ему позволено — пусть не изменить его полностью, но хотя бы исправить отдельные узлы, которые в его памяти вели к катастрофе?
Он снова и снова возвращался мыслями к Вереску и к Наир-аль Саифу. Всё, что он видел собственными глазами, плохо вязалось с тем, как развивались события позже. Трудно было поверить, что человек, чьи заботы замыкались на городе и семье, мог хладнокровно строить планы убийства Королевы. Напротив — эта семья собиралась отдать ребёнка ко двору, желая укрепить мир, а не разрушить его. Значит, где-то между этими точками возникло недопонимание, ошибка или чья-то злая воля, исказившая намерения. И если так, Аланор был, пожалуй, единственным, кто сейчас мог это увидеть и попытаться вмешаться.
С этой мыслью он и остановил Койота, когда тот возвращался со службы, перегородив ему дорогу без обычной для себя резкости — скорее с осторожной решимостью.
— Разве я ещё не достоин выполнять какую-то работу? — спросил он прямо.
— Ты даже не в моём отряде, — спокойно заметил Койот.
Его отряд и правда был мал — всего около десятка человек, прибывших с дальней северной границы. При всём своём статусе сотника Койот командовал немногими, и его люди не патрулировали улицы, как отряды Волка, а несли службу при дворе.
— Но я хочу защищать Его Величество, — уверенно продолжил Аланор. — Если Король собирает силы и укрепляет охрану, разве я не могу служить внутри дворца?
Койот усмехнулся — но не насмешливо, а скорее в этом читалось любопытство. За этот месяц он видел, как менялся этот новобранец, и, похоже, не сомневался, что праздное бездействие ему и правда не по нраву.
— Хорошо, — наконец произнёс он. — Я порекомендую тебя.
Он сказал это ровно, почти отстранённо, будто речь шла о мелочи, но тут же добавил:
— Только не думай, что всё будет просто. Испытаний тебе всё равно не избежать.
Койот уже собирался идти дальше, но остановился и, чуть обернувшись, бросил через плечо:
— И даже если ты их пройдёшь... как ты собираешься пройти внутреннюю проверку?
Этот вопрос застал Аланора врасплох. Он всю жизнь прожил рядом с казармами, знал имена генералов, видел стражу, привык к их присутствию, но никогда не задумывался о том, как именно люди попадали на свои должности. Для него они просто... были. А теперь впервые стало ясно: одного желания и силы здесь будет недостаточно.
— Тебя ведь поймали за кражей, — произнёс Койот без нажима, скорее констатируя, чем спрашивая.
— Никто меня не ловил, — ровно ответил Аланор. — У меня была золотая печать и одежда аристократа, да. Но мне приписали чужие запугивания и чужую жадность.
Койот на мгновение задумался, затем повернулся к нему полностью, будто только сейчас решил уделить разговору настоящее внимание.
— Я слышал, — сказал он наконец, — что того, кто действительно обворовывал знать, поймали. Неделю или две назад.
— Я же говорил, что это был не я.
— Однако печать... — Койот прищурился. — Говорят, она была дворцовой. Точнее, отлита по подобию дворцовой. И если слухи не врут, на ней было имя Его Высочества, юного наследника Аланора.
Аланор опустил взгляд. За всё это время он так и не придумал убедительного объяснения — да и существовало ли оно вообще. Эта печать принадлежала ему. Всегда принадлежала. Но произнести это вслух значило перечеркнуть всё.
— Я не знаю, как она оказалась у меня, — сказал он после короткой паузы. — Нашёл. Тогда я сильно ударился головой и почти ничего не помнил. Печать была при мне, и я решил, что, должно быть, я кто-то важный.
— По пьяни? — без насмешки уточнил Койот.
— Не знаю, — Аланор пожал плечами. — Возможно.
Койот не выглядел ни удивлённым, ни особенно заинтересованным. В его взгляде не было ни подозрения, ни сочувствия — лишь спокойная оценка, словно прошлое этого человека его занимало куда меньше, чем то, кем он стал за последний месяц.
— В любом случае, — сказал он, — я подам о тебе ходатайство. Дальше всё будет зависеть от тебя.
— Спасибо, — Аланор кивнул и позволил себе короткую, сдержанную улыбку.
Теперь ему оставалось только ждать.
Последние ночи Койот всё реже появлялся во внутреннем дворе. Волк больше не имел права до него дотягиваться, и, похоже, интерес Койота к их тренировкам постепенно угас — возможно, потому что он уже сказал всё, что считал нужным. Но Аланор не собирался терять время. Всё, что он получил здесь, он намеревался удержать, а всё, чего ещё не умел, — вырвать у себя самого, день за днём продолжая тренироваться даже в одиночестве, словно это было единственное, что действительно имело значение.
Когда он вышел сегодня на улицу, воздух показался непривычно колким — даже в шерстяной тунике становилось прохладно, но плащ на тренировки он по-прежнему не брал. Остановившись на поле у высокого столба, Аланор принялся снова и снова отрабатывать удары, позволяя телу двигаться почти машинально, в то время как мысли упрямо возвращались к произошедшему и к тому, что ещё только предстояло. Ему нравилось одиночество больше любой компании, но именно в такие минуты, когда вокруг не было никого, кроме пустого двора и ночного неба, разум начинал тонуть в самом себе.
Мысли накатывали волнами, и вместе с ними усиливались удары. Он чувствовал, как сила бурлит внутри, будто что-то давно сдерживаемое наконец находило выход. Это замечали и другие: говорили, что его руки крепнут слишком быстро. Он и сам это ощущал.
На третий удар он услышал сухой, неприятный хруст — дерево поддалось. Столб дрогнул, и в его поверхности осталась глубокая вмятина, такая, какой здесь попросту не должно было быть.
Он остановился, тяжело выдыхая, и всмотрелся в отметину, словно пытаясь понять, в какой именно момент и почему это произошло. Глаза невольно сузились — и тогда он почувствовал на себе взгляд. Решив, что это снова Койот, Аланор резко обернулся, но ни на поле, ни на крышах никого не было. Зато на самом краю черепицы, на пике ската, сидел крупный ворон.
Птица была больше обычных, смотрела пристально и выжидательно, а в её глазах в тени ночи тлел красный отблеск. Любой другой, заметив такое, отшатнулся бы, но сердце Аланора, напротив, забилось быстрее. Он замер, глядя прямо на птицу, чувствуя, как грудь всё ещё тяжело поднимается после ударов, и ворон наклонил голову набок, не сводя с него взгляда.
Аланор стёр пот со лба и сделал шаг вперёд. Птица не шелохнулась. Тогда он позволил себе едва заметную улыбку, а следом — короткий, счастливый смешок. Увидев ворона, он ощутил наконец нечто почти забытое — простое, ясное счастье.
— Где ты, чёрт возьми, был всё это время? — вырвалось у него, и он указал на птицу пальцем.
Ворон не ответил, но и не испугался. Аланор вытянул руку, согнул её в локте и тихо присвистнул. Птица сорвалась с места мгновенно, описала короткую дугу и опустилась на его предплечье, вцепившись острыми когтями. Они оказались так близко, что он чувствовал тепло её тела и видел собственное отражение в ярко-алых глазах.
Он не мог перестать улыбаться.
— Я уже почти перестал надеяться, — выдохнул он. — Значит... вы вернулись?
Ответа не последовало, но он и не был нужен. Аланор понял всё так же ясно, как понимал всегда: птица была недовольна упрёком. Она пришла сразу, как только почувствовала зов. Просто он сам ещё не умел доставать это изнутри себя, не всегда осознавал, когда именно призывает. И тот факт, что хотя бы одна из них отозвалась, значил больше, чем любые слова — Шаир'ха не ошибся, и то, что дремало в нём всё это время, наконец начинало просыпаться снова, а не ушло вместе с Огоньком.
Он действительно демон. Пускай и наполовину. Или на большую часть.
— Найди Шаир'ха, — без промедления приказал Аланор, поднимая руку выше. — Узнай, когда мы сможем вернуться.
Птица откликнулась без слов, и в этом отклике скользнул вопрос: не хочет ли он уйти сам, прямо сейчас, если в этом есть нужда — она поможет.
Аланор покачал головой.
— Если я сбегу, это вызовет проблемы. Сейчас у меня есть время и возможность действовать иначе, — он говорил спокойно, уже всё решив. — Я попробую проникнуть во дворец. Если я смогу убедить матушку спрятаться, спасти её... тогда Саиф не причинит ей вреда, а отец не развяжет войну. И мне не придётся искать тайник и думать, как всё исправить.
Птица внимательно приняла его слова. Люди, которых он перечислял, не имели для неё собственного значения — но они были важны для него, а значит, имели вес и для неё. Он создал её, она была частью его самого, и этого было достаточно.
— Лети.
Он дёрнул рукой, и ворон расправил крылья, взмыв в ночное небо. Аланор проводил его взглядом, не скрывая торжествующей улыбки, а затем развернулся и снова вернулся к тренировке, будто только что не отдал приказ, способный изменить ход событий.
На самом деле в эту ночь он был не один.
Скрытый в тени, Койот стал невольным свидетелем развернувшейся сцены. Услышав голос Алара, обращённый к пустоте, он предпочёл не выдавать себя и остаться наблюдателем — посмотреть, с кем ещё новобранец ведёт свои ночные разговоры. Появление птицы его не удивило: ручные животные нередко сопровождали военных, особенно тех, кто имел вес. Он не слышал, что они говорили, когда птица оказалась ближе. Настоящий интерес возник позже — когда он заметил красный отблеск в глазах Алара и ворона, словно они были единой демонической природы.
Но Койот ничего не сказал. Не вышел из тени. И исчез так же бесшумно, как и появился, унося увиденное с собой.
