Сказанье о Драконе и Вороне III: Тени прошлого

      Аланор сидел в одной из частей открытого дворика казарм, устроившись на крупных мешках с зерном. Перед ним, на возвышающемся заборе, восседал крупный чёрный ворон, и они буквально буравили друг друга взглядами. Чем дольше длилась эта немая сцена, тем мрачнее становилось лицо Аланора: птица и правда сумела не только подслушать разговор в тронном зале, но и выбраться оттуда незамеченной, чтобы доложить обо всём своему хозяину.       От услышанного всё его тело было готово сочиться тёмной аурой, но он из последних сил сдерживался. Лишь налившиеся алым глаза, да сжатые кулаки — так крепко, что ногти впивались в кожу, — выдавали внутреннее напряжение. Впрочем, поблизости в любом случае не было никого, кто мог бы заметить его состояние или задаться лишними вопросами.       Теперь картина грядущих событий казалась пугающе очевидной. Его Величество сочтёт правильным убить Ориона, тем самым сознательно допустив причину для открытой вражды. После такого любой уважающий себя отец неизбежно поднимет восстание. Но как он мог этому помешать? Даже получив повышение и оказавшись в дворцовой страже, Аланор всё ещё находился под пристальным надзором и не имел возможности покинуть дворец — что уж говорить о попытке остановить самого Короля.       И всё же возникал ещё один, не менее тревожный вопрос:       — Они что-нибудь говорили о смене владельца тела Ориона?       Ворон лишь молчаливо дал понять, что не знает ничего сверх того, что уже поведал. Очевидно, поняв, что подобные разговоры не место вести в тронном зале, Король и советник вскоре удалились.       Но тогда... могло ли это быть связано с тем, что в теле взрослого Ориона оказался заточён совершенно иной дух?       Нет. Эти события никак не могли быть связаны. И в это же время вряд ли кто-то ещё мог прийти из будущего. Если только Шаир'ха не поделился своей способностью ещё с кем-то — но тот явно был на стороне Ориона и ни за что не допустил бы подобного исхода.       Тогда о каком именно перерождении могла идти речь?       Стоило ему ещё раз прокрутить в голове чужой рассказ, как медленно, одна за другой, очевидные детали начали складываться в цельную картину.       Когда они с Орионом оказались в заточении печатей, тогда и прозвучало главное: в каждом чародее есть частичка госпожи Солнца.       Это озарение ударило почти физически. Аланор даже зажмурился, напрягая непривыкший к подобным рассуждениям разум, пытаясь выстроить цепочку событий. Если бы такая частичка действительно присутствовала в каждом, это вряд ли осталось бы совершенно неизвестным. Мирабель, пусть и не была лично знакома с чародеями долгое время, живо интересовалась ими — и он не сомневался, что подобный факт она бы обязательно обсудила со старшим братом. Но сколько бы он ни перебирал воспоминания, ничего подобного вспомнить не мог.       Значит, никаких прямых упоминаний этого не существовало.       Человеку, стремящемуся к развитию, свойственно желание передавать знания своим преемникам. А в летописях чародеев, известных Мирабель на тот момент, не было ни единого свидетельства о том, что в их душах заключена частичка госпожи Солнца. Возможно, она и существовала — но сколькие могли её ощущать? И тем более говорить с ней?       Мысли кипели настолько, что он неосознанно начал тереть висок костяшками пальцев. Наследный принц слишком давно отказался от привычки анализировать — и теперь это давалось ему с болезненным усилием.       Если копнуть ещё глубже... их первая встреча. Разве глаза Ориона тогда не были зелёными? Или голубыми? Он уже не помнил точно. В любом случае — это было давно. В последнее время он видел лишь один цвет глаз — золотой, тот самый, что поселился в его грёзах. И ведь этот цвет появился не сразу. Он изменился со временем. Но ребёнок, с которым он встретился здесь, в этом времени, тоже был обладателем золотой пары глаз!       Госпожа Солнца говорила, что слила две души — Марка и Ориона — в одну. Могло ли это иметь значение? Вряд ли... и всё же.       Ему казалось, что на уровне интуиции он почти понимает, о чём говорил его отец. Но в голове настойчиво билась пугающая мысль: откуда Его Величество вообще знает о госпоже Солнце? Он упоминал господ — а значит, ему вполне могли быть известны события далёкого прошлого.       — А-а-а... — не выдержал Аланор, закатывая глаза и откидываясь на мешки, раскинув руки. — Что я должен делать?..       Однако птица могла лишь молча смотреть на него — глупо было ожидать от неё подсказок. Тогда Аланор перевернулся на бок и тихо произнёс:       — Есть вести об этом старикане? Он уже объявлялся?       Ворон отчётливо дал понять, что поиски ни к чему не привели.       — Куда же он делся?.. Хотя...       Если вспомнить, что он упоминал о намерении направиться к госпоже Звезде, а также то, насколько тщательно было скрыто её логово — настолько, что даже им двоим, будучи драконами, пришлось немало постараться, чтобы туда проникнуть, — становилось очевидно: ни один ворон не сможет найти её, пока она сама этого не захочет. А она, вероятно, сейчас занята своими играми с древним.       Но если отбросить эти мысли, куда важнее было другое — как помочь матушке.       Теперь становилось слишком очевидно: у Саифа и впрямь мог быть мотив для покушения и восстания. Он привёл ребёнка ко двору с искренним намерением заключить перемирие — и в ответ получит попытку убийства. Любой родитель взбунтовался бы после такого, каким бы добрым и рассудительным он не был.       Голова шла кругом.       Аланор прикрыл глаза, пытаясь отвлечься, и неожиданно единственным образом, которым это удалось, стало воспоминание об Орионе — том, что остался в его времени. Его бледное лицо без единой морщинки, фарфоровую кожу, изношенные одеяния. Он представил, как был бы счастлив увидеть, как тот откроет глаза, когда он вернётся. Что Орион почувствует, увидев его? Сколько брани он услышит в свой адрес, сколько ударов получит за всё произошедшее?       Он не хотел даже думать о другом исходе.       Он вытерпит каждый удар, каждое слово — лишь бы тот очнулся. Другого варианта просто не существовало. Он будет преследовать Шаир'ха до конца его бесконечных дней, лишь бы тот помог исправить эту нелепость.       С этими мыслями Аланор сам не заметил, как провалился в сон — прямо на мешках, с брошенными рядом доспехами.       Разбудило его не солнце, лишь начинавшее подниматься к горизонту и окрашивать мир первым светом, а сильный пинок по ноге. Аланор резко распахнул глаза, дёрнулся и сел, тут же в полной мере осознав всю степень ошибки, совершённой, когда он уснул в такой позе. Простонав от боли затёкших конечностей, он потёр правый глаз, а левый уже прищурил, глядя на обидчика.       Возле него в расслабленной позе стоял Койот.       Они не виделись уже достаточно давно. В какой-то момент Койот перестал приходить на их ночные занятия, а когда Аланор перебрался из дозорных в дворцовую стражу, поводов для контакта у них и вовсе не осталось. И всё же, увидев его теперь, Аланор неожиданно улыбнулся, ощутив искреннюю радость. Койот этого не разделял — он лишь хмуро спросил:       — Почему ты спишь здесь?       — Э... я слишком долго думал и не заметил, как уснул, — быстро пояснил Аланор, пытаясь привести себя в порядок.       Он огляделся: вокруг уже расхаживали другие дозорные, но в целом до спящего им не было никакого дела. Койот же не спешил продолжать разговор. Его зоркий взгляд скользнул в сторону высокой стены, и когда Аланор проследил за ним, то заметил, что тот смотрел прямо на крупную птицу, наблюдающую сверху. Лёгким движением головы он подал знак — ворон тут же расправил крылья и поспешил скрыться.       — Ручной? — коротко спросил Койот.       — Эм... д-да, — Аланор заметно растерялся. У него не было заготовленного ответа на случай, если кто-то обратит внимание на его птиц.       — Ты ведь не одержим? — спокойно уточнил Койот. — Не подвержен луне?       — Эм... боюсь, я не совсем понимаю, о чём речь.       — Мне нет дела до того, кто ты такой, — ровно произнёс он. — Пока ты не создаёшь проблем.       Койот посмотрел на него пристально, почти изучающе.       — Но если будешь таким опрометчивым, вопросы появятся. И не у меня.       — О чём ты?..       Мужчина чуть прищурил глаза, словно всматриваясь в чужой взгляд: сейчас глаза Аланора были иссиня-чёрными, и в них не было ни намёка на связь с нечистью.       — Если у тебя всё под контролем, то проблем нет, — в итоге отмахнулся он. — Что ж, я слышал о твоих успехах. Поздравляю. Без покровительства так быстро попасть ко двору — задача непростая. Для обделённого властной семьёй это большая заслуга.       Очевидно, под обычным «покровительством» Койот подразумевал то, что большая часть дворцовой стражи состояла из детей высокопоставленной знати — тех, кого удачно пристроили, поскольку они не являлись прямыми наследниками титулов своих отцов. Особенно много здесь было бастардов, а также юношей второго и третьего порядка в семье; не из основной ветви родового древа. Простые работяги, желающие подзаработать, или дети крестьян в лучшем случае могли рассчитывать на службу в дозоре, а чаще и вовсе оказывались далеко от столицы и дома.       — Видимо, я родился под счастливой звездой, — неловко заметил Аланор.       — М, — кивнул Койот.       — А вы как?       — Сносно.       Их разговор после долгой разлуки казался ещё черствее обычного, но Аланор всё равно ощущал странную, тёплую радость. Он даже не заметил приближения ещё одной фигуры. А вот Койот почувствовал это почти сразу и, резко замолчав, обернулся в сторону подбегающего.       Молодой дворцовый страж распахнул небесно-голубые глаза и бегло осмотрел собеседников. Ему явно было неловко врываться в чужой разговор — особенно когда один из говорящих был далеко не безызвестной личностью. Но тот, кто послал его сюда, стоял слишком высоко по рангу, чтобы его поручение могло подождать.       — Её Величество просит проследовать дворцового стражника Алара в комнату приёма.       Комната приёма была более деликатной и уютной версией тронного зала. Последний предназначался для торжественных встреч с гостями, тогда как в комнате приёма решались внутренние вопросы — например, беседы с личной стражей.       Услышав это, Койот чуть нахмурился, но отступил, не задавая лишних вопросов: ему не было никакого дела до того, что натворил этот мальчишка. Он дал ему всё, что мог.       Аланора провели по знакомым коридорам — в ту часть дворца, где он не был уже очень давно. Комната приёма Её Величества, очевидно, была закрыта после её трагичной кончины, и с тех пор туда никто не заходил. Честно говоря, за все эти годы Аланор даже не задумывался о том, был ли хоть кто-то, кто стирал пыль с полок этого помещения.       Но куда важнее было другое — неужели прямо сейчас он увидится с матушкой?       От этой мысли сердце вдруг забилось быстрее, с болезненным трепетом. Тело бросило в жар, кожа слегка вспотела. Любой, кто увидел бы его со стороны, решил бы, что новобранец просто волнуется перед встречей с Королевой, и не стал бы его за это осуждать. Но никто не мог бы даже предположить истинную причину этого волнения. Его ладони — впервые за долгие годы — покрылись влагой.       Когда он остановился перед высокими резными дверями, покрытыми золотом, он вдруг вовсе забыл, как дышать. Матушка... Он слышал её голос. Слышал дозволение войти.       Последний раз, когда он видел её и слышал её голос здесь, она спасла ему жизнь.       В последний раз в детстве — когда она смеялась в небольшом дворике, играя с ним в мяч.       Дыхание стало слишком частым, голова закружилась так сильно, что, когда двери распахнулись, он не сразу смог сделать шаг вперёд. Свет внутри ослепил глаза, реальность на мгновение расплылась, и лишь совсем рядом, у самого уха, он услышал шёпот сопровождавшего его стражника:       — Не волнуйся ты так. Её Величество не вызывает лично, если собирается наказывать.       Он и не переживает. Они все даже представить не могут, сколько раз эта женщина его наказывала. Да, возможно, он единственный во всём мире, кого эта женщина отчитывала таким милым голосом. И единственный, кто доведя её до раздражения, получил в наказание легкий шлепок по детской попе...       Кажется, когда он заходил внутрь, он слышал, каким громким было его дыхание.       А давно ли пол в этом месте стал таким неустойчивым? Таким мягким, словно вот-вот он оступится и повалится вбок. Давно ли тут так светло, и воздух такой удушающий?       Он попытался взять себя в руки, когда ощутил, как от пожирающего его волнения кровь в жилах вдруг зашевелилась с иной силой. Ему пришлось шумно сглотнуть, чтобы остудить свой пыл, и, кажется, только теперь он прозрел.       Она сидела за столом — в своём обычном, не помпезном, одеянии. Расшитое золотыми нитями платье элегантно подчёркивало её естественную красоту. И хотя её тело ещё не до конца восстановилось после последних родов, она была изумительно прекрасна. Аланор поднял на неё взгляд и снова увидел блеск этих чёрных глаз. Он ощутил, как его собственные глаза наполняются чем-то обжигающим, заслоняющим весь остальной мир.       Кажется, Её Величество тоже заметила эту странную реакцию. Она отложила бумаги в сторону и приподняла голову, внимательно вглядываясь в глаза стражника.       По лицу приглашённого гостя скатилась слеза...       «Матушка...» — с волнением вновь произнёс тот самый маленький мальчик, когда-то покинутый ею.       — Что с тобой? — удивилась Королева и подала лёгкий знак всем присутствующим: почти все, кроме двух самых близких стражников, покинули помещение. Она видела множество бурных реакций на свою аудиенцию, но эта казалась ей самой странной. — Не беспокойся, твоя казнь отменена. Ты уже дворцовый страж, я бы не стала...       С её стороны страх быть казнённым мог казаться единственной причиной подобной реакции. Правда же была в том, что за время, проведённое здесь, Аланор уже и позабыл, что когда-то был приговорён отцом к плахе. Он попытался немедленно взять себя в руки.       — Прошу прощения, — он приложил руку к сердцу и почтительно склонил голову, опуская взгляд. — Я никак не мог ожидать, что увижу вас столь близко. — Его голос всё ещё дрожал на каждом слове. — Это большая честь.       Она лишь слегка прикрыла рот и усмехнулась. Короткий, лёгкий смех — тот самый, который он помнил, — сейчас звучал в его ушах оглушительно громко. Сердце билось с неистовой силой.       — Как у тебя дела? При дворе никто не обижает?       — Так это благодаря вам... — было слишком очевидно, что, чтобы так быстро подниматься по карьерной лестнице, у тебя должен быть благодетель. Но он никак не мог ожидать, что его матушка окажется столь благосклонна к какому-то преступнику.       — Мой дорогой супруг... или же наши дозорные... отнеслись к тебе неподобающе. Я не могла поступить иначе, кроме как присмотреть за твоим благополучием.       Она говорила с лёгкой и приятной улыбкой, а сердце Аланора трепетало. Он не мог смотреть на неё откровенно — это было бы неуважительно, ведь сейчас он явно не был для неё сыном. Однако украдкой, из-под бровей, он не сводил с неё взгляда, стараясь запомнить каждый изгиб её благородного лица.       Кажется, лицо Аланора выдало некоторое непонимание такой заботы, и потому Её Величество тут же продолжила:       — Не знаю почему, но твоё лицо кажется мне очень знакомым. У тебя случайно в роду нет выходцев из королевской семьи?       — А... — как же нет... он и есть самый прямой и законный выходец из королевской семьи. Конечно же, его лицо должно быть похоже на её родных. Вот только если другие не обращали на это внимания, то как же матушка могла упустить это?       — Мне ещё при первой встрече показалось, что мы можем быть знакомы — с тобой или с твоими родителями.       Так значит, она и правда что-то чувствовала к нему, и потому его жизнь при дворе оказалась куда легче? Его взволнованное сердце было готово выпрыгнуть из груди.       — Не хочу разочаровывать вас, но боюсь...       — Ты можешь этого просто не знать, — мягко перебила она, — но я впервые так уверена в своих суждениях. Поэтому не стоит об этом.       — Но...       — Неужели ты так осмелел, что собрался спорить с королевой?       Он тут же смутился и отвёл взгляд. Она даже не знает, что перед ней её сын, и всё равно отчитывает его, словно ребёнка. Уши у него слегка покраснели, а на лице он едва смог сдержать улыбку.       — Нет, Ваше Величество.       — Я позвала тебя потому, что хочу, чтобы ты стал частью моей личной стражи.       — Но, Ваше Ве...       — Снова решаешь перечить мне? — хотя её тон прозвучал сердито, она не удержалась и в итоге рассмеялась.       Даже двое стражников, остававшихся в зале всё это время, хоть и не подали вида, всё же переглянулись между собой. Подобное поведение для Её Величества не было в порядке вещей — скорее редким исключением.       — Это ничем не отличается от любой другой части двора, — продолжила она, — однако твоим приоритетом будет моя охрана и безопасность. Ты приступишь сразу, как всё подготовят.       — Слушаюсь, Ваше Величество!       Это означало, что, пока он остаётся в этом времени, он сможет видеть свою матушку. Чувство радости накрыло его с головой, захлестнуло, словно высокая волна, смывающая всё вокруг. Он не удержался и выпрямился, позволив себе поднять голову и посмотреть на неё открыто. Она тут же поймала его взгляд, и на её лице отразилось загадочное любопытство — словно он был для неё чем-то до боли знакомым.       Это была отличная возможность. Казалось, матушка узнавала в нём сына, сама того не осознавая, и именно это давало ему шанс, которого он не мог упустить.       — Ваше Величество, — осторожно произнёс он, — если теперь я в вашей личной охране... у меня есть нечто, что я хотел бы вам сказать.       Он скосил взгляд в сторону стражи, стоявшей у дверей.       — Конечно, говори.       Он снова посмотрел на охрану. Просить их выйти было бы глупо и вызвало бы лишь подозрения. Ему ничего не оставалось, кроме как глубоко вздохнуть и, понизив голос, продолжить:       — Если вы сможете довериться мне без лишних вопросов и воспринять то, что я скажу, просто как факт.       — М-м... — она чуть склонила голову. — Я подумаю над этим. Что такое?       — Я не могу говорить об этом... — он снова бросил взгляд на стражников, ясно давая понять, что не доверяет даже им.       Её Величество нахмурила изящные брови и, отпрянув от столика, скрестила руки на груди с лёгким недовольством.       — Я не могу позволить нам остаться наедине, — важным, выверенным голосом произнесла она. — Вы должны понимать: порой даже родные братья способны предать друг друга. И хотя моё сердце велит доверять вам, я не могу позволить этому случиться.       Аланор лишь тихо выдохнул. Стражники, стоявшие в зале, вполне могли быть людьми Короля и без промедления донести ему всё, что будет произнесено вслух. Потому он решил: лучше говорить достаточно тихо, так, чтобы услышала только она.       Он уже занёс ногу, собираясь сделать шаг в её сторону, когда за спиной раздался едва уловимый шорох — клинки выходили из ножен.       Лёгким жестом руки женщина остановила свою стражу, но и приблизиться не позволила:       — Нет. Вы не можете быть так близко.       — Тогда... — он замялся, но всё же продолжил, — могу ли я каким-то иным способом передать вам информацию так, чтобы о ней знали только вы? Это очень важно. Я должен... сказать вам это.       Разве это не будет единственным шансом на спасение?       Теперь он мог оставаться рядом с матушкой и защищать её, но всё же не обладал той силой, что позволила бы противостоять любому врагу. Что, если вновь появится кто-то вроде человека из Тростниковой долины? Даже Волк оказался перед ним бессилен... Или если Шаир'ха вернётся и заберёт его? Тогда матушка снова окажется под угрозой.       Рассказать ей сейчас казалось единственно верным решением — тем более, он видел, насколько она необъяснимо благосклонна к нему.       И пока он лихорадочно прокручивал это в голове, голос Её Величества отчётливо прогремел по всей приёмной:       — Принесите стол и письменные принадлежности.       Слуги за дверью столь же безукоризненно отозвались и немедленно принялись исполнять приказ. Она вновь посмотрела на стражника:       — Ты напишешь мне всё и передашь. Так никто не услышит, и не будет нужды в лишнем контакте.       И всё же она опасалась.       Возможно, причина крылась ещё и в том, что она сама не понимала, откуда берётся это слепое, тревожное трепетание сердца при взгляде на юношу. Она была абсолютно уверена, что это не симпатия к нему как к молодому мужчине — но каждый раз, глядя на стражника, невольно ощущала странное, почти болезненное материнское чувство.       Когда всё было подготовлено, Аланор уселся за новопоставленный стол и взял перо, готовясь отразить мысли на листе. Он ещё раз поднял взгляд и посмотрел на матушку.       Это было похоже на то, чему так и не суждено было случиться.       Он знал, что стоило бы ему ещё немного подрасти — и матушка сама начала бы проверять его знания, заставляла писать историю, отвечать на её вопросы, рассуждать. Она бы попыталась подготовить из него своего преемника так, чтобы весь мир им гордился.       Но она так и не успела увидеть, как её сын учился...       Он опустил взгляд и начал писать. К своим годам он владел письмом прекрасно:       «Король собирается убить сына Наир-аль Саифа. Это приведёт к восстанию чародеев. Тогда вам может грозить опасность».       Он сложил бумагу в несколько раз, поднялся и подошёл к столу Её Величества, положив сложенный лист на самый край. Лишь когда он отступил, женщина взяла бумагу и развернула. Пробежав по ней глазами, она не произнесла ни слова. Лишь её брови нахмурились, а затем она поднесла послание к свече и тут же сожгла его.       — Откуда тебе это известно?       Аланор снова склонился над чистым листом:       «Прошу не казнить меня, но я подслушал разговор Короля с советником. Они обсуждали этот вопрос».       Он вновь передал записку. Прочитав её, женщина снова без колебаний отдала бумагу огню.       — Почему он вдруг заговорил об этом?       Перо заскрипело быстрее:       «Наир-аль Саиф привёл своего сына, чтобы предложить ему службу при дворе. Однако Король тут же отказался и отправил их прочь. Увидев ребёнка, Король испугался — думаю, он увидел в нём угрозу. Но, Ваше Величество, уверяю вас: я был там. Ни ребёнок, ни Саиф не представляют опасности... по крайней мере, пока. Но если он убьёт мальчика, чародеи не останутся в стороне».       — Конечно, любой родитель пришёл бы в ярость... Но я не слышала ничего об этом визите. Почему меня не уведомили?       Аланор вновь написал, не поднимая взгляда:       «Думаю, Король и правда напуган и не хочет, чтобы вы знали. Прошу вас, остановите его. Если этого не сделать, он навредит сыну главы Вереска. После этого вас могут убить в отместку».       Он изложил свои искренние предположения и вновь передал записку Королеве. Последние листы она принимала уже почти из его рук.       — Эта информация звучит сомнительно, — проговорила она наконец, в её голосе сквозило раздражённое недоверие. — Если ты прав, то этот человек... — пауза выдала больше, чем слова; речь шла о её супруге. — ...должно быть, лишился рассудка. Как можно сознательно нарываться на подобные неприятности?       Стража, застывшая у дверей, невольно переглянулась. По обрывкам её ответов им было трудно уловить суть разговора, но напряжение в зале ощущалось даже без слов.       — Прошу вас, будьте осторожны! — не сдержался Аланор, когда женщина поднялась со своего места. — Если вы всё ещё сомневаетесь во мне, соберите больше сведений. Тогда мои слова подтвердятся.       Он знал: его матушка была выдающейся правительницей — до того самого момента, как забеременела первым ребёнком. До этого её сердце оставалось твёрдым, не склонялось ни перед чем и позволяло судить людей трезво и беспристрастно. Но с появлением детей в ней поселилась мягкость, а вместе с ней — сомнение. Любовь и привязанность нередко затуманивали рассудок, и теперь Аланор отчётливо видел, как это безрассудство грозило повести её по ложному пути. Нельзя было позволить этому случиться.       Как горько, что в этом мире никогда не было принято, чтобы женщина стояла у власти. Она была вынуждена найти мужчину с достаточным положением, чтобы возвести его на трон. И пусть правила она — его образ всегда заслонял её. Лишь немногие знали истину, скрытую за стенами тронного зала.       Если бы тогда, после смерти родителей королевы, когда её назначили единственной наследницей, совет и знать не вынудили её вступить в брак... возможно, вся эта история сложилась бы иначе.       Но сейчас Аланор сделал всё, что мог. Выдохнув и заметив, что матушка всё же прислушалась к его словам, он уже собирался уходить, когда её тёплый, почти шёпотный голос коснулся его слуха:       — И всё же... нет ли у вас родства с монаршим родом? Ваша внешность удивительно напоминает моего отца. Если вы сын бастарда — это не страшно. Я всё равно смогу даровать вам титул.       — Нет, — тихо ответил он, и в голосе его прозвучала лёгкая, незащищённая грусть. — Вы ошибаетесь.       Но в конце фразы его голос предательски дрогнул. Всё-таки слишком больно оказалось говорить родной матери, что между вами нет родства. И пусть он понимал, что это необходимо, в иной судьбе, при иной возможности, он бы выбрал другое. Он бы не говорил этих слов. Он бы просто плакал в её руках.       Её Величество и впрямь прислушалась к его словам. В последующие дни она вызывала к себе людей, присутствовавших на той встрече с Наир-аль Саифом, и по одному допрашивала их в своём кабинете. Это не могло не породить разговоров. Пусть и утверждалось, что всё происходит в строжайшей тайне, — разве подобные слова когда-нибудь останавливали людей?       Аланор, улавливая обрывки этих пересудов в общей столовой стражи, всякий раз старался их пресечь. Он говорил жёстко, иногда резко, напоминая о дисциплине и долге. Но слухи — вещь упрямая. Они ускользали из рук, росли, цеплялись друг за друга, и вскоре уже напоминали снежный ком, неумолимо набирающий скорость. Он и помыслить не мог, к чему всё это приведёт всего через несколько дней.       — Эй, — за спиной Аланора раздался знакомый голос.       Обернувшись, он заметил приближающегося Койота. Тот всегда выглядел немного хмурым, словно нёс на плечах которого груз, о котором предпочитал молчать. За время службы рядом Аланор начал понимать этого мужчину — и сейчас его насторожило то, как напряжённо он держался.       — Ты уже слышал? — спросил сотник, и вопрос прозвучал скорее как утверждение, а не просьба ответить.       — О чём? — осторожно отозвался Аланор.       — Восстание, — спокойно, но оттого ещё мрачнее произнёс Койот. — Поговаривают, что его готовят уже давно. Кажется, именно ради этого Король и собирал нас в центральном городе.       — Восстание?.. — сердце болезненно кольнуло в груди, но он усилием воли не позволил тревоге вырваться наружу.       — Да. Многие говорят о возможном восстании чародеев.       — Это невозможно, — резко отозвался Аланор.       Он ведь сообщил матушке всё, что знал. Она бы не допустила подобного. Да и сам он уже успел познакомиться с родителями Ориона, чтобы понимать: они не способны на подобный замысел.       Или же...       Лицо его побледнело от внезапной, пугающей мысли. А что, если именно его предупреждение стало тем камнем, что сдвинул всё с места? Что, если из-за его вмешательства что-то пошло не так? Он думал лишь о том, как спасти уже мёртвую мать — и совершенно упустил из виду, что может случиться, если погибнет тот, кто сумел дожить до его времени.       А если Ориона и правда убили... из-за него?       Кровь отхлынула от лица, дыхание на мгновение сбилось.       — Пока это лишь слухи, — как можно тише добавил Койот, внимательно вглядываясь в него. — Но говорят, сегодня Её Величество вызвала главу Вереска в свои покои. Если это правда... нам будет тяжко. Я боюсь, что дворец может не выдержать осады, ведь он держится благодаря извечным рунам.       — Вызвали...       Слово ударило в голову, как сухой щелчок. Внутри сразу поднялось тревожное, острое предчувствие.       — Мне нужно встретить его! — почти выкрикнул Аланор и, не дожидаясь ответа, резко развернулся, даже не успев прихватить свой шлем.       — О чём ты? — окликнули его вслед.       — Мне нужно увидеть их обоих! — бросил он уже на ходу.       Тревога внутри билась, как загнанная птица, глухо и настойчиво. Вопросов было слишком много, а ответов — пугающе мало. Он метался по коридорам, но вокруг всё оставалось прежним: привычная суета, размеренные шаги стражи, приглушённые голоса. Казалось, происходящее тревожит только его одного.       У входа в тронный зал он резко остановился и окликнул одного из стражей:       — Глава Вереска уже приходил?       — Ещё нет, — отозвался тот. — Но уже закат, он должен быть уже здесь.       Аланор прикусил губу. Значит, матушка решила говорить с ним под покровом ночи. Либо днём они оба были слишком заняты, либо... она действительно поверила его словам.       Но если всё так, почему это щемящее чувство не отпускает?       Он снова сорвался с места и побежал дальше. В начале коридора, ведущего к приёмной комнате, охраны оказалось слишком много. Двое стояли у входа — именно те, кто обычно находился внутри. Он узнал их сразу: это была её приближённая стража, та, что редко покидала Королеву надолго.       Причин для их присутствия здесь могло быть не так уж много.       — П-почему вы тут? — его голос прозвучал слишком тревожно, почти сорвался.       — Его Величество распорядился не беспокоить, — учтиво ответил один из стражников. — Поэтому выведены все посторонние.       Конечно. Не так много людей могли остаться с ней наедине. Это не мог быть Саиф — она никогда не позволила бы ему приблизиться без охраны.       Две служанки, с которыми она была с пелёнок.       Сын.       Теперь ещё и дочь.       И...       Супруг.       Эта мысль легла на грудь тяжёлым, холодным грузом.       Сердце Аланора вспыхнуло с новой силой. А вдруг он ошибается? Поднимать панику нельзя ни в коем случае — но если он прав, если это предчувствие не лжёт, то прямо сейчас может произойти нечто необратимое.       — У меня известия для Её Величества! — выпалил он. — Мне нужно срочно доложить!       Стражники лишь нахмурились, не делая ни шага в сторону.       — Сейчас она занята. Его Величество распорядился никого не...       Чем дольше они противились, тем сильнее внутри поднималась тревога — густая, вязкая, почти удушающая.       — Я с известиями от главы Вереска! — резко перебил Аланор.       Он ухватился за это, как за последний шанс. Приближённая охрана Королевы не могла проигнорировать подобные слова. И действительно — один из стражников после короткой паузы кивнул и отступил в сторону. Остальные тут же расступились, открывая проход.       И прежде чем кронпринц успел закрыть за собой дверь, за спиной прозвучало спокойное, почти ленивое:       — Её Величество распорядилась, что он может входить в любое время. Не стоит её сердить.       — Как странно... почему именно этот стражник?       Мысль мелькнула, но Алан зацепиться за неё он уже не успел. Ответов он больше не слушал.       Перед ним тянулся длинный коридор, теперь совершенно пустой, и в самом его конце — дверь, из-за которой лилось яркое, тёплое свечение. Одна из створок была приоткрыта. В проёме виднелся лишь край одежды его матери — тёмный подол, застывший у порога. Она стояла в полный рост и едва заметно двигалась, отчего ткань время от времени колыхалась.       Сначала Аланор пошёл медленно, почти бесшумно, боясь, что даже собственные шаги могут помешать. Он почти крался, вслушиваясь, надеясь уловить хоть обрывок разговора. Мысль послать ворона мелькнула — и тут же была отброшена: сейчас это могло лишь усугубить ситуацию. Если в нём заподозрят нечисть, к его словам больше не станут прислушиваться вовсе.       И вдруг крик разорвал тишину коридора:       — Ты совсем сошёл с ума?!       Женский голос пронзил пространство, резкий, сорвавшийся, а за ним звонкий звук пощечины. Аланору показалось, что даже камень под ногами дрогнул от этого удара — или, быть может, это дрогнул он сам. Предчувствие, до этого сдерживаемое усилием воли, вырвалось наружу и заполнило всё.       Он сделал ещё несколько шагов — и услышал ответ, глухой, наполненный яростью:       — Ты никогда не могла понять меня!       Аланор двинулся быстрее после этого грубого, сорвавшегося мужского окрика.       — И никогда не поймёшь!       Он перешёл на бег — и в тот же миг в узком проёме света, вырвавшемся из приоткрытой двери, мелькнул длинный меч. Он увидел лишь острие — медленно, почти лениво скользящее вперёд, как будто само пространство расступалось перед ним.       Время захлебнулось густой алой кровью — тяжёлой, живой, такой, от которой даже издалека становилось ясно: там, за дверью, случилось непоправимое. Принц не успел осознать увиденное, не успел вдохнуть или закричать, как клинок исчез в свету проёма — а затем вернулся снова. И ещё раз. И каждое его появление отзывалось внутри тупой, рвущей болью — той, что разрывает душу прежде, чем разум успевает понять, что он должен сделать.       Это длилось всего секунду. Но для ребёнка она растянулась в бесконечность — вязкую, удушающую, в которой страх и знание слились воедино.       Где-то позади хлопнула дверь, но этот звук прошёл мимо его сознания. Мир сузился до света, клинка и нарастающего ужаса. Сорвавшись с места, словно сама боль толкнула его вперёд, Аланор рванулся и распахнул врата.       Первым он увидел меч.       Окровавленный клинок выскользнул из чьей-то руки и с глухим звоном ударился о пол, уже залитый кровью.       Он едва успел подставить руки, когда на него обрушилось тело матери — неожиданно лёгкое, пугающе беззащитное. Лицо её стремительно теряло цвет; губы дрожали, будто она пыталась что-то сказать, но голос так и не родился. Взгляд скользнул по юноше — и вдруг уголки её губ едва заметно приподнялись. В бреду предсмертной агонии она словно что-то поняла.       Подняв голову, Аланор увидел отца.       Король стоял напротив. Его глаза горели ярким, неестественным алым светом. И в этот миг стало ясно: это не был порыв безумия и не была ошибка. Трижды клинок входил в тело королевы. Трижды — осознанно, хладнокровно, как приговор. И каждый из этих ударов перечёркивал годы, клятвы, саму суть того, кем этот человек должен был быть.       В красных, обезумевших глазах ребёнка отразилось понимание: перед ним больше не отец. И даже не король.       Перед ним стояло нечто омерзительное.       И в этот момент для него всё окончательно рухнуло.       Король уже шагнул к мечу, когда в коридоре раздались быстрые, сбивчивые шаги, и в проёме показался Наир-аль Саиф. Он не произнёс ни слова — одного взгляда оказалось достаточно. Зал, утопающий в крови. Тело королевы в руках знакомого ему мужчины. Застывший над ними король.       Ужас вспыхнул в его глазах мгновенно. Рука сама рванулась вверх, пальцы судорожно, почти на инстинкте начали выводить первые линии руны прямо в воздухе — неровно, поспешно, без оглядки.       Ответ последовал сразу.       Тьма сорвалась с ладоней Эльдрогона резким, хищным выбросом — так, будто он ждал этого движения. Пространство дрогнуло, воздух сгустился, и король шагнул вперёд, поднимая меч. Удар был стремительным и точным: клинок обрушился на руку Саифа, срывая начатое заклинание. Боль взорвалась ослепляющей вспышкой, когда лезвие прошло вдоль плеча, распарывая его до самой кости. Кровь брызнула на пол и стену; чародей пошатнулся, едва удержавшись на ногах.       Король даже не взглянул в его сторону ещё раз.       С раздражённым рывком он развернулся, одним движением швырнул меч в окно — металл исчез во тьме с глухим звоном — и, не оглядываясь, сорвался на бег. Его шаги эхом разнеслись по коридорам, а голос, надломленный и слишком громкий, рвался вперёд раньше него самого: крики о ворвавшихся убийцах, о королеве, павшей от чужой руки, о предательстве.       В этом крике было столько фальши, что он звучал почти правдиво.       Саиф опустился на колено. Мир плыл перед глазами; плечо горело так, будто его облили расплавленным железом. Пальцы дрожали. Стиснув зубы, он наклонился к полу и начал чертить руны — одну за другой, быстро, неровно, прямо поверх крови, смешивая символы с алыми разводами. Каждая линия отзывалась болью. Каждая отнимала силы. Но он не останавливался.       Когда последняя руна замкнулась, зал наполнился мягким, густым сиянием. Знаки вспыхнули золотом; свет медленно разлился по камню, по стенам, по воздуху — и плотный щит с золотым сиянием сомкнулся вокруг коридора и покоев за его спиной, отрезая их от остального дворца.       Почти сразу за барьером появилась стража. Клинки обрушились на преграду с глухим звоном — но щит даже не дрогнул.       — Что произошло? — встревоженно вскрикнул Саиф, едва взглянув на открывшуюся ему картину.       Аланор не смог выдавить из себя ни слова. Глядя на обмякшее тело в своих руках, он медленно опустился на колени, подхватывая мать, стараясь удержать её, как будто от силы его рук зависело, позволит ли мир ей уйти.       Она тяжело дышала. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох сопровождался едва слышным, рвущим хрипом.       — Вы... вы умеете врачевать? — дрогнувшим, почти сорвавшимся голосом спросил Аланор, обернувшись к Саифу.       Тот, всё ещё ошарашенный происходящим, лишь медленно покачал головой.       — Нет... но Меисса из рода лекарей. Думаю, она сможет...       Аланор уже был готов поднять женщину на руки — отчаянно, безрассудно, будто мог сигануть с ней в окно и вырвать её из лап самой смерти. Но холодная ладонь легла поверх его руки, мягко, но настойчиво останавливая. Мать подняла взгляд и повернулась к Саифу.       — Он собирается убить вашего сына. Спасайте его, — собрав последние силы, тихо, но отчётливо произнесла она.       Глаза Саифа расширились от ужаса, и он резко вскочил на ноги.       — Но... зачем?..       — Из-за пророчества... — слова давались ей с трудом. — Он сказал, дело в нём.       Кровь сочилась из уголка её рта. Дышать было невыносимо тяжело — и всё же она цеплялась за каждое мгновение, используя его, чтобы успеть сказать главное.       — Ваше Величество, простите...       — Идите к сыну, — она чуть сжала руку собственного ребёнка, не отрывая взгляда от чародея. — Как можно быстрее.       Саиф кивнул — резко, почти судорожно.       — Барьер удержит всех снаружи, пока горит одна малая свеча, — быстро произнёс он. — Если вы покинете его, вернуться уже не сможете.       Он бросил последний взгляд на стражника, затем быстрым, отточенным движением начертил несколько рун на собственной одежде — и исчез, словно его никогда здесь не было. Только кровавые капли сопровождали его след.       Аланор снова попытался поднять мать, отчаянно, почти болезненно.       Но она вновь остановила его.       — Как только ты вынесешь меня... — её голос стал тише, почти растворяясь, — тебя казнят на месте.       — Не страшно. Вам нужен лекарь!       — Он не успеет, — мягко произнесла она, не сводя с него взгляда.       Аланор лихорадочно пытался понять, что он должен сделать прямо сейчас. Он мог бы послать ворона к родителям Элиона — но никто в этом мире, кроме него, не понимал их речи. Эта упрямая женщина удерживала его, оберегала, не позволяя броситься за пределы барьера так глупо и безрассудно.       За золотой завесой не было видно ни стражи, ни части коридора, но звон клинков всё ещё доносился — глухой, яростный, настойчивый. Королева не успела бы произнести и слова в его защиту — его голова слетела бы с плеч раньше, чем кто-либо понял, что произошло.       — Наверное, я брежу перед смертью, — тихо сказала она. — Но почему я вижу в тебе своего взрослого сына?       Аланор вздрогнул от этих слов и опустил голову. Он смотрел на неё алыми, испуганными глазами — и, кажется, только сейчас она увидела в них то самое отражение, что только что напугало её в глазах некогда любимого супруга. В этот миг она окончательно поняла, что тревожило её с самой их первой встречи.       — Сколько тебе сейчас, Алан?       — Матушка... — стоило этому слову сорваться с его губ, как она едва заметно улыбнулась и, не отрывая своих прекрасных, уже тускнеющих тёмных глаз, жадно всматривалась в его лицо. — Мне двадцать три зимы.       — Ты такой красивый, сынок... — в её взгляде вспыхнул слабый блеск. — Значит, мама не видела, как ты рос?       Кажется, это ничуть её не удивляло. Материнское сердце уже подсказало всё самое важное — и этого оказалось достаточно. Перед смертью она увидела своего повзрослевшего, любимого сына.       Собрав остатки сил, она приподняла руку и коснулась его щеки — огрубевшей за эти дни, чужой и всё же родной. Её сил едва хватало удерживать ладонь на весу, и Аланор тут же подхватил её, прижимаясь ближе, вдыхая полной грудью запах её тепла.       — Тогда давай лучше потратим это время так, — прошептала она, — чтобы ты рассказал мне о себе. И о сестре. С вами же всё хорошо?       — Мирабель выросла невероятно глупой занудой... — Аланор почувствовал, как глаза наполняются влагой. — Но она очень красивая. Самая красивая девушка, какую я только видел... она так похожа на тебя... Я очень люблю её. Спасибо тебе за неё.       Он говорил быстро, торопливо, будто боялся не успеть. Слеза сорвалась с внутреннего уголка глаза и скользнула вдоль переносицы, но он сделал вид, что не заметил этого, заставляя голос оставаться ровным.       — Она очень умная. Много читает. Она так любит всех в нашем королевстве... поэтому вечно сбегает в город, притворяясь крестьянкой. Я каждый раз ищу её. Нахожу — смеющуюся на базаре среди толпы...       — Значит, она уже взрослая? — тихо спросила она. — У неё уже есть избранник? Она не болеет?       — Нет, матушка. Она сейчас совершенно здорова! И ни один избранник ей не подходит, — он чуть усмехнулся, заметив, как на её губах появляется слабая улыбка. — Боюсь, она даже слишком умна. Все вокруг — не ровня.       — Ха-ха... как славно.       — Она ненавидит платья и вечно пытается одеваться в мужское одеяние. Сует свой нос везде и всюду... — он попытался придать словам задор. — Матушка, ты родила по-настоящему несносную женщину...       На последнем слове голос сорвался. Вместо смеха вырвался глухой, сдавленный всхлип.       Он видел, как слёзы продолжали стекать по щекам Её Величества. Понимал, что должен что-то сделать — прямо сейчас, немедленно, — но не мог даже шелохнуться. Время будто остановилось, оставив их наедине с этим последним разговором. Они оба знали, что ничего не успеют предпринять... так зачем тогда пропадать этим золотым моментам? Они оба знали, что прощаются.       — А ты... — она перевела дыхание. — Ты стал Королём?       — Нет. Всё ещё правит отец... — встревоженно прошептал он. — Прости. Прости меня. Я не знал, какой он человек. Я так боялся его, матушка... — голос дрогнул. — Я вырос ужасным человеком.       — Нет же, — мягко ответила она. — Ты прекрасен, мой мальчик.       От этих слов сердце сжалось ещё сильнее.       — Но я его сын... — он вскинул на неё взгляд, полный боли, а красные глаза были сродни подтверждению его слов. — Как мне быть, матушка? Я его сын... — в этом вскрике прорвалось всё, что он носил в себе. — Я сын монстра...       — Но ты — не он, — прошептала она.       Её тело чуть содрогнулось, сжалось — и снова обмякло. Аланор затаил дыхание, испугавшись, что больше не услышит её голос. Но она набрала воздуха и продолжила, с трудом, на пределе сил:       — Это ошибка твоей мамы... — она горько усмехнулась сквозь слёзы. — Прости меня, что я тоже была глупой занудой...       Голос заметно задрожал, слёзы потекли сильнее.       — Я чувствовала, что знаю тебя... Моё сердце тебя узнало! — она говорила, захлёбываясь собственными слезами. — С первого дня... мой сын... мой сын...       Слова тонули в рыданиях:       — Не вини себя, — прошептала она. — Ты — не он. Ты мой сын. Аланор... Мой Аланор.       Она с трудом сглотнула подступивший ком крови, но взгляд её всё ещё держался за него — до последнего.       — Да, матушка... твой... — он согнулся, стараясь обнять её крепче, потому что чувствовал: ей это сейчас нужно не меньше, чем ему.       — Борись за благополучие людей, — прошептала она. — А после... и твои наследники должны бороться за этих людей.       Алан вздрогнул и на мгновение замер.       — Матушка... прости, — выдохнул он. — Боюсь, я не смогу даровать тебе наследников.       Она не ответила сразу. Ни укора, ни вздоха — лишь тишина между их дыханиями.       — Твой глупый сын... — голос его дрогнул. — ...влюбился в мужчину.       — Вот как... — её голос становился всё тише, но в объятиях её губы были так близко к его уху, что он различал каждое слово.       И, быть может, сильнее самой смерти он сейчас боялся другого: что в последнем вздохе матушка попросит его отказаться от этого чувства. Что ему придётся исполнить её последнюю волю.       Она помолчала.       А затем тихо спросила:       — Ты правда полюбил мужчину?       — Прости, матушка, — прошептал он. — По правде говоря, твой сын ни в чём не оправдывает надежд... Ты можешь гордиться лишь дочерью.       — Я бы хотела увидеть его, — мягко сказала она спустя мгновенье. — Должно быть, он очень красив, раз смог завоевать сердце Его Высочества.       — Это... Сын главы Вереска.       — М-м... — едва слышно протянула она. — Этот мальчик, должно быть, так же красив, как и его родители.       — Да.       — Надеюсь... мой сын с ним счастлив.       — Очень, — он закрыл глаза, чувствуя, как голос окончательно подводит. — Очень счастлив.       — Я так рада... — прошептала она. — Значит, они успеют спасти его. И я могу доверить ему тебя... раз сама не могу быть рядом.       Сил в её голосе почти не осталось.       — Мальчик мой... я так люблю тебя. Прости маму за то, что всё это легло на твои плечи.       — Ма...       — Тс-с... — она едва заметно качнула головой. Говорить становилось слишком тяжело, и она боялась не успеть. — Знай: мама вас очень любит. И очень хочет, чтобы вы были счастливы. Передай это сестре, когда увидишь её. И передай тому мальчику тоже... — дыхание сбилось. — Скажи ему, что я вас благословляю.       Он услышал тяжёлый, мучительный вдох — будто сам воздух сопротивлялся. А на выдохе, почти неслышно:       — Мама очень любит тебя, Алан-и...       Имя сорвалось с побелевших губ — и нового вдоха не последовало.       Он сидел, не двигаясь, ожидая хоть крошечного движения, хоть намёка на возвращение дыхания. Но его не было. Только холодеющее тело в его руках — и кровь вокруг, пропитывающая ткань его одежды, камень, сам воздух.       — Матушка... — едва слышно прошептал он, словно боялся разбудить её.       Ответа не последовало.       Сердце сжалось от боли. Он опустил голову и прижался к её телу, как ребёнок, ищущий последнее убежище. Слёзы, которые он так старательно сдерживал перед ней, захлестнули его с головой. Голос вырвался — сначала криком, отчаянным и рвущим грудь, а затем сорвался в сиплый, звериный рёв.       Он плакал. Просил прощения — за то, что не успел. За то, что оказался не тем сыном, которого она заслуживала. За всё, что не было сказано. Он так много ещё хотел ей рассказать. Ещё раз увидеть её тёплый взгляд. Услышать голос. Утонуть в той улыбке, что умела согревать целые миры.       Он давно знал — она мертва.       Он жил с этой мыслью долгие годы.       Думал, что готов к этому и будет не больно...       И всё же теперь, даже держа её на руках, он не мог поверить в происходящее.       И больно было.