Сказанье о Драконе и Вороне III: Тени прошлого

      Полное осознание пришло лишь утром.       Аланор проснулся от встревоженных, надрывных криков Саймона и с трудом приподнялся, будто тело за ночь налилось свинцом. Голова гудела, мысли путались, и первое мгновение он даже не понял, где находится. Лишь затем, осмотревшись, он замер.       Вокруг озера больше не было редких деревьев, между которыми можно было спрятаться, пригнувшись и затаив дыхание. Теперь это был густой, тёмный, почти непроходимый лес. Кроны смыкались высоко над головой, скрывая небо, а воздух казался неподвижным и тяжёлым.       Обернувшись, он увидел Ориона.       Ребёнок снова стоял на берегу — молча и неподвижно — и смотрел на водную гладь. Проснувшись и не обнаружив рядом матери, он, казалось, даже не искал её.       Аланор подхватил Саймона на руки. Мальчик кричал, захлёбываясь, тянул к нему крошечные пальцы, а Аланор не знал, что делать. Он инстинктивно начал покачивать его, неуклюже, неловко, вспоминая отголоски того, как няньки когда-то заботились о Мирабель. Но тогда всё это было чужой, далёкой жизнью — он наблюдал, не участвуя. Теперь же некому было подсказать, что делать дальше.       Еды не было даже для них самих. Что уж говорить о младенце.       К счастью, Ворон будто понял всё без слов. Сначала он снова сбил птицу, пролетавшую над лесом, а позже улетел к городу и вернулся с чем-то пригодным для крошечного ребёнка — украденным, жалким, но спасительным. Аланор принял это даже со словами благодарности.       День тянулся мучительно долго.       Саймон плакал почти без перерыва — и было неясно, от голода, холода, страха, или от самого факта существования в этом мире. Его крик резал слух, проникал под кожу, и Аланору казалось, что каждый раз он отзывается внутри новой трещиной. Он делал всё неправильно. Руки дрожали. Он боялся причинить вред, боялся не удержать, боялся оставить даже на мгновение.       Орион оказался... беспомощным.       Он так и сидел у воды, забывая про еду, про холод, про самого себя. Когда Аланор пытался накормить его, приходилось буквально говорить — как взять пищу, как поднести ко рту, как жевать. Орион смотрел на него пустым взглядом и подчинялся, но стоило отвернуться — снова замирал, уставившись в озеро. Он не помнил рун. Не понимал иногда даже слов. Он не испытывал эмоций, не мог сказать даже холодно ему или нет.       Аланору впервые пришлось самому разводить огонь. Он видел, как это делал Волк — сотни раз, мимоходом, не задумываясь. Теперь же каждый жест давался с трудом. Искры гасли. Пальцы ныли. Плечи ныли от перенапряжения. И, когда огонь наконец загорелся, слабый и неровный, он почувствовал не радость, а только пустое облегчение — как будто выиграл у самого себя.       К вечеру он был выжат.       Сидя у огня, глядя перед собой в пустоту между деревьями, Аланор вдруг понял, что у него больше нет сил. И, кажется, нет воли к жизни тоже. Всё внутри было раздавлено, спутано, размыто. Его накрыла боль — острая, запоздалая, от потери матери, умершей на его руках. И вместе с ней — ядовитая мысль: а что, если бы он не вмешался? Что, если всё могло сложиться иначе?       Он снова сделал всё неправильно.       Он хотел рыдать — по-настоящему, в голос, до хрипа, — но даже на это не осталось сил. Лишь глухая, вязкая подавленность, отчуждение от самого себя и мира. Он сидел, обхватив руками колени, и чувствовал себя бесконечно маленьким и бесполезным перед лицом всего, что произошло.       Так прошло ещё какое-то время. Он перестал замечать крики ребёнка — они больше не резали слух, не вызывали отклика. Теперь тот был похож на отречённого Ориона: оба неподвижно смотрели на водную гладь, и в их взглядах не осталось ни искры, ни тени живого интереса.       Но рядом не было никого, кто мог бы решить за него хоть что-то. Не у кого было спросить совета. Его лицо знали слишком хорошо. Лицо Ориона — тоже. Куда бы они ни попытались обратиться, это стало бы лишь вопросом времени: сколько пройдёт, прежде чем за ними придет стража. И если сам он, вероятно, ещё сумел бы спастись, то какова была вероятность, что Орион — с этим погасшим, опустошённым взглядом — справится? Что он не замрёт так же, столбом, пока его не растерзают?       Это осознание пришло чётко и безжалостно. Полагаться теперь можно было только на самого себя. И потому он заставил себя собраться, встал и подхватил Саймона.       — Орион, — позвал он ребёнка.       Тот тут же отозвался, меланхолично повернув голову в его сторону.       — Я уйду в город. Ты останешься здесь, хорошо?       — Да, — кивнул тот без колебаний.       Глядя в эти пустые, безжизненные глаза, Аланор вдруг с тоской вспомнил, как когда-то этот ребёнок возмущался и вопил, что «красивый дядя» пытается пробраться в чужой дом. Теперь же в голове Аланора всё наконец сложилось. Тот Орион, которого он встретил в Вереске, казался ему до боли знакомым именно потому, что это и был тот самый человек, которого он знал всегда. Тот же шумный, живой, неугомонный ребёнок. Та же цельная душа.       Марк никогда не был чем-то чужеродным. Он всегда принадлежал этому миру. И Марк — это даже не его имя. Его имя всегда было Орионом. Вот почему, оказавшись здесь, он раз за разом говорил, что прежнее имя ему не нравится, что Орион — красивое имя, и его вполне можно так называть.       Потому что это всегда было его имя.       — Если вдруг придёт кто-то чужой — прячься, — добавил он тише.       — Да, — снова кивнул мальчишка.       — Хорошо. Тогда я пойду. Я оставлю с тобой ворона. Если что-то случится — доверься ему. Понял?       Орион перевёл взгляд на крупную птицу рядом с ними и так же ровно, безучастно ответил:       — Да.       Он попытался призвать ещё одного ворона — и когда это получилось, выдохнул с облегчением. Теперь он мог уйти со спокойной душой.       Добраться через Тернистый лес до города оказалось неожиданно легко. Раньше он никогда не задумывался об этом, но теперь ему казалось, что он всё ещё ощущает присутствие Меиссы — будто она продолжала сопровождать его, растворённая в корнях, тумане и шорохах листвы. Лес больше не пугал. История Тернистого леса перестала быть тайной, а вместе с этим ушёл и прежний, слепой страх перед ним.       Подойдя к той части, где некогда стоял Вереск, он заметил, что деревья и земля уже поглотили большую часть руин, оставшихся после пожарища. Корни разломали камень, трава пробилась сквозь пепел, и лишь редкие, почерневшие обломки ещё напоминали о том, что здесь когда-то была жизнь. В этом пеплище он сумел отыскать сменную одежду — простую, крестьянскую, и плотную чёрную накидку с капюшоном, способную скрыть и лицо, и голову. Для прогулок по тёмным улицам города лучшего варианта и не придумать.       В это время птица опустилась рядом с ним, и её взгляд скользнул к Саймону, который спал, покорно свернувшись среди обломков. Заметив это, Аланор посмотрел на ворона и выдохнул, словно оправдываясь:       — Я не смогу о нём заботиться.       Очевидно, птице, подчинявшейся ему и сотканной буквально из его силы, было безразлично, что станет с этим мальчиком. Получи она приказ — и без колебаний выклевала бы ему глаза, истерзала тело. И всё же Аланор ощущал почти физическую необходимость проговорить свои намерения вслух:       — Я знаю, что в городе есть дома для таких детей... — продолжил он тише. — И знаю, что Саймон вырос в одном из них. Я просто передам его туда. Его лица никто не знает, проблем быть не должно.       Ворон несколько раз моргнул, после чего снова взмыл в воздух.       — Бездушная ты птица, — расстроено пробормотал Аланор.       Теперь, когда он мог хоть немного скрываться, он плотнее запахнул накидку, натянул капюшон и спрятал под тканью младенца. К счастью, Саймон обладал удивительной способностью спать непробудно: стоило ему уснуть по-настоящему — и ничто не сможет его разбудить, пока он сам не решит проснуться. Это было... удобно. Особенно для человека, который не знал, что делать с кричащим ребёнком.       Часть города, когда-то граничившая с Вереском, сегодня была непривычно тихой. В такой час на улицах уже никого не было, а фонари горели через один, позволяя тьме свободно заполнять пространство. Ставни домов плотно закрыты: люди пережили редкое и мощное нападение нечисти и, не разбираясь, по чьей вине оно произошло, заперлись так сильно, как только могли.       Пройдя немного дальше, Аланор заметил одинокий лист бумаги, приколотый к стене. На нём был его портрет — пугающе точный. Особенно жутко смотрелись глаза, отмеченные алыми мазками, ясно указывающими на принадлежность к нечисти. Его искали. И если при дворе у них не было времени заняться поисками одного стражника, то теперь, похоже, они были готовы и к этому.       «Мне нельзя так легко сюда приходить, — подумал он. — Но и уйти теперь мы не можем. Кому, как не мне, знать, как хорошо все эти годы Тернистый лес защищал Ориона».       Он хотел сорвать лист со своим портретом и сжечь его. Но разве днём, увидев пустое место, кто-то не решит, что здесь проходил человек, неравнодушный к изображённому? Подозрение вспыхнет мгновенно. Пришлось оставить лист нетронутым. Он лишь сделал шаг вперёд и опустился лбом на холодный камень стены, позволяя ему на мгновение принять удар мыслей.       «Даже тогда Волк выследил Саймона именно по моему указу. Он скрывался столько лет — и попался из-за меня... Какого чёрта я ничего не могу сделать правильно?»       Мысль грызла, цеплялась, но останавливаться было нельзя. Почувствовав, как ребёнок зашевелился, он заставил себя оттолкнуться от стены и двинулся дальше, вглубь улиц. Благодаря Мирабель он примерно знал эту часть города: ей нравились истории о чародеях, и именно сюда она сбегала чаще всего. Потому найти детский дом оказалось куда проще, чем он ожидал.       Он уже собирался подойти и постучать, когда услышал голоса. На заднем дворе две нянечки развешивали бельё и, не подозревая о чужом присутствии, перешёптывались:       — Ты видела этот пугающий рисунок?       — Говорят, один из стражей тоже предал Её Величество и был там в момент смерти!       — Надеюсь, его поймают как можно быстрее.       — Это так страшно... Я слышала, что это была притаившаяся нечисть! Брат жены брата моего мужа был там! Он сказал, что они даже не поняли, как ускользнул тот чародей, а второй мужчина наслал на них настоящую Тьму!       — Какой ужас! — ахнула вторая так резко, что ткани выскользнули из её рук и упали на землю.       Аланор отступил в тень и плотнее прижал к себе ребёнка. Если он появится перед ними с младенцем на руках, станет слишком очевидно, что этот ребёнок — не из обычных. Он чуть приоткрыл ткань накидки и взглянул на спокойное, умиротворённое лицо Саймона. Тот спал так крепко, будто мир вокруг не существовал вовсе.       «Разве имеет значение, кто его принесёт? — мелькнула мысль. — Они ведь всё равно позаботятся о нём...»       Ему нужно было сделать правильный выбор. В конце концов, он и так допустил слишком много ошибок. Что, если по его вине, когда он вернётся, Саймона уже не будет в живых? От одной этой мысли холод сжимал грудь. Да, он часто раздражался из-за надоедливого подростка. Но, проведя здесь столько времени, он поймал себя на том, что начал скучать даже по нему.       Он посмотрел на малыша, поднял руку — и впервые осторожно коснулся его лица. Саймон поёжился, не просыпаясь, а потом вдруг вытянул руки и резко, цепко обхватил его ладонь.       — Прости, — прошептал наследный принц. — Но я правда не могу оставить тебя.       И снова всё, на что его хватало, — это просить прощения.       Тем временем женщины продолжали развешивать бельё и разговаривать, словно мир вокруг не треснул по швам:       — Разве это не пугающе? Значит, нечисть теперь может принимать и человеческий облик?       — Верно... В такое время всегда тяжело. Поговаривают, настанут трудные дни.       — Я думаю, Его Величество обязательно с этим разберётся.       — А как же иначе? Он ведь избавил нас от этих... этих... — женщина запнулась и в итоге, сдавшись, выдохнула, так и не сумев произнести слова с нужной злобой. — Они казались людьми, были приветливыми — только чтобы захватить власть. А потом убили нашу дорогую госпожу...       — Но ведь весь город... разве это не ужасно? Не поселятся ли теперь рядом с нами призраки? Лес выглядит пугающе... как он мог вырасти так быстро?       — Думаю, он и правда проклят. Но если бы Его Величество спустил это просто так, разве они не перебили бы всю королевскую семью, а после и нас всех? Когда я думаю о том, на что они были способны, мне становится ясно: для них мы — лишь насмешка. Поэтому так спокойнее.       Они говорили и говорили, а Аланор в конце концов снова опустил взгляд на ребёнка. Здесь говорили обо всём — даже о смерти его бабушки. Значит, ему лучше этого не слышать.       Он нырнул в тень города и решил побродить ещё немного. Но сколько бы ни слонялся по улицам, никакого иного решения так и не нашёл. В итоге он снова вернулся к приюту, у которого уже был раньше. Теперь стояла глубокая ночь: двери были плотно закрыты, внутри не горел ни один огонёк.       Он остановился в проёме между домами, глядя на двери детского дома, где собирался оставить Саймона. Всё внутри сжалось. Подойти ближе он не решался — слишком велик был страх, что его заметят из окна. На нём всё ещё была мантия, но что, если этого окажется недостаточно?       Тогда он повернул голову и посмотрел на крупного ворона, сидящего на крыше. Поднял руки с ребёнком — и птица тут же спикировала вниз. Когти впились в свёрток, осторожно, но крепко, и приподняли его. Это давалось тяжело, но ворон сумел пересечь улицу и плавно опустить ребёнка у чужих дверей.       — А теперь постучи, — прошептал Аланор.       Расстояние для разговора не имело значения. Птица была частью его самого.       Птица подошла ближе к двери и несколько раз ударила по ней клювом. Из-за своих размеров он был достаточно тяжёлым, чтобы звук гулко разнёсся по всему зданию. Почти сразу за дверью послышались шаги. Ворон вспорхнул и уселся на ближайшей крыше, растворившись в темноте.       Дверь приюта распахнулась резко, и маленький свёрток с ребёнком невольно попал под удар. Аланор раздраженно прищурился, и в голове мелькнула мысль: «Он что, поэтому ведёт себя как дурак?» Но сделать уже ничего не мог. Громкий хлопок разбудил ребёнка, и тот тут же снова разразился криком.       Одна из нянечек, оказавшаяся ближе всех, поспешно подхватила малыша на руки и огляделась:       — Кто-то оставил ребёнка... — с тревогой произнесла она, заглядывая ему в лицо. — Такой кроха... тише, тише...       И, как ни странно, на её руках Саймон почти сразу успокоился, всхлипы стихли, дыхание выровнялось. Вторая женщина, постарше, вышла на ступени и тоже осмотрелась:       — Снова принесли и сбежали, — выдохнула она с усталым разочарованием. — Что за бестолковые родители.       — Думаю, у них не было выбора, — тихо заметила младшая.       — Нужно было думать головой до того, как рожать, — проворчала старая дама и наклонилась. — Что это такое?.. Перо? Почему такое большое?       Она подцепила чёрное перо, упавшее рядом со свёртком. Женщина с ребёнком тут же заметила, что ещё одно перо было внутри. Чуть распахнув ткань, она увидела, что к перу прикреплён клочок бумаги.       — «Саймон», — прочитала она. — Видимо, это его имя.       — Ох, чудные, — вздохнула старшая. — Видимо, совсем юнцы. Побоялись признаться семьям. Идём, нужно уложить его, пока весь дом не проснулся.       — Конечно, — кивнула та.       Обе скрылись за дверью, и та, что держала ребёнка, напоследок тихо добавила:       — Может, позже они всё-таки одумаются и вернутся за ним.       Теперь одной проблемой в жизни наследного принца стало меньше. Вина никуда не делась, но он точно знал: здесь о Саймоне позаботятся куда лучше, чем смог бы он сам. Значит, оставалось только одно — возвращаться домой.       Тернистый лес встретил его почти радушно. Побродив у его окраин, он собрал немного книг среди остатков Вереска, нашёл кое-какую одежду и отметил про себя, что в будущем стоит ещё возвращаться сюда и забрать всё, что сможет унести. Из более-менее уцелевших вещей он соорудил узлы: один, покрупнее, закинул себе за спину, второй, поменьше, всучил ворону. Птица была крупнее обычной и потому без труда могла справиться с такой ношей.       Так они углубились в лес, и вернуться ему удалось лишь под утро.       Орион всё так же ждал его у озера, только теперь он спал. С тех пор как был проведён ритуал, у него будто осталось всего два состояния: неподвижное наблюдение за водой и сон. Больше в этой новой жизни его, казалось, ничего не интересовало. Смотреть на это было тяжело — но Алан убедил себя в том, что всё же это лучше, чем бесконечный, надрывный крик Саймона, звучавший бы целыми днями.       Орион даже не спросил, куда делся ребёнок. Встретив Аланора, он молча принял принесённую еду и спокойно начал есть — уже самостоятельно. Это было странно... и обнадёживающе. Видимо, духовная рана от разрыва души всё же начинала медленно затягиваться, и он понемногу возвращался к себе.       Аланор отошёл от озера глубже в лес. В какой-то момент его настигла тревожная мысль: если отец действительно обладает теми же способностями, что и он сам, это может стать серьёзной проблемой. Птицы видят всё сверху, а открытая гладь озера — слишком заметная цель, поэтому он позвал за собой Ориона, который всё так же безропотно исполнял все, что ему говорили.       Теперь они находились в глубине, там, откуда вода едва проглядывала сквозь деревья. Кроны здесь были ниже, гуще, и взгляд с высоты уже не так легко скользил между ними. Теперь осталось как-то тут обустроиться.       Орион, лишившись водной глади рядом, теперь наблюдал за его действиями. Он всё ещё не до конца понимал происходящее, но уже не был столь безучастен. Его взгляд следовал за каждым движением — тихо, внимательно, будто он снова учился замечать мир.       Думать о том, что делать дальше, строить планы или принимать решения не получалось. Аланор просто делал то, что приходило в голову, а новые дела находились постоянно. Пользуясь тем, что Орион никуда не стремился уйти, он спокойно потратил весь день на обыск руин Вереска, перетаскивая найденные вещи ближе к их новому месту. Так они обосновались между озером и павшим Вереском — с доступом и туда, и туда.       Возвращаясь с очередной охапкой тряпья, Аланор вдруг замер, затаив дыхание.       Неподалёку от Ориона, лежавшего на траве и глядевшего в небо, стоял взрослый мужчина в бирюзовой накидке, перекинутой через одно плечо. Аланор рванул вперёд и за считанные мгновения оказался рядом:       — Как вы нас нашли?       — Это было несложно, — хмыкнул тот привычно.       Его голос больше не был детским. Судя по внешнему виду, он полностью восстановил свои способности.       — Ты, вижу, готов вернуться?       — Я... — Аланор запнулся и разочарованно выдохнул. — Я так и не нашёл ответа.       — Хорошо, тогда мы можем отправиться куда-нибудь ещё. Так и быть, — мужчина выглядел удивительно равнодушным. Он заложил руки за спину и то и дело бросал взгляд на Ориона. — Это тот же потомок?       — Да, — кивнул Аланор.       — Что ж... и снова его состояние оставляет желать лучшего, — спокойно заметил он. — А не проклятьем ли ты ему заслан?       С этими словами мужчина приблизился к ребёнку.       Шаир'ха наклонился и протянул руку. Аланор было шагнул вперёд — жест показался ему странным, почти опасным, — но он сдержался и остановился. Древний же распахнул рубашку Ориона и вытащил наружу амулет, висевший у него на шее. Тот самый, на котором был заключён контракт с Шаир'ха.       — Где же этот несносный потомок, что заключил со мной контракт своей хитростью?       «Разве он не просто выиграл его в нарды? — мелькнуло у Аланора. — Просто стыдно признать, что ты азартный старик».       — Он погиб, — вслух сказал он.       — Хм...       Это прозвучало легко, почти небрежно. В тот же миг Шаир'ха исчез — и уже в следующее мгновение оказался совсем рядом, но в иной позе, словно мир вокруг него сместился.       — Понял. Значит, город всё-таки уничтожили, — спокойно произнёс он. — Что ж, как минимум ты успел узнать немало интересного. Теперь прощайся — и мы идём дальше.       Аланор несколько раз кивнул, огляделся и вдруг ясно понял: собирать ему здесь больше нечего. Он тяжело вздохнул и подошёл к Ориону. Присел перед ним, положил ладонь ему на плечо и слегка похлопал.       — Что ж... мне тоже пора идти. Этот лес защитит тебя достаточно хорошо, — сказал он тихо. — Постарайся жить так, как подобает. Мы ещё встретимся.       Стеклянно-зелёные глаза мальчишки не отразили ни удивления, ни страха, ни сожаления. Он лишь коротко кивнул и спокойно ответил:       — Да.       Аланор ещё раз похлопал его по плечу, затем поднялся и подошёл к древнему.       — Нужно отойти подальше, — хмыкнул он. — Здесь слишком много деревьев. Боюсь, моя истинная форма просто не развернётся.       И, не оборачиваясь, уверенно направился в сторону озера.       Аланор плёлся за ним следом, отставая на несколько шагов. Древний не шёл быстро — он будто скользил над землёй, почти не касаясь её, — но Аланор и не пытался его догнать, не спешил и не звал. Лишь несколько раз оборачивался, каждый раз убеждаясь в одном и том же: бездушный мальчишка всё так же стоял на месте, не провожая их взглядом, словно их уход для него вовсе не имел значения.       Этого оказалось достаточно.       Не сделав и пятидесяти шагов, Аланор остановился.       — Я не могу.       — М? — древний обернулся и с лёгким удивлением приподнял брови. — И в чём проблема?       — Могу ли я... вернуться чуть позже?       — Когда? — в голосе прозвучала явная насмешка. — Мне прийти завтра? Ты, вероятно, забыл, с кем разговариваешь. Я вообще-то не твой гонец на побегушках, — добавил он уже холоднее, поворачиваясь к наследному принцу всем телом. — Ты испытываешь моё терпение?       — Дело не в этом, — тихо ответил Аланор. — Этот мальчик... — он обернулся и посмотрел на Ориона. — Ему сейчас некуда идти. И в одиночку он не справится. Мне нужно время.       — Сколько? — Шаир'ха задал этот вопрос спокойно, без раздражения. Казалось, состояние ребёнка не стало для него откровением.       — Я не знаю. Пока не смогу убедиться, что его можно оставить одного.       — Десяти дней тебе хватит?       Аланор снова посмотрел на мальчишку, стоящего среди леса, закутанного в жалкие тряпки, принесённые из разрушенного города. Он отчаянно хотел вернуться, найти способ решить возникшую проблему, сделать хоть что-то правильно. Но мысль оставить Ориона в таком состоянии отзывалась внутри ясным, холодным знанием: это закончится бедой.       — Я не знаю, сколько мне нужно.       — Ты же понимаешь, — произнёс Шаир'ха ровно, — для меня исполнить твою просьбу — дело мгновения. Но твои годы уже не вернуть. Хотя это и прошлое, для тебя оно станет будущим. Ты будешь взрослеть здесь, стареть... а однажды можешь и умереть в этом месте.       — Я понимаю, — кивнул Аланор с тихим сожалением и поднял на него взгляд. — Но я правда не могу снова его подвести.       Шаир'ха некоторое время молчал. Он будто ждал, что юноша передумает, что вот сейчас он попросит вернуться, или, напротив, согласится уйти дальше немедленно. Но как бы опечалено ни выглядело его лицо, этих слов так и не последовало.       В итоге древний выдохнул и прикрыл глаза.       — Хорошо. Я приду позже и задам тебе этот вопрос снова.       — Спасибо, — неожиданно даже для себя с облегчением ответил Аланор.       И прежде чем Шаир'ха исчез, он поспешил задать ещё один вопрос:       — Скажите... если бы я не вмешался, всё было бы иначе?       — Истории неведомо то слово «если», — ровно ответил древний. — Всё было так, как было.       — Тогда... — Аланор сглотнул. — Могли бы вы взглянуть в будущее? Получится ли у меня вернуть Ориона к жизни?       — Но этого ещё не произошло, — спокойно отозвался Шаир'ха. — Я могу сопроводить тебя по ветви времени, но не ведаю, что именно время преподнесёт нам дальше.       — О чём вы? — нахмурился Аланор. — Но вы же буквально повелеваете им.       — Это так. Однако многое ещё не случилось. То, откуда ты явился сюда, — конечная точка времени. Сейчас ты вернулся в прошлое. Иного не бывает. Иного варианта развития событий — тоже. Даже увиденное предсказателями можно изменить, однако это не в моей власти.       — Значит... — голос его стал тише. — Это всегда была моя вина?       Шаир'ха изящно вздёрнул одну бровь, приподнял подбородок, оценивая юношу перед собой:       — А ты не слишком ли много о себе мнишь для простого полу-демона?       — Но ведь из-за меня пошли слухи о восстании, — вырвалось у Аланора. — Из-за меня нашёлся повод убить Её Величество! Да и вообще... всё, что случилось...       — Кто хотел убить — убил бы и без твоей помощи, — холодно перебил его Шаир'ха. — Разве это не очевидно?       Он отмахнулся, словно от надоедливой мысли:       — А теперь возвращайся к своей грешной жизни и больше не задерживай меня. Отныне меня не будет в этом времени рядом с тобой. Дел хватает. Я вернусь, когда буду проходить мимо.       И в следующее мгновение он растворился — так, будто никогда и не существовал вовсе.       Грядущая суровая зима вынудила Аланора отбросить сомнения. Каждая ночь становилась глубже и страшнее, а вместе с этим — холоднее. Лес действительно защищал их обоих от серьёзной нечисти; внутрь пробирались лишь Огоньки Тьмы. Те, кто когда-то вселял в Аланора животный ужас, теперь казались безобидными существами, не стоящими внимания. Для остальной защиты хватало пары воронов, время от времени кружащих над кронами.       Первые дни он посвятил сбору уцелевших вещей среди остатков Вереска. Всё найденное Аланор стаскивал в одно место — одинаково удобное и по отношению к озеру, и к границам павшего города. Со временем ему удалось соорудить нечто вроде шалаша. Орион помогал мало: большую часть времени он сидел в стороне и молча, внимательно наблюдал за происходящим.       Позже Аланор нашёл несколько уцелевших книг чародеев и принёс их мальчишке. С тех пор безжизненный взгляд Ориона всё чаще скользил по строкам, обучаясь всему заново.       Когда щетина Аланора стала настолько густой, что он уже с трудом узнавал себя в отражении воды, ему пришла неожиданная мысль. То, что раньше раздражало, оказалось полезным. Отрастив небольшую, но плотную бороду, он скрыл основные черты лица. На всех листовках его изображали с алыми глазами — а это он умел контролировать. Теперь он больше не выглядел как преступник. Это заметно облегчило последующие дни.       Он сумел выбраться на рынок. Найденное золото и серебро пошли на продукты: всё это время они питались в основном птицей и рыбой — тем, что удавалось добыть ворону, охотившемуся поблизости. Теперь же у них появилось пшено, овощи и даже немного фруктов.       Со временем он нашёл и работу. Часто проходя мимо рынка, Аланор замечал группу мужчин, которые наспех, но удивительно умело возводили разваливающийся дом, надеясь успеть до прихода настоящих морозов. Проходя мимо раз за разом, он невольно видел, какую колоссальную работу они проделывают за столь короткий срок. Наплевав на прежние убеждения, он набрался смелости и заговорил с ними — так стал самым младшим и почти незаметным их помощником.       Он работал практически задаром, получая оплату парой серебрянных, но учился у опытных мастеров тому, как строят дома. Позвать кого-либо из них в убежище юного чародея он не мог: стоило чему-то пойти не так — любой из них мог бы позвать стражу или даже поджечь лес. Рисковать этим было нельзя. Тем более что, пережив последние месяцы, он уже не так сильно страшился грязной, изматывающей работы.       Возвращаясь после работы, он старался воплощать увиденное в жизнь. И если в первые дни ему приходилось валить и обрабатывать дерево в одиночку, то вскоре к нему присоединился Орион. Подойдя к одному из брёвен, мальчик начертил скромную руну — та вспыхнула мягким светом и вдруг изменила дерево, превращая его в ровные доски. Это значительно упростило их труд.       Дни шли один за другим. С каждым рассветом Орион становился чуть живее, хотя всё ещё трудно было назвать его полноценным человеком. Аланор ясно видел: Орион напрочь разучился злиться. Он больше не знал гнева, раздражения, не испытывал страха — всегда был учтив, ровен и спокоен. Прошло несколько недель, прежде чем мальчик снова начал говорить. И это принесло долгожданное облегчение.       К первому снегу Аланору удалось построить скромную комнатушку — небольшую, но уже способную удерживать тепло. Орион не отставал: несколько его рун теперь обогревали убежище, добавляя уюта. Даже когда выпал первый снег, это ничуть не нарушило их тихого покоя.       Позже, когда сугробы стали достаточно глубокими и строительные работы в городе прекратились, в один из пасмурных дней Аланор всё равно отправился туда за припасами. Ему нравилось общаться с местными крестьянами. Несколько пожилых женщин, у которых он часто покупал пшено, учили его, как готовить почву под посевы, рассказывали о сроках и заботах весеннего сезона. Всё услышанное он по вечерам пересказывал Ориону и торопливо записывал в пустые книги — чтобы не забыть, когда придёт время. За этот период Шаир'ха навещал их уже дважды.       В тот день он тоже собирался разузнать что-нибудь житейское, как вдруг увидел компанию работяг, с которыми закончил последнее строительство около недели назад. Завидев его, они тут же махнули рукой:       — У казначейства раздают работёнку, — бросил один из мужчин, показывая несколько писем. — Говорят, последний набег на чародеев вылился в большую битву. Много воинов полегло.       — Зачем они продолжают это делать? — тихо спросил Аланор.       Он и раньше слышал, что Король не остановился на Вереске. Когда до других чародеев королевства дошла весть о судьбе города, они действительно попытались восстать, подняв настоящий бунт. Король же начал подавлять его силой, бросив в ход армию. Услышав об этом впервые, Аланор сразу вспомнил слова Койота — о том, что он здесь чужой, и что армию созывали ближе ко двору не без причины. А потом — слова Шаир'ха: желающий убить всё равно убьёт.       С тех пор он больше не считал себя виновным в случившемся. Этому и правда было суждено произойти.       — Как зачем? Чародеи пытались сжечь все поля! — возмутился мужчина, встряхнув связку конвертов. — Ты бы видел, сколько там этих писем.       — Что это за письма? — Аланор невольно задержал взгляд. Он никогда раньше не видел подобных: плотные конверты, запечатанные сургучом, с чёткой печатью казначейства сверху. — И зачем тебе так много?       — Я нанялся гонцом, — с гордостью сообщил тот. — Нужно добраться до места и передать их семьям погибших. Платят сотню серебром, а сверху ещё и все расходы покрывают! Отличный заработок — да ещё и прогулка приятная.       — Приятная? — усомнился Аланор. — В такие морозы?       — Так затраты же покрывают! — оживлённо отозвался мужчина. — Можно не пешком тащиться, а на торговом экипаже доехать. Тем более все дома павших в моих письмах находятся рядом друг с другом.       — Ой, — подал голос второй. — А там ещё есть?       — Да полно, говорю же. Много погибло. Идите к казначейству, ещё успеете.       — Идём, Асан, идём! — мужчина хлопнул Аланора по плечу и потянул его в сторону так, будто тот уже согласился.       Асан. Ещё один вариант имени — как прежде Алан, Алар и десятки других, которые можно было бы выдумывать бесконечно. Алар был именем стражника, которого теперь искали повсюду, а имя принца всё ещё принадлежало другому человеку. Так и появилась его третья личность — Асан.       К тому времени, как они добрались до казначейства, там и правда собралась толпа. Люди толкались, перешёптывались, едва не рвали друг друга за возможность ухватить выгодную работу.       — Для одних горе, для других — удача, — заметил мужчина, с которым Аланор пришёл.       С этим трудно было не согласиться. Аланор лишь тяжело вздохнул. Он давно отбросил королевскую гордость — когда на кону стоял простой и сравнительно лёгкий заработок. В такую погоду его новые знакомые не могли строить дома, а значит, и ему неоткуда было бы брать средства, чтобы прокормить себя и Ориона всю грядущую зиму. Потому, как бы это ни казалось диким и неприятным, он тоже протиснулся в толпу, стараясь заполучить заветные конверты.       Когда ему удалось выбраться с четырьмя письмами одного района, он невольно улыбнулся, разглядывая их.       — Мне всего одно досталось, — посетовал мужчина, подходя к Асану. Заметив в его руках четыре конверта, он тут же возмущённо вскинул брови: — Почему у тебя так много?       — Все из одного поселения, — спокойно ответил Аланор и поспешно спрятал письма, прежде чем кто-то решит их перехватить. — Одно — тоже неплохо.       — Зато близко, — пожал тот плечами. — Мы поздно пришли. Не мог бы наш дружок пораньше сказать?       — Он и так сказал, — отрезал Аланор. — В любом случае это уже хорошо.       И правда — он редко в жизни испытывал подобное чувство. А уж тем более, когда его ожидала плата в четыре сотни серебром. Возвращаясь домой через лес, он с жадным, почти болезненным вниманием рассматривал письма одно за другим, вчитываясь в имена погибших солдат королевской армии.       Пока последнее письмо не заставило его остановиться.       Имя: Берден, сын Лесовола, Поселение: Южный Луг.       Имя, данное в сражениях: Волк.       Глаза Аланора распахнулись.       Неужели история оказалась переписана настолько сильно, что человек по прозвищу Волк теперь погиб? Он должен был бы ощутить скорбь — или хотя бы сочувствие. Вместо этого внутри вспыхнуло нечто иное, и это чувство заставило его тут же устыдиться.       Радость.       Откровенная, недопустимая радость.       Волк был тем, кто, зная, что произойдёт в тайнике, всё равно позволил забрать с пьедестала артефакт — Диск Звездочёта. Из-за него всё и началось. И если теперь он пал... возможно, на его месте оказался бы человек с иным чувством меры. Более совестливый. Может быть, тогда эта история обрела бы другой финал.       Но мысль тут же рассыпалась о холодную, неумолимую истину.       Время не знает «если».       Шаир'ха ясно дал понять: как бы ни складывались события сейчас, рано или поздно они всё равно придут к той точке, которую он уже знал. Иных стечений обстоятельств история попросту не допускает.       Но если Волк погиб в этом времени...       Неужели был ещё один человек с таким же боевым именем?       Это казалось невозможным. Пусть он и изменился за прошедшие пятнадцать лет, но черты лица в этом времени всё же оставались узнаваемыми. Тогда... мог ли кто-то воскресить его?       От этой мысли — пугающей и одновременно будоражащей, открывающей само существование возможности воскрешения, — Аланор поспешил домой. Он объяснил всё Ориону, дал ему чёткие указания, как выживать в его отсутствие, и тем же вечером отправился к торговой лавке.       Там он выкупил место в экипаже, и, благодаря спешке, сумел добраться до поселения уже на следующий день. Мороз здесь ощущался слабее, и потому он даже позволил себе расстегнуть меховую накидку, неторопливо проходя по улицам и расспрашивая о том или ином семействе, чьё имя значилось на конвертах. Казалось, его здесь узнавали без слов: стоило людям увидеть гонца с печатями казначейства, как они уже понимали, зачем он пришёл. Указывая дорогу, они лишь грустно вздыхали и провожали его взглядами, полными немого сочувствия.       Аланор быстро заметил, как мало здесь мужчин. На улицах ему встречались в основном женщины или совсем ещё дети — слишком юные, чтобы годиться для службы. Он слышал ещё в Центральном городе, что король активно зазывал людей с окраин для подавления восстаний. Видимо, Южный Луг оказался достаточно забытым и обездоленным местом, чтобы многие жители решились на эту авантюру. О скромном достатке поселения говорили ветхие дома, изношенная утварь и старая, выцветшая одежда на каждом шагу. Город, чьё название должно было олицетворять безмятежные солнечные дни, на деле выглядел угасающим и тихо вымирающим.       Тем не менее Аланор продолжал свой путь.       Передавая конверты, он неизбежно сталкивался с горем и пустыми лицами. Кто-то сдерживался молча, а кто-то не выдерживал — и падал к его ногам, захлёбываясь слезами. И только в такие мгновения Алан вдруг вспоминал все ужасы той ночи, когда был уничтожен Вереск. Он опускал голову, чувствуя, что и его собственной скорби не занимать. Увлёкшись бедами чародеев, он почти забыл, что этот народ — тоже его. Он наследный принц.       Осознание титула, о котором он давно не вспоминал, настигло его внезапно. И потому, вопреки осторожности, он склонился к женщине, приобнял её за плечи, пытаясь хоть как-то утешить.       — Он был славным героем, — произнёс он.       Пусть Аланор и не считал действия отца справедливыми, этот человек погиб, веря, что защищает свой дом — или хотя бы пытаясь принести семье достаток. Достаток и правда был: в конверте находился королевский чек, который можно было отнести в ближайшее казначейство и получить выплату. Но такова ли была цена?       Ему пришлось оставить женщину у самого порога. Он не мог позволить себе задерживаться — ни временем, ни чувствами. И потому пошёл дальше.       Разнеся уже три письма, он всё никак не мог отыскать дом семьи Волка. Мысль о возможной ошибке закралась сама собой. И всё же последний конверт продолжал жечь ему руку. Он долго, выматывающе смотрел на строки, снова и снова перечитывая имя, но мог лишь тяжело вздыхать.       Как странно — узнать настоящее имя Волка таким образом.       Однако сейчас его волновало не это. Куда важнее было другое: как его смогли воскресить? Если учесть разницу в характере, в поступках, даже во взгляде — с этим человеком всё это время было что-то не так. И теперь это открывалось как возможность. Почти как удача.       Ведь возвращение человека к жизни было именно той целью, к которой он шёл.       В этот миг его взгляд сам собой притянулся к запястью. Закатав рукав, он посмотрел на ленту. Она была с ним уже несколько месяцев, пережила побег, холод и пожар, но выглядела так, будто её повязали совсем недавно: цвет не поблёк, ткань не истёрлась — лишь въевшаяся грязь выдавала её возраст. Он осторожно провёл по ленте большим пальцем, затем поднял руку и, прикрыв глаза, прижал её к губам.       Как же сильно он хотел вернуться. Как отчаянно хотел, чтобы всё это наконец закончилось. Чтобы этот проклятый страх неизвестности перестал грызть его изнутри.       Он позволил себе на мгновение перевести дух. Мысль о том, что он может узнать способ воскрешения людей, грела изнутри и придавала сил. И он позволил себе мечтать. Представить возвращение к Ориону. Тот откроет глаза, ничего не понимая — для него ведь пройдёт всего секунда. Удивление, растерянность, встреча взглядов...       Аланор машинально провёл рукой по совсем короткой бороде, скрывающей лицо, и смущённо подумал, что перед этой встречей ему непременно придётся привести себя в порядок. Он оглядел одежду — грубую, простую, далёкую от богатой дворцовой вышивки, к которой все привыкли. Как Орион отнесётся к нему такому? Как долго будет смеяться над этой нелепостью?       Он так увлёкся мечтаниями, что не услышал шагов.       — Молодой господин! — девичий голос раздался совсем близко.       Аланор вздрогнул и поднял голову. Перед ним стояла одна из крестьянок, с которой он говорил ещё по приезде. На вид — не старше четырнадцати. Щёки у неё пылали, взгляд то и дело ускользал в сторону, а пальцы смущённо теребили косу, перекинутую через плечо.       — Что случилось? — спросил он мягко.       — Мой отец вернулся, и я рассказала ему о вас! — торопливо выпалила она. — Он сказал, чтобы я немедленно нашла вас... и подсказала, как пройти к дому Бердена!       Она произнесла чужое имя и тут же отвела взгляд.       — Простите... Мне было всего четыре года, когда господин Берден вступил в королевскую армию. Я совсем его не знала. Даже если он и навещал семью, я просто не обращала внимания...       Аланор тут же поднялся.       Теперь всё вставало на свои места. Неудивительно, что многие не могли вспомнить это имя. Берден, должно быть, покинул дом совсем юным — а получив второе имя, пользовался только им, никогда не представляясь иначе. Так он невольно отрёкся от имени отца и от связей с семьёй. В такой глуши воинские прозвища не имели прежнего веса и почёта — и потому здесь его, скорее всего, не воспринимали всерьёз, породив путаницу, в которой он сам и исчез.       — Как же мне найти его дом?       Она обернулась и указала направление:       — Семья Бердена живёт за поселением. Если пойдёте в ту сторону, рано или поздно выйдете прямо к их дому.       — Спасибо, — учтиво отозвался Аланор.       — Я могу вас сопроводить! — выпалила она с широкой улыбкой и пылающими щеками.       Заметив такую реакцию на их короткий разговор, Аланор внезапно ощутил неловкость — почти такую, какую испытывают, когда им признаются в чувствах. Не зная, надумал ли он лишнего или девчушка и правда слишком алела от его взгляда, он поспешил отказаться, сославшись на то, что уже темнеет, и ей будет небезопасно возвращаться одной. К тому же задерживаться на разговор сейчас было ни к чему.       Юная особа с заметным разочарованием склонила голову и, приняв отказ, тихо удалилась.       Он шёл в указанном направлении довольно долго — настолько, что огни поселения остались далеко позади, растворившись в сумерках. И всё же она была права: среди заснеженных полей его встретил одиноко стоящий дом. Даже сейчас легко было представить, что летом здесь выращивают злаки — об этом говорили широкие участки земли и тёмный силуэт скотного двора в отдалении. Дом выглядел богаче прочих местных построек, но всё ещё оставался скромным по меркам любого мало-мальски приличного городского жилья.       Аланор подошёл и постучал.       Дверь открыла невысокая, слегка полноватая женщина. Она встретила его смесью приветливости и удивления:       — Чего желаете в такой час? — спросила она, оглядывая незнакомца.       — Здесь проживает Берден, сын Лесовала?       Вопрос мгновенно изменил её лицо. Взгляд рухнул вниз — к смятому конверту в чужих руках.       — Зачем вы ищете его?.. — начала она и осеклась.       — Я ищу его семью, — твёрдо произнёс Аланор.       Он уже передал три таких письма за сегодня. И за это время его душа стала почти непробиваемой к той боли, которую он приносил с собой.       — Нет... — робко выдохнула она и пошатнулась назад. На мгновение ей даже пришла мысль захлопнуть дверь перед гостем. — Нет! — голос сорвался, стал громче, резче, и прежде чем рука успела коснуться створки, ноги подкосились. Женщина рухнула на деревянный пол, закрывая лицо руками и срываясь в отчаянный, рвущийся плач.       Аланор растерялся. Он мог бы поступить проще: попытаться утешить, оставить письмо, получить отметку о доставке и уйти. Но его удерживало нечто куда большее, чем долг гонца. Ему нужно было понять, как человек, считавшийся погибшим, в будущем сопровождал его во всех странствиях.       Однако женщина рыдала так горько и громко, что остановить её было невозможно.       Всхлипы привлекли чужое внимание — и вскоре со второго этажа послышались быстрые шаги.       — Кто вы такой?! — раздался холодный голос.       Аланор поднял голову — и замер.       На лестнице стоял юноша, не старше шестнадцати лет, с обнажённым мечом в руке. Высокий, с чёрными волосами, убранными на затылке, он смотрел на незваного гостя серьёзным, настороженным взглядом. В иной ситуации это был бы просто подросток, сбежавший вниз на крики матери, готовый обрушить ярость на обидчика. Но, заметив, что тот не делает ни единого резкого движения, юноша тоже застыл на месте.       Аланора же затрясло.       Голос — пусть ещё юношески мягкий — уже нёс в себе сухие, узнаваемые интонации. Юноша был достаточно высоким, но явно продолжал расти, а черты лица с каждым годом должны были становиться всё отчётливее... и всё более знакомыми.       Если тогда, в казармах, увидев Волка, Аланор сразу почувствовал в нём что-то неправильное, несуразное, будто вывернутое, то сейчас он готов был поклясться: вот он. Вот тот самый человек, которого он знал.       Как это, проклятье, возможно?       — Бернард... — женщина захлёбывалась слезами. — Твой брат... твой брат...       Юноша, от которого Аланор не мог отвести взгляда, опустил глаза на письмо в чужих руках. Понимание пришло быстро. Он опустил меч и стремительно спустился вниз, буквально выхватывая конверт.       «Бернард... — отозвалось в голове. — Так его зовут? Так он не Волк».       Юноша распечатал письмо и пробежался по строкам холодным, цепким взглядом. Пальцы непроизвольно сжались сильнее, но лицо осталось спокойным — ни единой лишней эмоции.       Он посмотрел на мать, затем вновь перевёл взгляд на гостя, аккуратно поклонился и произнёс ровно:       — Спасибо, что доставили письмо. И простите, если напугал вас.       После чего повернулся к женщине, помог ей подняться и осторожно усадил на стул.       Аланор понимал: сейчас, как и в предыдущие три раза, ему следовало поспешить уйти. Но он не мог сделать и шага. То, что прежде было чёткой целью — выведать способы воскрешения, — вдруг сместилось, оголилось и превратилось в иное, почти постыдное любопытство. Как этот юноша мог со временем стать ярым псом его отца? Как мог принять второе имя старшего брата?.. Нет — не принять. Судя по всему, Бернард буквально надел на себя его личину, стал им.       — Я потратил много времени, чтобы найти этот дом... — не сводя взгляда с Бернарда, начал Аланор. — Могу ли я где-нибудь остановиться у вас? Не сказал бы, что в этом поселении есть гостиничный дом.       Он успел обойти всё вдоль и поперёк за полдня и знал наверняка: никаких постоялых дворов здесь не существовало. Его слова было нечем опровергнуть.       — Есть хлев, — без тени смущения ответил Бернард.       И это было всё.       Чем дальше, тем сильнее юноша напоминал ему знакомого паладина. По правде говоря, Аланор даже испытал странное облегчение от этой встречи. Он вдруг поймал себя на мысли, что за это время так застрял в глуши, что успел соскучиться... даже по этому предателю.       — Вы можете переночевать в этой комнате, — слабо подала голос женщина, всё ещё сминая в руках конверт. — Оставайтесь здесь.       — Нельзя позволять чужим ночевать в доме, — отрезал Бернард. — Я провожу его в хлев.       «Он это всерьёз...» — мысленно ахнул принц. Если бы этот человек знал, кому делает такое предложение. Когда-нибудь он ему это припомнит.       — Нет... — устало произнесла женщина. — Пусть остаётся здесь. Какая уже разница, где и кто переночует...       — О чём вы? — осторожно вмешался Аланор. — Я всего лишь посыльный. Вряд ли принесу много бед. Потому буду благодарен, если юный... — он запнулся и тут же поправился не зная как должен называть Волка, — если молодой хозяин позволит мне остаться в доме, а не в хлеву.       Бернард бросил на него холодный, оценивающий взгляд и хмыкнул, но ничего не ответил.       — Да оставайтесь где хотите, — с надломом сказала женщина. — Какое это теперь имеет значение...       Она резко махнула рукой, почти оттолкнула сына и направилась к лестнице.       — Да хоть забирайте дом! — выкрикнула она на ходу. — Мужа забрали... сына забрали... забирайте и весь оставшийся дом!       Не дойдя до лестницы, она снова сорвалась в плач.       Когда именно женщина уснула, Аланор так и не понял. Его оставили внизу, бросив простой настил прямо в общей комнате первого этажа. Всё, что ему оставалось, — смотреть в тёмное окно и бесконечно вслушиваться в звуки наверху.       Когда раздался хлопок двери, он обернулся к лестнице. Бернард действительно не заставил себя ждать.       Судя по всему, он хотел лишь проверить гостя издалека, но, заметив всё ещё горящую свечу, поспешил спуститься. Потянувшись, чтобы потушить её, он замер, заметив взгляд Аланора.       — Я подумал, вы уснули со свечой. Это может быть опасно, — отчеканил он холодно и отступил. — Простите за беспокойство.       Аланор следил за каждым его жестом, всё больше убеждаясь: перед ним действительно тот, кого он знал в будущем. Желая утолить это мучительное любопытство, он присел на настиле и осторожно спросил:       — Ты был с мечом, когда спускался. Ты умеешь владеть им?       — Да, — коротко ответил Бернард и бросил на гостя прищуренный, настороженный взгляд.       — Почему ты не в регулярной армии?       — Там были мой отец и брат. Этого было достаточно. Кто-то должен был остаться и приглядывать за домом.       — Значит... твоё имя Бернард?       — Да. А ваше? — вопрос прозвучал скорее из вежливости, чем из интереса.       — Асан, — ответил Аланор и едва заметно улыбнулся.       Было странно представляться перед ним другим именем. Но если подумать — разве не так же непривычно сейчас звучало имя Бернарда?       — Простите за мать, — добавил тот спустя мгновение. — Недавно уже приходил конверт с именем отца. Теперь ещё и брат. Она не ожидала увидеть два письма так близко друг к другу.       Бернард отошёл к лестнице. Он явно собирался подняться наверх — и с каждым шагом оказывался всё ближе к пути отступления. Аланор же не отрывал от него взгляда.       Как и с Волком из будущего, с Бернардом невозможно было выстроить разговор. Он уходил при первой же возможности — сдержанно, без резких слов, оставляя за собой тишину. И Аланору оставалось лишь смотреть в тёмный потолок, позволяя мыслям течь, не находя выхода.       Сколько всего произошло и открылось за время его пребывания здесь. Слишком много.       Алан снова посмотрел на ленту на своём запястье и тихо улыбнулся. Приятное тепло разлилось по телу. Перевернувшись на бок, он опустил руку перед собой и смотрел на ленту, почти как на живое существо.       — Представляешь... Волк — это вовсе не Волк, — прошептал он одними губами, будто делился тайной с человеком. — Вот почему в казармах он казался мне таким странным...       И вдруг он начал рассказывать этой ленте всё, что копилось у него внутри — не замечая, как сон медленно накрывает его, и он засыпает, уткнувшись в неё губами.       Минувшей ночью снег выпал такой плотный и тяжёлый, что поселение оказалось отрезано от внешнего мира. Добраться до большого города стало почти равносильно смерти. Потому Асана оставили в доме ещё на некоторое время, позволив ночевать здесь, пока дорогу не расчистят.       Аланор не возражал.       За Ориона он был спокоен. Даже если возникнут трудности, юный чародей уже начал осваивать руны, а рядом с ним оставался ворон — тот не позволит ребёнку умереть с голода. Сейчас Аланор всё равно ничего не мог изменить.       И потому он позволил себе остаться. Позволил себе ещё несколько дней просто наблюдать за Бернардом. Это и правда был тот самый человек, которого он знал, — только вдвое моложе. И Аланор всё никак не мог понять, как спустя столько лет тот оказался в личине собственного брата.       В этом доме говорили мало. Женщина почти перестала есть — она лишь бесконечно смотрела на вручённое ей письмо, словно вместе с ним остановилась вся её жизнь. Все заботы по хозяйству легли на плечи Бернарда, и он, не роняя лишних слов, справлялся со всем безупречно. Аланор даже пытался предложить помощь, но этот подросток, как оказалось, был великолепен уже в детстве.       За эти дни Аланор понял немногое, но важное: Бернард был старателен, молчалив и непреклонен. Скудность эмоций сопровождала его, похоже, с ранних лет. И всё же за этой сдержанностью ощущалась пустота. Он только и делал, что машинально выполнял доверенные ему задачи.       Женщина же то и дело срывалась в слёзы. Крики с верхнего этажа доносили одно и то же: у неё всё отняли, у неё больше ничего не осталось, никого не осталось... В такие моменты Аланор невольно смотрел на Бернарда, ожидая увидеть хотя бы тень боли или растерянности. Но тот лишь ровно отвечал:       — Не обращайте внимания.       Это было странно. И всё же Аланор не имел права вмешиваться в чужую семью. Тем более что такого, как Бернард, невозможно было разговорить. Всё, что ему оставалось, — проникнуться к нему тихим, тяжёлым сочувствием.       Когда спустя несколько дней дорогу наконец расчистили от снежного наста, торговцы быстро добрались до поселения, привезя немного товаров. Аланор смог выкупить у них место и приготовился к возвращению. Уже отходя от дома, он обернулся — и заметил, что Бернард не провожает его, а расчищает сугробы у хлева.       — Бернард, — окликнул он.       Юноша обернулся, не вполне понимая, чего от него хотят, коротко кивнул в знак прощания и снова собрался уйти. Аланор бросил взгляд на торговцев вдали — очередь была достаточно длинной, времени хватало. Он поспешил к Бернарду.       — Бернард, — позвал он ещё раз.       Теперь тот остановился. Выдохнул облако пара и посмотрел на мужчину. Аланор подошёл ближе.       — Я не знаю, что приведёт тебя к службе Королю, — сказал он тихо. — Но не забывай, кто ты есть.       Почему-то, глядя на Бернарда таким — юным, собранным, — он вспоминал не предательство, а всё то время, что они провели вместе. Как рядом с этим человеком он чувствовал себя самым защищённым человеком на свете. Как тот терпел его в учениках, как сражался до последнего, как в битве с Фуркасом, зная, что не победит, всё равно продолжал стоять. Что-то здесь было не так. Причина, по которой Бернард однажды встал на место брата, уходила глубже, чем простая приверженность долгу.       Теперь, пока он ещё не знал, что именно случится, Аланор мог лишь попытаться направить. И всё же он уже понимал: исход неизбежен. Всё придёт к тому, чем станет.       Он поднял руку — и вскоре на неё опустилась небольшая птица с красными глазами.       — Кажется, ты умеешь обращаться с животными, — с лёгкой улыбкой произнёс Аланор. — Вот. Дарю его тебе. Если будешь заботиться о нём, она станет тебе самым верным другом.       «Теперь я знаю, какой вопрос задам Ворону, когда вернусь», — мелькнуло у него.«Проживет это время рядом с ним, а после расскажет, как Бернард пришёл к тому, чтобы стать Волком».       — Зачем мне... — начал Бернард.       — Он ручной, — спокойно добавил Аланор. — И хороший компаньон. Позаботься о нём.       Бернард посмотрел на птицу и только поднял руку — та тут же соскользнула к нему, устраиваясь поудобнее. Аланор был готов поклясться: в это мгновение в глазах юноши впервые мелькнула живая искра, короткий, едва заметный блеск изумления.       — Почему вы отдаёте его мне?       — Потому что ты о нём позаботишься, — ответил Аланор и, не желая продолжать разговор, сделал шаг назад. — Мы ещё увидимся.       После этого он развернулся и поспешил к торговцу, занимая отведённое ему место в экипаже.