Сказанье о Драконе и Вороне III: Тени прошлого

      Первым делом Шаирха и впрямь исполнил условие своего проигрыша, и они остановились именно там, где история только начиналась. Однако из-за своих размеров и того, что всё происходило при дневном свете, древний в облике дракона не мог появиться поблизости, не привлекая к себе внимания, а проявлять участие в судьбе людей он по-прежнему отказывался. Потому Аланору, как бы ни было это ему неприятно, не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к иной мере и призвать демонического ворона.       — Найди его и помоги, чего бы тебе это ни стоило. Понял меня?       Ворон, сидевший на валуне, чуть склонил голову.       — Ты знаешь, где это, потому что я тоже там был, — произнес Аланор, позволяя словам стать жёстче и холоднее. — Найди и убей каждого, кто попытается причинить ему боль. Понял меня?       Птица изменила угол наклона головы и ещё раз посмотрела на него, и только когда Аланор раздражённо шикнул, ворон расправил крылья и взмыл в небо, быстро набирая высоту, пока тёмное пятно не растворилось в дневном свете.       Шаирха подошёл ближе, наблюдая за этим исчезновением.       — Думаешь, он послушает тебя после того, как ты с ним так разговаривал?       — Он часть меня. Я и говорю с ними лишь потому, что мне так спокойнее, — ответил Аланор и, помолчав, перевёл взгляд на древнего. — Разве не ты меня этому и учил?       — Возможно. Слишком много времени прошло, чтобы помнить всё доподлинно, — отозвался тот, стоя чуть поодаль, заложив руки за спину. — Он успеет?       — Успеет.       И только теперь, когда мысль оформилась и была приведена в действие, Аланор резко вспомнил, что и правда видел там ворона, который помог. Тогда он не придал этому значения из-за обстоятельств, а позже решил, что птица принадлежала могучему чародею и исчезла, когда на него вновь надели наручи. Истина же оказалась куда сложнее и болезненнее: именно он сам послал её, не выдержав своего же унижения в прошлом.       — И что теперь?       — Теперь можем уходить.       — А птица? Она ведь не растворится сразу, как только мы уйдём?       — Он часть меня. Пока я существую в этом мире, они тоже будут.       — Но... — Шаирха медленно покачал головой, и в этом жесте проступило осознание. — Точно. Ты же и там будешь. А раз большая часть твоей сути — демоническая, значит, ты сможешь удержать её существование?       — Уверен в этом.       Оставаться здесь больше не имело смысла, да и чашка чая, должно быть, уже остыла, утратив и тепло, и аромат, как утрачивают их многие вещи, если задержаться слишком надолго. Аланор прекрасно понимал, почему древний так торопит его: пусть его время и кажется бесконечным, сама трата сил для существа подобного рода была куда ощутимее, чем для смертного, и рано или поздно он всё равно должен был уйти в долгий, почти беспробудный сон. Аланору всё ещё было трудно до конца постичь, чему именно подчиняется жизнь Шаир'ха, по каким законам она течёт и где пролегают её границы, но он без сомнений доверял его словам. Когда давний контракт призвал древнего на помощь, Шаир'ха и сам до того времени долго спал, и теперь, пробудившись и проведя достаточно времени среди людей, он вновь готовился погрузиться в сон, столь же долгий и неопределённый, и кто мог сказать, когда он пробудится в следующий раз.       Поэтому Аланор тоже старался не медлить.       Он снова взобрался на спину могущественного дракона и, подвязав себя к одному из костяных наростов на его хребте, вцепился изо всех сил, позволяя телу слиться с движением чужой, древней плоти. Теперь ему уже хватало сил удерживаться верхом даже сквозь временную бурю, в которую они попадали каждый раз, когда переход совершался между слоями бытия.       От ощущения приближения встречи с Орионом он не мог толком разобрать, что именно чувствует. Его образ и впрямь померк с прожитыми годами, стерся, утратил прежнюю остроту, и Аланор всё чаще ловил себя на тревожной мысли: а что, если он больше не испытает тех чувств, что однажды всколыхнули его до самого основания? Что, если внутри него теперь таится лишь вина — тяжёлая, бесконечная, унаследованная от деяний собственного отца? Возможно, так было бы даже легче. Он хотел верить, что всё, что осталось в нём жить, — это именно она, вина, и настойчивое желание исправить хоть что-то из того, что уже невозможно вернуть. За все эти годы он словно забыл задать себе главный вопрос — о собственных чувствах, предпочитая обходить его стороной, как опасную трещину под ногами. Ему казалось, что сердце бьётся так сильно лишь из-за волнения перед встречей, но прежней, лёгкой романтичной ноты, когда-то зависшей между ними, больше не было. И, быть может, это к лучшему. Двое мужчин не должны любить друг друга, особенно в мире, где подобные чувства не находят ни имени, ни прощения, да и Орион вряд ли способен испытать к нему тот же трепет, который охватил Аланора в момент собственного, болезненного осознания.       Погружённый в поиск глубины собственных переживаний и в тщетные попытки понять, как ему следует вести себя в это мгновение, Аланор не заметил, как буря стихла и огромные крылья Шаирха вновь сложились. Они оказались на поляне среди густого леса, совершенно незнакомого Аланору, и древний, опустившись на землю, дождался, пока человек сойдёт с его тела, после чего снова принял человеческий облик, выпрямляясь и поднимая гордое лицо. Окинув взглядом ясный, солнечный день, он посмотрел на принца.       — Что ж, — протянул он, словно подводя итог. — Это ближайшая точка к той, где я смог опуститься, оставаясь незамеченным. Дальше тебе придётся добираться самому, — хмыкнул он, без злобы, но с привычной сухой насмешкой.       Аланор обернулся к нему, растерянность наконец прорвалась наружу.       — Но я ведь даже не имею понятия, где мы.       — Мы недалеко, — отметил Шаирха и, слегка повернувшись, указал в одном из направлений. — Тебе нужно туда.       — И насколько далеко та таверна? — приподнял бровь принц, скользнув взглядом в сторону, куда указывал древний.       — Я не знаю, как это измеряется в ваших мерках, — он пожал плечами с равнодушием существа, для которого расстояния давно утратили значение. — В любом случае я подожду тебя.       — Тц, — раздражённо шикнул Аланор. На мгновение у него мелькнула мысль попросить Шаир'ха вновь остановить время, но, заметив, как заметно помолодело его лицо после второго перелёта, он отбросил эту идею, не желая тратить силы древнего понапрасну. Со временем он начал понимать, что мощь Шаир'ха расходуется иначе, чем у смертных: когда тот рассекает время в одиночку, силы уходят размеренно и почти незаметно, но стоит захватить с собой кого-то ещё — и это неминуемо начинает высасывать его сущность. Аланор осознал это ещё тогда, когда задумался, почему им удалось преодолеть лишь пятнадцать лет, прежде чем древний, полностью истощённый, обратился ребёнком. Теперь же, глядя на Шаир'ха, выглядевшего едва ли старше его самого, он ясно видел, чем может обернуться лишняя просьба.       Поэтому принц отвернулся к густым кронам деревьев и, выставив руку перед собой, сосредоточился на собственной силе, позволяя ей подняться из глубины.       Шаир'ха проследил за напряжённым взглядом наследного принца и увидел, как в тенях крон высоких дубов постепенно вспыхивают красные огни. Медленно, будто нехотя, из самых тёмных углов леса начали подниматься чёрные птицы, разрывая тишину резкими криками. Одна за другой они взмывали в воздух, пока не образовали над поляной вихрь, беспокойный и живой, наполненный чужими вскриками.       И древний невольно вспомнил, как однажды, заглянув к ним, стал свидетелем жалких попыток этого ребёнка понять собственную суть. Тогда Шаир'ха решил, что столь великое существо, как он сам, может снизойти до помощи такому простому демону, и взял его в ученики. Он учил его познавать себя, расправлял его хрупкие крылья, заставлял смотреть глубже, чем тот когда-либо осмеливался. И теперь перед ним был зримый итог этих усилий.       — Найдите его, — рыкнул Аланор, растопырив пальцы ладони, и птицы тут же разлетелись в разные стороны, исчезая между деревьями.       Глаза принца полыхали красным светом. Обернувшись к Шаир'ха, он заметил, что тот смотрит на него неотрывно.       — Что? — бросил Аланор. — Если хоть одна из них найдёт цель, я смогу добраться до него безо всяких препятствий.       — Вижу, ты стал куда способнее, — медленно отозвался древний. — Вспоминаю, как ты умолял меня вернуть тебе тот мелкий дымок тьмы внутрь. Поистине жалкое было зрелище.       Аланор закатил глаза. Столько лет он не вспоминал о собственном унижении, но Шаир'ха, похоже, не забывал ничего — и это раздражало куда сильнее, чем следовало. Лучше бы он с такой же цепкостью удерживал в памяти вещи по-настоящему важные.       — Знаешь, почему я помог тебе однажды... и продолжаю делать это до сих пор?       — Потому что у тебя был контракт с Наир-аль Саифом, — отметил Аланор, продолжая смотреть в сторону леса, где между стволами всё ещё ощущалось присутствие чужих глаз. Его мысли сейчас были разбиты на тысячи осколков: тело и душа оставались здесь, на поляне, но в то же время он был связан с сотней воронов, разлетевшихся по всей округе, и это двойственное состояние тянуло его сознание в разные стороны, не позволяя ни за что уцепиться до конца.       — Я как-то говорил тебе, что ты напомнил мне одного глупца, — хмыкнул древний, и в этом звуке прозвучало нечто большее, чем насмешка.       Аланор чуть обернулся и бросил на него косой взгляд, не нарушая связи с лесом.       — Готов признаться, кого?       — Он тоже был моим учеником.       — Какой же ты старый, если у тебя было столько учеников, — усмехнулся принц, не вкладывая в слова настоящей колкости, скорее позволяя себе привычную защитную иронию.       — Луна, — коротко бросил Шаир'ха.       Для любого человека это имя прозвучало бы как отсылка к ночному сиянию, к спокойному свету в темноте, но Аланор увидел совсем иной образ. С лёгким удивлением он вновь посмотрел на древнего, не до конца уверенный, что расслышал правильно. Шаир'ха, впрочем, его взгляда будто не заметил.       — Это его имя. Луна. Несносный мальчишка, который до последнего отрекался от всего, чему принадлежал. Такой же вспыльчивый и ничего не понимающего в почтении.       Аланора поразило, что его вдруг сравнили с кем-то вроде господина Луны, и это ощущение странно отозвалось внутри, не находя ни ясного объяснения, ни нужных слов.       — Я был вынужден воспитывать его некоторое время, — продолжил Шаир'ха будто придаваясь воспоминаниям от скуки, — но он был упрям, безалаберен и глух к доводам. Я разочаровался в нём как в ученике и ушёл в свой сон. А когда вернулся, мир оказался иным. Почти никого из тех, кого я знал, здесь уже не было. Тогда я нашёл плутовку Звезду и спросил её, что произошло. Она сказала, что демоны предались бесчинству, истребили почти всех небесных созданий, и остались лишь она да Солнце. Солнце старалась светить для людей, но её света оказалось недостаточно. И тогда мой ученик, в котором я был так разочарован, утянул всех туда, где им и положено быть... — голос его на миг стал тише. — Разве он не остался глупцом до самого последнего мгновения? И всё же я испытал гордость. Он спас столько жизней.       — Господин Луна и правда был твоим учеником? — осторожно спросил Аланор.       — Неужели ты знаешь о нём?       — Да, слышал.       Спокойное, внешне поддавшееся выражение лица Шаирха вдруг дрогнуло. Его губы нервно задрожали, и прежде чем Аланор успел подумать, что растрогавшийся древний вот-вот расплачется, тот сорвался на яростный крик, резкий и внезапный, как удар грома.       — Как ты можешь знать его и Солнце, но не знать такого великого существа, как этот древний?! Несносный ребёнок! Ты... ты... ах, люди так бесполезны. Мой глупый ученик не дал им сожрать каждого из них лишь для того, чтобы они не породили такое неблагодарное потомство!       Однако бранную речь Аланор так и не дослушал до конца. Его разум внезапно зацепился за взгляд одной из птиц — не образ, не картинку, но само ощущение, острое и тревожное, словно чьё-то чужое дыхание коснулось его сознания. Он не видел того, что видела она, но чувствовал это всем существом. Ворон встретил их в пути. В один миг, рассеяв прочих птиц и разорвав связь с ними, Аланор даже не нашёл в себе времени попрощаться с древним — он уже рванул в густую чащу, исчезая между деревьями, ведомый единственной, неоспоримой целью.       Оказалось, что древний смог опустить их куда дальше, чем он ожидал. Аланор надеялся перехватить Ориона раньше, успеть вмешаться и предотвратить всё то страшное, что могло с ним случиться, но чем дольше он бежал, тем сильнее в груди нарастал холодный страх. На улице уже стемнело, ночь незаметно сомкнулась вокруг леса, а он всё не останавливался, гнал себя вперёд, не позволяя телу даже подумать об отдыхе, словно промедление могло стоить слишком дорого.       И вот, когда он наконец вынырнул из чащи, ноги сами замерли, а дыхание сбилось. В ужасе он огляделся и сразу понял: это было то самое место, куда вёл его ворон. Перед ним поднимался громадный холм, а вдалеке мерцал приглушённый свет Таверны Медведя — знакомый до боли, до дрожи в пальцах. Всё совпадало. Именно здесь они были в его воспоминаниях.       Он бегло осмотрелся вокруг, не позволяя себе задержаться ни на одном образе: времени на скорбь по прошлому не было. Накинув капюшон, он постарался как можно лучше скрыть лицо. Тогда его узнали — а вдруг теперь удастся остаться в тени, не быть узнанным вновь? Наученный прежним опытом, Аланор всё ещё не терял надежды изменить хоть что-то в этом мире, пусть даже самую малость.       Он заметил вход в храм и тут же нырнул внутрь. Тёмные коридоры встретили его неприветливо и мрачно, давя тишиной и холодом камня, но птица, пролетавшая впереди, всё же дарила ощущение направленности. Сосредоточившись, он попытался ощутить все эти тоннели и ходы, их переплетение и глубину, и в следующее мгновение его тело исчезло, растворившись в пространстве.       Он появился в ином, ещё более глубоком мраке, но теперь его слух уловил странные звуки: движение тяжёлых плит, прерывистые вскрики демонического существа и что-то ещё, едва различимое, тревожное. Этого оказалось достаточно, чтобы выбрать направление, и, перебирая руками по холодным стенам тоннеля, он двинулся дальше, углубляясь туда, где сгущалась опасность.       Заметив вдали свет, он судорожно рванулся к нему, словно утопающий к воздуху, и, вынырнув, на мгновение застыл, охваченный всем происходящим. Он едва успел охватить взглядом пространство, как память больно кольнула узнаваемым образом: Храм Солнца. Но и сейчас не было времени предаваться воспоминаниям. Пернатое проклятие этого забытого места, заметив появившуюся фигуру, вскрикнуло и, разинув пасть, ринулось прямо к нему.       Аланор не растерялся. Ему хватило лишь приподнять руку, чтобы тьма соскользнула с его кистей, потекла по ладони и стремительно устремилась навстречу птице. Чёрное облако мгновенно разрослось, окутывая её темницей из густого, удушающего тумана.       Это дало ему лишь короткую передышку. Он тут же, почти судорожно, начал искать Ориона — и вдруг увидел его. Спустя столько времени. В смертельной опасности. Мужчина из последних сил висел на краю обрыва, а снизу едкий дым от лавы уже подбирался к его обуви, поднимаясь всё выше.       Не раздумывая ни мгновения, Аланор бросился к краю, рухнул на колени и, протянув руку, выкрикнул, стараясь перекричать гул и треск вокруг:       — Давайте руку!       Миг удивления в глазах Ориона почти сразу сменился страхом, густым и неподдельным, и он явно не спешил выполнять указ, словно сама мысль о движении могла ускорить неизбежное.       — Кто ты такой? — рыкнул что есть мочи.       Аланор ощутил, как внутри вспыхивает гнев, но куда сильнее его сдавливало иное — панический, почти физический страх не успеть. Почему чародей не рассказал ему подробнее, что именно здесь происходит, почему не подготовил, не предупредил, не дал ни малейшей опоры? Мысль оборвалась сама собой, стоило ей оформиться: потому что никто его и не спросил, а расскажи он такое сам, то вызвало бы проблемы.       — Неважно! Дай мне руку!       В следующий миг они оба, словно по молчаливому согласию, с ужасом посмотрели вниз. Из глубины начинали подниматься плиты пола, медленно, мучительно неторопливо, так, что рассчитывать на них было бессмысленно. Аланор видел чужое смятение, резкие, лишённые порядка движения, в которых не было ни плана, ни веры.       — Ты тоже чертова нечисть!       Точно. Орион же наверняка до смерти боится его взгляда, того, что он не может убрать, пока ему требуется использовать силу демона.       — Все тут только и пытаетесь меня убить! Нет уж, я останусь здесь, пока все не закончится!       — Почему ты всегда такой упрямый? У тебя не хватит сил.       — Хватит!       — Нет!       — Да!       Как же он сейчас раздражал — и вместе с тем омрачал хрупкое, почти запретное счастье их встречи после столь долгой разлуки. Аланор судорожно искал выход: что он должен сделать, как заставить его довериться, как пробиться сквозь этот страх, не разрушив окончательно? И вдруг мысль вспыхнула сама собой, резкая и отчётливая. Если Орион лишь недавно в этом мире, значит, он ещё слишком многого не знает... Как его звали? Как звали того ребёнка, в чьё тело была заключена часть его души?       Марк. Тогда его звали Марк.       — Дай мне свою чертову руку, Марк!       И это сработало. Чародей резко обернул голову на своего спасителя и почти механически, не раздумывая, протянул руку, позволяя себя схватить. Аланор крепко ухватился за неё и одним рывком вытащил парня наверх, сам не ожидая, что тот покажется ему таким лёгким, почти невесомым.       — Там такие ходы, что я боялся опоздать, — сорвалось у него автоматически. Страх, напитавший тело до дрожи, вытеснил все заготовленные намерения, и он напрочь забыл, что собирался скрываться от лишних вопросов.       — Кто ты? — раздалось из уст чародея.       Неужели он и вправду думает, что Аланор так просто ответит на это? Разумеется, нет.       Но ситуация резко изменилась, когда вырвавшаяся из темницы птица взвыла от ярости, и из её пасти ринулись потоки бушующего ветра, срывая всё на своём пути. Ткань зашумела, рванулась, и капюшон вместе с накидкой, скрывавшие лицо принца, были сорваны прочь, обнажая перед чародеем его истинный облик.       У него не было ни мгновения на объяснения, и Аланор просто скользнул ладонью по чужой талии, прижимая к себе хрупкое, удивительно нежное тело чародея одной рукой, тогда как другую вновь поднял в воздух, направляя в сторону птицы. С первого раза угрозы в его лице она, видимо, не восприняла всерьёз, и потому ему пришлось напомнить о себе ещё раз, уже без намёка на сдержанность. С ладони сорвались сгустки тьмы — теперь они не удерживали, а нападали, плотные и настойчивые, преследуя врага и причиняя ему мучительную боль в тесном пространстве храма, где некуда было уклониться.       И всё же кое-что мешало принцу сосредоточиться на бою.       — Не пялься на меня так, — рыкнул он с раздражением, не отрывая взгляда от цели. Он не видел его долгие годы и теперь никак не мог утихомирить сердце, рвущееся наружу, будто впервые осознавшее собственное существование. Особенно когда его столь пристально осматривали.       Остыл он, как же. Он так долго обманывал себя мыслью, что внутри него осталась лишь вина, тяжёлая и бесконечная, но сейчас тело предательски отзывалось на каждое прикосновение, на близость, от которой его переполняла встревоженная, почти болезненная радость. Он с трудом сдерживал эмоции, опасаясь, что напряжение выльется во что-нибудь унижающее его честь и достоинство.       Птица взмыла вверх и, развернувшись прямо под куполом, вновь ринулась вниз, рассекая воздух пронзительным криком. Звук оказался настолько оглушительным, что Орион в его руках невольно поёжился, а Аланор лишь крепче удержал его, оставаясь сосредоточенным на единственном враге. Он не имел права опозориться теперь — не сейчас, когда вернулся спустя столько времени. Он развернулся так, чтобы спина Ориона оказалась обращена к птице, но вовсе не для того, чтобы использовать его как живой щит, а чтобы тот не видел того, что должно было последовать.       Тёмные нити наконец настигли демоническую тварь и впились в её тело, просачиваясь внутрь, проникая в органы и саму суть. Птица закричала от боли, пронзающей её изнутри, и Аланор лишь усилил напор, впуская ещё больше собственной силы, пока её тело не начало разрываться, не выдерживая давления, и с резким, глухим хлопком нечисть не рассыпалась в пыль.       Он стоял, тяжело дыша, всё ещё ощущая в себе отголоски ярости, и вместе с тем осознавал нечто новое и неожиданное: это был первый раз, когда он сумел проявить себя по делу при том, кто ему нравится. Чувство гордости, чистое и почти забытое, оказалось невыносимо приятным. После того как он сам в своих мыслях стёр в порошок все прошлые заслуги и поводы для самоуважения, это было первое мгновение, когда он вновь почувствовал себя живым.       Он посмотрел на Ориона и, заглянув в глаза, вновь наполненные золотом, уже не мог удерживать в себе ненависть. В памяти вдруг всплыло, как красиво это лицо, и как много значило оно когда-то.       — Кто ты? Ты не можешь быть Аланором! — уверенно сорвалось с чужих губ.       — Но это я, — безнадёжно сдался Алан. Он так хотел, чтобы человек в его руках обрадовался этой встрече, так хотел сказать ему слишком многое, коснуться его волос, коснуться губ, вдохнуть глубже знакомый аромат, от которого сжималось внутри.       — Тогда что с тобой стало? И откуда...       Мужчина в его руках был растерян. Увиденное никак не складывалось в цельную картину, словно разум отказывался принимать происходящее, цепляясь за привычные объяснения, которые больше не работали.       — И откуда ты знаешь мое имя?       — Я многое о тебе знаю.       И всё же он не сумел удержаться. Позволил себе осторожно коснуться взъерошенных чужих волос, убрать их с лица, заправляя за уши, и задержать ладонь на макушке — жест почти невесомый, но наполненный тем, что копилось в нём долгие годы. Как же он скучал. Как же ждал этого мгновения. Как вообще смог растратить столько лет своей жизни, оставаясь так далеко, так непростительно далеко. В памяти вдруг всплыл вкус чужих губ, отклик сердца рядом с ним, тот самый трепет, от которого когда-то перехватывало дыхание, и вот теперь он снова клокотал где-то глубоко внутри, не оставляя ни шанса на самообман.       Кажется, его любовь не только не угасла — пропитанная временем, она возросла в разы, став тяжелее, глубже и опаснее.       — И это тебя не пугает?       Засмотревшийся на чужое лицо Аланор на мгновение и впрямь забыл, о чём они говорят.       — То, что у тебя два имени? — уточнил он и, получив ответ одним лишь взглядом, продолжил: — Совсем нет. Но тот я, что ждёт тебя в таверне, не должен об этом знать... пока что...       «Потому что если ты скажешь мне всё сейчас, я просто взбешусь, не поверю тебе, высмею, заставлю унизить тебя за такую ложь... этот глупый я в таверне слишком необразован, чтобы услышать тебя, мой Орион».       — Всему свое время.       Он ясно понимал: если будет смотреть на него ещё хоть мгновение дольше, то сорвётся и сделает нечто непоправимое. Потому он заставил себя отойти в сторону и оглядеться, возвращая внимание к окружающему миру. Это и правда был Храм Солнца. Ему не показалось. В потолке, среди рядов изображений, рассказывающих историю госпожи Солнца, он заметил место разлома в крыше — то самое, где в решающий миг прогремел взрыв. Внутри всё отличалось от того, что он помнил по иллюзии, и всё же иллюзию воссоздавали по передающимся из уст в уста описаниям, а потому мало кто мог представить, что реальное строение действительно погребено так глубоко под землёй.       — Что здесь произошло? — он всё же не мог отделаться от мысли, что старикан отправил его сюда не просто так. Тот сказал, что именно здесь он сможет найти ответ.       — Я пытался изгнать эту нечисть, но я...       — «Не слишком хороший чародей», — усмехнулся Аланор, не выдержав. Ох, этот Орион ещё не представляет, насколько могущественным чародеем он является. — Однако, что в итоге случилось?       — Нечисть не исчезла, а скорее воскресла.       Воскресла...       Неужели именно это и хотел показать ему проклятый старикашка? То, на что способен Храм Солнца, то, какие неведомые и опасные вещи он может сотворить? Обернувшись, Аланор увидел в глазах здешнего Ориона явную растерянность — тот и сам, похоже, до конца не осознавал смысл собственных слов.       — Да, я тоже удивлен, — добавил он, глядя в глаза Аланору. — Я уверен, что птица была мертва. Кстати, куда она подевалась?       Лишь теперь он, похоже, задался этим вопросом и огляделся по сторонам, словно надеясь обнаружить следы исчезнувшей угрозы. Но какое до этого было дело сейчас?       — Разве это сейчас важно?       Не дожидаясь ответа, Аланор метнулся к спуску и быстро побежал вниз, не позволяя себе ни секунды сомнений.       — Осторожно!       Стоило его ноге коснуться каменного пола, как он сразу ощутил это — будто древнее пространство очнулось от долгого сна. Вся стража вокруг подала признаки жизни, и холод прошёлся по спине. Аланор лишь обернулся на вскрик и, встретив в чужих глазах искреннее беспокойство за себя, вновь почувствовал то самое тепло, болезненно сжимающее сердце.       «Какой же он... милый», — пронеслось в голове у давнего затворника.       Разведя руки в стороны, Аланор призвал десяток перьев, переполненных его тьмой, и те, возникнув перед каменными изваяниями, заставили их замереть, остановиться на одном месте, будто сами камни вновь вспомнили о неподвижности. Этому научил его Шаир'ха; без этих знаний столь мощные чары вряд ли дались бы ему так легко. Теперь же он мог усмирить стражу без лишней суеты и тревоги.       Сам он спустился ниже и подошёл к центру храма, опускаясь ближе к полу и всматриваясь в причудливые узоры. Эти рукописи были ему незнакомы, но в них угадывалось нечто большее — сложные, совершенные символы, словно рунная письменность, доведённая до совершенства. Прикоснувшись к надписям, он сразу понял: сам он не может воззвать к их силе. И это означало лишь одно — причина крылась в соприкосновении самого Ориона с этим местом.       Он ощутил, как кто-то приблизился к одному из его перьев, и, не оборачиваясь, негромко предостерёг:       — Лучше не пытайся, — осёк он попытку чародея коснуться демонического пера.       Но мысли его уже были заняты другим.       — Теперь я понимаю, что всё и правда предначертано, — произнёс он с усмешкой, вспоминая слова древнего. — Спасибо, Орион.       — А... стража... Они...       Аланор выпрямился и посмотрел на чародея, который ещё не осознавал, насколько тот сейчас спокоен.       — Они не побеспокоят тебя, — уверенно добавил он.       — Как ты?..       — У каждого есть свои секреты.       — Но ты же знаешь мои! — вскрикнул тот с возмущением.       — Мои ты тоже узнаешь, просто позже, когда придёт время.       Ведь всё должно идти своим чередом.       — Пойдем, я выведу нас отсюда.       Он и сам заметил, с какой лёгкостью произнёс это, протягивая Ориону руку, словно это было самым естественным жестом в мире. В ответ по его ладони лишь хлопнули, а затем буркнули, с упрямым раздражением:       — Сам дойду.       Алан не смог сдержать лёгкой улыбки: в том, как от него отвели взгляд, угадывалось внутреннее смущение, почти неосознанное, но оттого особенно заметное. Ему хотелось верить, что причина кроется именно там, где он боялся и жаждал её найти, — в сердце этого человека, где, возможно, зарождалась мысль о симпатии к такому, как он. Он больше не настаивал, позволив расстоянию сохраниться, и лишь наблюдал со стороны, не вмешиваясь, не разрушая хрупкий момент.       — Значит, это ты спас меня в доме бургомистра? — раздалось с удивлением.       — Я знал, что когда ты окажешься там, тебе понадобится помощь.       Как же это было чертовски стыдно. Зачем он напомнил ему об этом снова, зачем вытащил наружу столь беспочётный побег? Почему не позволил этому дню раствориться в памяти, исчезнуть, как исчезают кошмары? Аланора передёрнуло изнутри от одного лишь воспоминания о том, как всё выглядело тогда со стороны. Ах, если бы у него выпал ещё один шанс — он без колебаний разорвал бы Гутиза Пиона на тысячи мелких кусочков прямо на глазах Ориона, чтобы тот навсегда запомнил, насколько безопасно может быть рядом с ним.       — Идём, он выведет нас, — кивнул Аланор в сторону ворона.       Едва слова сорвались с его губ, как птица сделала короткий пируэт и нырнула в арку тоннеля, скрываясь в темноте. В этот раз Аланор не стал протягивать ладонь в ожидании согласия — он просто прошёл мимо чародея и, не спрашивая, ухватил его за руку, потянув за собой. От этого простого прикосновения сердце едва не вырвалось из груди, но, к счастью, они почти сразу оказались в тёмных коридорах, и пылающие щёки скрылись во мраке, недоступные чужому взгляду.       Лишь выбравшись наружу, Аланор разжал его руку, позволив тишине на мгновение повиснуть между ними.       — На этом наши пути расходятся, — добавил он, уже зная, что впереди у него есть иное, куда более важное дело.       — Но куда ты?       Орион посмотрел в сторону таверны таким взглядом, словно подбирал слова, чтобы позвать этого странного гостя пойти с ним, словно не до конца осмеливался признаться даже самому себе в этом желании.       — Мои дела с этим храмом ещё не закончены. Я должен довести всё до конца.       — Значит ли, что это всё ещё опасное место?       — Нет.       — Но что тогда тебе там нужно сделать? Разве не лучше будет оповестить всех о том, что под землёй расположено нечто подобное, и тогда король...       Слушая эту непрерывную речь, Аланор смотрел лишь на его губы, на то, как они движутся, как дрожат на некоторых словах, как легко отвлекают от сути. Но стоило прозвучать упоминанию об отце, как он чуть сильнее сжал зубы, подавляя раздражение.       — Король сможет прислать сюда каких-то ещё паладинов, способных разобраться...       Наивный чародей всё ещё мог представить себе такой исход, всё ещё верил в простые решения, и это было почти больно. Вместо ответа Аланор вдруг заметил отсутствие на его шее того самого — важного, решающего, того, что и позволило им здесь встретиться. В растерянности он резко опустил руки и начал проверять чужие карманы, действуя быстрее, чем успел осмыслить собственный порыв.       — Что ты делаешь?       Вопрос был логичным, но он ничуть не остановил Аланора. Не отвечая, он вытащил талисман с заключённым на нём контрактом с Шаир'ха и поспешно, почти суетливо надел его на чужую шею, словно боялся, что если замедлится хотя бы на мгновение, то уже не сможет этого сделать.       — Этот артефакт подарила тебе мать. Не потеряй его.       — Но я же не...       — Орион, — тихо позвал он, уже делая шаг назад, будто отрывая себя силой. — Не рассказывай никому о том, что случилось здесь, — сначала произнёс он твёрдо, но тут же осёкся, внезапно осознав, что сам загоняет себя в ловушку. Он всё ещё не знал, как правильнее поступить, и потому торопливо добавил: — Хотя нет, расскажи мне обо всём, во всех красках! Даже если я назову тебя поехавшим, всё равно расскажи мне всё. Хорошо?       И, не дожидаясь ответа, он исчез в лесу.       Сначала разобрался с гуляющем по округе бесом-плутом, позволявшего себе воровать кур у здешних держателей таверны, затем — не задерживаясь, будто боялся остановиться, — ушёл дальше, туда, где совсем недавно разминулся с древним божеством. Казалось, если он не сбежит прямо сейчас, его сердце сделает что-то неправильное, что-то необратимое. Ему отчаянно хотелось остаться рядом, и вместе с тем он слишком хорошо понимал: его Орион — не этот. Его Орион ждёт его в другом месте, в другом времени, в иной точке судьбы.       Он нёсся среди деревьев, не зная, где ему теперь скрыться, когда вдалеке вдруг проступил знакомый образ Шаирха. Древний стоял, глядя на полную луну, погружённый в собственные мысли, такие же древние и тяжёлые, как сама ночь.       Аланор подошёл ближе и выдохнул, словно только сейчас позволил себе остановиться.       — Нашёл ответ?       — Да. Храм Солнца подчиняется её силе, которая в нём?       — Мгм, — кивнул древний. — Хорошо.       — Давай... вернёмся.       — Я уж думал, этот счастливый миг никогда не настанет.       И снова над миром распахнулись крылья великого Шаир'ха. И снова, миновав реку времени, они спустились в давно забытое место. Почувствовав силу ночи, вдохнув прохладный, насыщенный воздух, Аланор ступил на землю и вдруг заметил кролика, застывшего на месте. В памяти всплыло воспоминание о том, как древний однажды пытался скормить его ему, и это вызвало невольную улыбку.       — Я вернулся, — прошептал он.       Однако войти внутрь оказалось страшно. Он слишком хорошо знал, что встретит там. И всё же не мог не сделать этого. Он лишь остановился у входа, позволив сомнению задержать его на пороге.       Позади раздался голос, подобный грому. Облачённый в облик дракона, древний заговорил:       — Просто отведи его туда. Думаю, сила Солнца достаточно велика, чтобы противиться любым запретам. На этом мне пора.       В голосе Шаир'ха слышалось облегчение, почти незаметное, но настоящее. Аланор обернулся и увидел, как дракон, склонив голову, смотрит прямо ему в глаза.       — Спасибо, — произнёс он и вместе с этой благодарностью ударил себя в район сердца, прижимая ладонь, после чего склонился в глубоком поклоне. — Я благодарен тебе, древний, за все эти годы, что ты подарил мне.       Шаир'ха замер, внимательно глядя на своего нерадивого недоученика. Казалось, он хотел сказать многое — слишком многое, и все эти слова, тяжёлые и несказанные, вихрем кружили в его голове, сталкивались, рвались наружу, но в итоге он лишь громко выдохнул, выпуская из груди клуб воздуха, и произнёс всего одно:       — На этом мне пора уходить.       Его крылья расправились здесь в последний раз, прежде чем могучее существо покинуло эти земли, и вместе с этим движением мир словно сделал вдох и выдох одновременно. Пушистый белый кролик, до того застывший неподвижно, вновь продолжил свой путь, будто ничего и не происходило.       Теперь Аланор точно знал, как должен действовать.       Влетев в пещеру, он сразу оказался рядом с телом Ориона. Всё ещё едва тёплое, без единого признака жизни, оно лежало ровно на том же месте, где его и оставили; даже вода на одежде не успела высохнуть. Аланор осторожно опустился на колени и вновь посмотрел в его лицо. Совсем недавно он видел этого человека живым, взволнованным, полным дыхания и движения — и теперь реальность безжалостно напомнила о себе.       Ему хотелось коснуться, рассказать всё, что он узнал, что понял, что чувствует; хотелось прижаться губами, передать хоть крупицу собственного тепла. Но та взрослая, выстраданная часть его существа заставила отбросить всё это, заглушить желание долгожданной близости. Вместо этого он снял с себя накидку, аккуратно обернул в неё чужое тело и поднял его на руки.       Сначала он решит эту проблему. А уже потом — подумает о чувствах.       Он вышел наружу с телом на руках и отыскал собственную лошадь. Взобравшись в седло, он вдруг осознал, что не держал поводья уже много лет, но это почти не пугало. Усадив тело юноши за своей спиной, он прислонил его к себе, обвязал подол своей же накидки вокруг талии, крепя к себе чужое тело, и, придерживая его одной рукой, вскрикнул:       — Но!       Лошадь рванула с места.       Теперь его целью было как можно быстрее добраться до таверны, хотя он прекрасно понимал, что сделать это быстро почти невозможно. Мчась сквозь лес, он уже просчитывал путь: сколько сможет проехать верхом, где придётся спешиться и бежать самому, где использовать короткое перемещение, сколько ещё выдержат ноги, и повезёт ли ему встретить по дороге попутчиков или лошадей.       Из этого лихорадочного потока мыслей его вырвал крик из чащи:       — Стой! Подожди!       Звонкий, подростковый голос, давно затерявшийся в памяти, выбил его из колеи. Аланор обернулся и потянул поводья, вынуждая лошадь замедлить ход.       Послышался глухой хлопок, и под копытами прокатилась лёгкая волна, всколыхнувшая землю.       — Я не отпущу тебя! Слышишь!       — Господин паладин! Господин паладин! — следом раздался скромный, тихий, едва различимый всплеск.       В этом сумбуре Аланор вдруг понял: первый голос принадлежал Саймону, а второй — Элиону. По хлопкам, дрожи земли и общей неразберихе он догадался, что те отчаянно пытаются отобрать артефакт у Волка.       Тогда он натянул поводья, резко развернул лошадь в сторону чужих голосов и рванул туда. Стоило среди листвы показаться знакомым фигурам, как в сердце человека, выпавшего из этой реальности почти на пять зим, всё судорожно затрепетало, будто оно и не забыло ни одного имени, ни одного лица. Он наконец снова видел этих людей, и яркость встречи после столь долгой разлуки могла бы ослепить, если бы не одно — сейчас у него просто не было времени на подобные чувства.       Перед ним развернулась ясная, почти жестокая картина: утомлённый чужими отчаянными попытками остановить процессию, Волк держал лошадь крепко за поводья. Мешок с артефактом был перекинут за спину, а во второй руке он с безупречной уверенностью сжимал обнажённый меч. Юный чародей всем телом загораживал ему путь и, с лбом, мокрым от усталости, продолжал чертить что-то в воздухе, не позволяя себе отступить ни на шаг.       — Господин Паладин! Прошу! Одумайтесь! Вернитесь обратно! — кричал он что есть мочи, и, вложив остатки силы в руну, заставил ее вспыхнуть светом, после чего крошечный ошмёток огня жалко рухнул к его ногам. Отчаяние, с которым на это смотрел Саймон, было сравнимо лишь с видом рушащегося города: из его больших, ещё слишком юных глаз тут же хлынули слёзы, и стало очевидно, что этот последний рывок был пределом его возможностей. За весь путь сюда он истратил всё, до последней капли. Элион сразу подбежал ближе и подхватил друга за плечи, не давая ему рухнуть.       — Прочь с моего пути, — грубо отозвался воин. — Я дарую вам свободу, можете уходить.       Волк явно обладал внушительным запасом терпения, потому что даже сейчас не позволил себе лишних эмоций; лишь тяжёлый выдох выдал облегчение от осознания того, что бессмысленная борьба с этим мальчишкой наконец подошла к концу.       Казалось, теперь, когда путь был свободен, паладин подошёл к лошади и уже собирался вновь взобраться в седло, как сзади послышался стремительный топот копыт. Догадываясь, кто это мог быть, мужчина лишь ускорил движения, но едва он успел опустить ногу в стремя, как по лесу пронёсся крик:       — Бернард!       Ничто в этом мире не могло заставить генерала застыть в изумлении так, как звук собственного имени. Его рука, сжимавшая рукоять меча, непроизвольно напряглась сильнее.       — Бернард, я приказываю тебе остановиться! — рыком раздалось у него за спиной.       Аланор настиг их под ошеломлёнными взглядами двух подростков. Он быстро спешился и стащил бездыханное тело чародея на землю, осторожно укладывая его так, словно всё ещё мог причинить ему боль неосторожным движением. В этот миг все вокруг замерли. Все трое, ещё мгновение назад сражавшиеся на этом клочке земли, обернули взгляды к незваным гостям, и если вид Ориона пугал, то появление наследного принца заставило всех невольно приоткрыть рты от изумления.       И именно это оказалось ему на руку.       Он тут же метнул строгий взгляд на подростков.       — Позаботьтесь о нем и лошади, — приказным тоном произнёс принц, после чего шагнул ближе к паладину.       Генерал был явно поражён и слегка растерян видом наследного принца. Его лицо, почти не изменившееся со временем, невозможно было спутать с другим, но телосложение, волосы, одежда и даже взгляд теперь принадлежали совсем иному человеку. Привыкший разбираться в людях так же хорошо, как в битвах, воин отступил на шаг от лошади и впервые посмотрел на Его Высочество с неподдельной серьёзностью.       — Я приказываю тебе остановиться, — медленней и сквозь сжатые зубы бросил Аланор.       — Я не подчиняюсь Вашим приказам, Ваше Высочество, — спокойно произнёс паладин.       Аланор не сводил взгляда с Бернарда. Краем глаза он заметил, как мальчишки обошли их по широкой дуге, стараясь не вмешиваться и в то же время не упуская ни единого движения, наблюдая за наследным принцем почти с благоговейным трепетом. Саймона и вовсе не удивили его перемены: в своих былых видениях он уже видел, что Его Высочество стал другим, просто тогда не мог понять — как именно и что должно было случиться, чтобы привести его к этому. Он и представить не мог, что всё это может произойти в одно-единственное мгновение.       Аланор сделал ещё несколько шагов в сторону Бернарда, и тот, уловив что-то в этом движении, отпустил поводья. Лёгкий хлопок по загривку — и привыкшая лошадь восприняла его как безмолвную просьбу отойти и укрыться, тут же послушно исполнив её.       — Я не хочу с вами драться, — осторожно предупредил Волк.       В этих словах не было ни слабости, ни уступки; напротив, они ясно давали понять, что просто так сдаться он не может и, если придется, будет сражаться до конца.       — А придётся, — хмыкнул Аланор и обнажил свой меч.       От опытного паладина не ускользнуло, что клинок был выкован вовсе не в королевской кузнице. Это был обычный меч, такой, какие рядово выдавались солдатам, и состояние рукояти ясно говорило о том, что ему доводилось бывать в боях. Совсем не тот меч, что был при наследном принце в их последнюю встречу.       Волк не ответил. Он лишь внимательнее вглядывался в стоящего перед ним человека, ощущая, как изменилась его аура — непривычная и опасная.       — Сейчас мы сразимся с тобой, — рыкнул громче Аланор, взвинчиваясь от того, что этот человек даже не удостаивает его ответом. — И если ты выиграешь, то мы отпустим тебя с этим артефактом ко двору... Нет, даже не так, я отправлюсь смиренно туда с тобой, — усмехнувшись, проговорил принц.       Взгляд паладина тут же изменился. Такой простой путь его вполне устраивал. И хотя он видел, что наследный принц выглядит странно, почти чуждо, он всё ещё был уверен в собственных силах. Но Аланор продолжил:       — Однако, если я выиграю, — с насмешливым раздражением процедил принц. — Ты преклонишь передо мной колени, поклянёшься в верности и отречёшься от имени «Волк»!       Волк по-прежнему не произносил лишних слов. Он всё ещё пытался понять, кто именно стоит перед ним, но уже начинал осознавать: с наследным принцем что-то глубоко не так, и эта битва не будет похожа ни на одну из прежних.       — Я не буду использовать тьму, только меч и собственное тело. Кто первый проронит кровь — проиграл.       Едва последние слова сорвались с губ Аланора, он ринулся вперёд, не оставляя Бернарду ни мгновения на раздумья. Даже если тот и помышлял отказаться, стоило им обменяться первыми ударами — и честь уже не позволила бы ему отступить и не исполнить условия в случае поражения.       Клинки встретились с глухим, тяжёлым металлическим звоном.       Уже после первых обменов ударами не осталось сомнений, что эта битва окажется куда сложнее, чем могла показаться на первый взгляд. Здесь больше не было неопытного принца, едва умеющего удерживать меч в руках: ни один из них не бил наугад, ни один не тратил силы впустую, каждый удар был выверен, каждый шаг имел значение, и сама схватка быстро обрела суровую, почти безмолвную строгость.       Паладин принял первый натиск, отступив ровно настолько, чтобы не потерять равновесие, и тут же ответил серией коротких, резких выпадов, вынуждая Аланора сместиться в сторону и изменить стойку. Их мечи скользили друг по другу, проверяя защиту, словно пальцы, ощупывающие слабые места. Аланор двигался иначе, чем прежде, и Волк чувствовал это всем телом: принц не бросался в атаку слепо, он читал ритм боя, подстраивался, ломал привычный темп, заставляя противника реагировать, а не вести. Его стиль стал напоминать манеру воина, прошедшего множество битв, а удары обрели тяжесть, сродни падению огромного валуна.       Бернард попытался навязать свою манеру, сместив вес и резко сократив дистанцию, рассчитывая на силовой удар, способный выбить клинок из рук, но Аланор встретил его уступкой, позволив мечу паладина пройти в опасной близости, чтобы в следующий миг провернуть запястье и соскользнуть лезвием вдоль гарды, оставляя на металле тонкий, режущий слух визг. Это было предупреждение, и Волк нахмурился, окончательно понимая, что перед ним стоит уже не тот человек, которого он знал прежде.       Они закружили друг вокруг друга, поднимая пыль и сминая траву, и каждый шаг был наполнен напряжением, потому что ошибка здесь означала не просто пропущенный удар, а кровь, а значит — немедленный конец поединка. Саймон и Элион, охранявшие покой тела чародея, не могли оторвать взгляда от происходящего: тот, кого они знали как наследного принца, в одно мгновение предстал опытным воином. Но самому Волку некогда было страшиться — он действовал хладнокровно, экономя движения, полагаясь на опыт сотен сражений, и всё же Аланор отвечал ему не меньшей выдержкой. В его атаках не было ярости; его меч словно пропитался сосредоточенной, почти безжалостной решимостью.       В один из моментов Бернард попытался поймать его на смене стойки, резко уйдя под левую руку и целя в открытую зону, но Аланор успел довернуть корпус, приняв удар на плоскость клинка, и тут же ответил снизу, вынуждая паладина отскочить, чтобы не подставить бедро. Воздух между ними дрожал от напряжения, дыхание стало тяжелее, но ни один из них не позволял себе сбиться, потому что оба знали цену промедления.       На самом деле это были не просто удары. Глядя в чужие глаза, Аланор намеревался отсечь всё то прошлое, что сделало Бернарда другим человеком. Его брат был отвратительной, преданной и не мыслящей шавкой короля, но сколько бы Аланор ни размышлял об этом за последние годы, он знал: сам Бернард не такой. Этот человек чести возненавидит себя до конца своих дней, если сейчас победит, если продолжит идти этим путём. Именно поэтому Аланор не мог проиграть. Он должен был вырвать этого человека из слепоты, отрезвить, вернуть в реальность и заставить снова посмотреть на мир собственными глазами.       Секунды тянулись, удары становились реже, но куда опаснее, и теперь каждый из них уже не столько сражался, сколько ждал — ждал того мгновения, когда противник допустит хоть малейшую оплошность. И именно тогда Аланор изменил темп, внезапно ускорившись не за счёт силы, а за счёт ритма, сокращая паузы между ударами, вынуждая Бернарда шаг за шагом отступать, отвечая защитой вместо атаки.       Волк попытался переломить ход боя, рискнув и вложившись в резкий выпад всем телом, и на одно короткое мгновение это сработало: Аланор был вынужден отвести клинок в сторону, и расстояние между ними сократилось до опасной, почти интимной близости. Но именно этого он и ждал. В следующий миг его меч развернулся по короткой, почти незаметной дуге, и лезвие скользнуло по щеке Бернарда, оставляя тонкую линию, мгновенно налившуюся алым.       Капля крови скользнула по лезвию.       Аланор отступил на шаг, не продолжая атаку.       — Ты проиграл, — произнёс он негромко, но так уверенно, что слова не могли не быть услышаны.       Волк лишь коснулся щеки, ощущая влагу, после чего опустил взгляд на пальцы, покрасневшие от крови. И вместо злобы или ярости Аланор увидел иное — едва заметно приподнятый уголок чужих губ. Оковы Волка были сброшены. И вместе с тем, как будто в воздухе прозвучал их иллюзорный лязг, Бернард медленно опустился на одно колено и склонил голову. Он не мог больше не признать чужую силу, и пусть её природа оставалась ему непонятной, в бою он ясно прочувствовал: перед ним стоял не только наследный принц Аланор, но и тот, кому можно вверить себя.       Склонив голову, он покорно произнёс:       — Ваше Величество.       И это обращение стало символом признания.       Услышав эти слова, Аланор убрал меч в ножны и, скрестив руки на груди, громко произнёс:       — Отныне ты больше не можешь называть себя Волком. Этот отвратительный человек совершенно недостоин того, чтобы ты носил его имя!       Тело Бернарда едва заметно содрогнулось от услышанного, но он не посмел поднять головы, чтобы задать тревожившие его вопросы.       — Отныне ты подчиняешься только мне, — рыкнул Алан с раздражением в последний раз, и почти сразу его голос смягчился. Увидев беспрекословную покорность, он наконец позволил себе спокойно выдохнуть. Подойдя ближе, он опустился перед паладином и положил ладонь ему на плечо. — Нам позже нужно будет много о чём поговорить, но сейчас мне нужна твоя помощь.       — Я слушаю ваш приказ, — коротко произнёс паладин.       — Я не вернусь с тобой во дворец, — произнёс принц. — Я заберу Саймона, и мы отправимся в Храм Солнца. Ты же должен будешь вернуться с Элионом, после чего отчитайся перед моим отцом...       Этот приказ явно вызвал удивление, но паладин не смел поднять головы, словно стоял перед самим Королём. Аланор, заметив это, выдохнул и распрямился, позволяя напряжению немного спасть.       — Мне не нужна твоя преданность, такая, как та, с которой ты служил моему отцу, — хмыкнул он. — Мне нужен верный друг и соратник.       Волк воспринял это как дозволение подняться и выпрямился во весь рост.       — Делай всё как должен. Отдай отцу этот артефакт.       — Ваше Высочество! — возмущённо раздалось со стороны Саймона. — Но мой брат...       — С этим я разберусь, — Аланор метнул в сторону юного чародея строгий взгляд.       Саймон до конца не понимал, что происходит, и потому теперь не смел вымолвить ни слова. В облике наследного принца было нечто пугающее, давящее, и это играло Аланору на руку: болтливость Саймона сейчас была неуместна, куда важнее было то, что он собирался сказать Бернарду.       — Когда будешь при дворе, найди верных людей, которые пойдут за тобой среди прочей стражи. Договорись с ними ждать твоего сигнала, но пока пусть остаются там. Ты же сможешь найти таких?       — Да, многие из них последуют за тем, за кем последую я, — покорно произнёс Бернард.       — Моя сестра уже вернётся к тому времени, как ты настигнешь двора. Скажи ей от моего лица, чтобы она взяла свою печать и покинула дворец как можно быстрее и незаметнее, пусть соберёт всё необходимое.       — Мне нужно вывести её?       — Ей не составит труда справиться самой. Договоритесь о встрече уже в городе.       — Понял. Но зачем это всё...       — Мой отец собирается сотворить нечто ужасное, и нам нужно его остановить. Ворон, которого я отправил с Мирабель, вернётся вместе с ней и останется следить за Королём. Так я смогу узнать, какую дату укажет артефакт.       Хотя наследный принц произносил всё уверенно и почти без колебаний, немногие могли до конца понять, о чём именно он говорит. Он слишком долго жил в почти полном уединении, слишком привык рассуждать вслух, не ожидая ни вопросов, ни согласия — ведь маленький Орион никогда их не давал.       Со стороны раздался слабый голос Элиона:       — А я, Ваше Высочество?       — Тебе следует вернуться к родителям, однако дворец вскоре может стать небезопасным. Если ты уверен в них, можешь попытаться вывести их под благовидным предлогом. Однако важно, чтобы все эти указы не дошли до моего отца.       — Что мне сказать на ваш счет?       — Скажи, почти как было: чародей схватил артефакт и пал, я отказался идти с тобой и остался там. В его указе нет противоречий в том, чтобы не довести меня обратно. Думаю, ему будет не до меня в ближайшее время.       Произнося это, Аланор уже подошёл ближе к телу Ориона и, осторожно подхватив его за плечи и под коленями, поднял на руки. Ему не нравилось, что тот лежал на холодной земле посреди ночи, словно брошенный и забытый, и потому он тут же прижал его к себе так, чтобы безжизненная голова опустилась на его плечо, укрытая теплом чужого тела.       — Что мне делать после?       — Когда отцу станет не до тебя, скорее всего, он тебя отпустит. Тогда и встретишься с Мирабель и вместе отправитесь на Запад. Мы будем ожидать вас в Рудном Стане.       Бернард едва заметно нахмурился, но не стал задавать лишних вопросов. Он лишь перевёл взгляд на Элиона и кивнул в сторону лошади, безмолвно указывая, что пора уходить.       Элион робко посмотрел на наследного принца. Он всё ещё не знал, как реагировать на столь резкие перемены, и потому лишь послушно склонил голову и быстрым шагом направился за паладином.       — Элион, — позвал его Алан и обернулся. — Ты можешь пойти с ними один или с родителями. Мы будем рады тебя видеть тоже, однако нельзя, чтобы кто-то узнал о нашем разговоре.       Юный лекарь несколько раз кивнул, словно подтверждая не столько услышанное, сколько собственную решимость, и вскоре паладин уже подсадил его на лошадь. Следом поднялся и сам Бернард, коротко вскрикнув «но», и животное тронулось с места, унося их в темноту.       Теперь, когда на поляне остались лишь трое, Аланор обернулся и пристально посмотрел на Саймона, в этом взгляде не было ни угрозы, ни приказа — лишь внимательное ожидание.       — Ты выглядишь не таким удивленным, как другие.       — Я знал, что вы сильно поменяетесь, — заметил Саймон. — Просто не думал, что это будет так внезапно и быстро.       — Это было далеко не быстро, — выдохнул Аланор.       Рядом с Бернардом и Элионом он ощущал себя наследным принцем, привыкшим отдавать приказы и выстраивать события наперёд, но теперь, оставшись втроём, ему стало заметно легче, словно напряжение ослабло, и он вновь оказался в узком, почти семейном кругу.       — Нам нужно добраться до Таверны Медведя как можно быстрее, так что будем двигаться с минимальными остановками. Сейчас нужно вернуться за оставшимися лошадями, чтобы распределить нагрузку на них, — добавил он, крепче прижимая тело Ориона к себе. — Бери поводья и пошли обратно.       — Хорошо, — робко согласился Саймон, подхватывая поводья и осторожно потянув лошадь за собой. — Но что случилось в тайнике, когда мы ушли...       Его взгляд очертил спину возмужавшего наследного принца.       — Судя по вашему виду, что прошло много времени — это не метафора?       — Да, — коротко согласился тот. — Думаю, я прожил в это мгновение почти на пять зим больше вас всех.       — Пять? — удивлённо вскрикнул мальчишка. — В одно мгновенье?       — Около того, — бросил Аланор с почти смиренным спокойствием.       Его характер тоже не мог не измениться за это время: в нём ощущалось величественное, выстраданное равновесие, заметное даже рядом с Саймоном. В конце концов, этот мальчишка прожил с его Орионом долгие годы и стал ему названным братом, а значит, прежняя резкость была бы неуместна. Голос Аланора звучал ровно, без давления, но с внутренней тяжестью опыта.       — Думаю, теперь я старше твоего брата.       — Но... как...       — Было бы чему удивляться после всего, что мы увидели в дни нашего похода, — хмыкнул Аланор.       Ему не хотелось отвечать Саймону прямо, потому что это означало бы вновь пересказать всё, что он пережил за те годы. А меньше всего ему хотелось говорить о Вереске и несчастной старушке, отдавшей последние силы, чтобы сохранить ему жизнь и передать послание. Эти воспоминания уже поблёкли, размылись, и он не желал возвращаться к ним.       — Меньше вопросов, — добавил он, ставя невидимую границу.       Решив, что наследный принц просто не хочет говорить о том странном мгновении, Саймон не стал настаивать, а лишь изменил направление своих мыслей.       — Зачем нам в ту таверну и почему я должен идти с вами?       — А ты хочешь во дворец? — удивился принц, обернувшись через плечо. — Зря я не отправил тебя с ними?       — Нет... я бы не хотел туда...       — Потому что Орион не простит мне, если я отправлю тебя обратно, — спокойно продолжил Аланор. — Тем более что отец может нарушить обещание и не выпустить тебя вовсе. Ни к чему эти риски. Бернард справится сам.       — И почему вы теперь называете так Волка?       Аланор вновь посмотрел в сторону, на этот раз с лёгким недовольством.       — Разве он при тебе не отрёкся от этого имени? Теперь зови его Бернардом.       — Ох... — выдохнул мальчишка. — Так... почему в таверну?       — Разве ты не хочешь, чтобы я вернул твоего брата к жизни?       На горизонте показались ещё две лошади, и Аланор слегка ускорил шаг, намереваясь нагнать их как можно скорее.       — Просто доверься мне, — добавил он, не оборачиваясь, — и постарайся не раздражать меня всю дорогу болтовнёй, договорились?       Юному чародею оставалось лишь тяжело вздохнуть. Аланор же, наблюдая, как Саймон взбирается на одну из лошадей, невольно задержал взгляд на его движениях — на том, как уверенно и вместе с тем неловко тело подчиняется воле. В памяти всплыло сказанное старушкой о печати, запечатавшей его способности. Значит, со временем она либо истончилась, либо изначально была наложена не так, как задумывалось.       «Будет ли странно заставить его снять штаны?» — мелькнуло в голове, но мысль тут же оборвалась. Сейчас у него была куда более серьёзная забота.       Он аккуратно привязывал бездыханное тело Ориона к лошади, следя, чтобы тот не соскользнул во время движения. Было странное утешение в том, что смерть, пусть и выглядевшая окончательной, не была естественным исходом для тела и души: кожа всё ещё хранила едва уловимое тепло, мышцы не застыли полностью. Аланор не исключал, что это — след вмешательства Шаир'ха, что тело было удержано в одном-единственном мгновении, не позволяя ему окончательно окостенеть.       Дальше тянулся лишь долгий путь.       Несмотря на то что Саймон был не самым удобным спутником для Аланора, под эгидой общей цели они сработались удивительно слаженно. Оба понимали, что времени у них нет, и потому молчаливо продолжали путь, не растрачивая силы на лишние слова.       К моменту первого ночлега ночь уже окончательно вступила в свои права. Дорога оказалась длиннее, чем хотелось бы, но Аланор, подобно тому, как прежде поступал Бернард, выбирал самые безопасные тропы. Потому нечисть встречалась редко. Иногда вдалеке появлялись её тени — и тогда Саймон слышал лишь сдавленные вскрики и влажные, рвущие слух звуки. Его Высочество на это реагировал с пугающим спокойствием.       Однажды Саймону удалось увидеть, как крупный ворон впился когтями в мелкую нечисть и разорвал её так, что невозможно было определить, чем она была прежде.       После этого он долго, с немым ужасом, смотрел вслед принцу.       Теперь же он наблюдал, как Аланор сгребает в кучу сухие ветки и спокойно произносит:       — Посиди, поиграй с рунами. Одной вспышки хватит для огня.       Саймон кивнул и принялся выводить руны, приходящие в голову. В его случае не имело смысла выбирать — каждая из них давала случайный эффект. Те, что таили в себе огонь, небрежно сходили с его пальцев, но взгляд снова и снова возвращался к наследному принцу.       Аланор снял тело Ориона, перенёс его ближе к ручью и, достав из-за пазухи лоскут ткани, тщательно смочил его водой. Он бережно протёр лицо, руки, шею, все открытые участки кожи, после чего, склонив голову, что-то тихо сказал, поднимая тело вновь.       Саймон, наблюдая за этим странным и тревожно-нежным действием, не заметил, как с его пальца сорвался язычок огня. Он ойкнул, едва не обжёгшийся, и поспешно отвёл руку.       Не обратив на это особого внимания, он лишь сообщил, что огонь наконец есть, и снова украдкой продолжил наблюдать за старшим. Вскоре рядом с ними опустилась крупная птица, уронив на землю тушу кролика. Саймон осторожно подался вперёд, полагая, что теперь это его забота и ему придётся что-то сделать с телом, однако его остановил спокойный, ровный голос принца:       — Позаботься о брате.       С этими словами Аланор подошёл к туше и обнажил меч.       Без тени брезгливости он вспорол кролику брюхо и принялся свежевать его, и Саймон, глядя на это, не мог поверить собственным глазам. Что же произошло в том мгновении — и правда ли оно было столь долгим, что сумело так глубоко перекроить его? В видениях он видел, что наследный принц изменился внешне, стал спокойнее, но сейчас перед ним стоял словно совсем иной человек. Человек, который вызывал в юношеском сердце не страх, а почти благоговейное восхищение.       Глубокой ночью они дежурили по очереди, позволяя друг другу отдыхать. Нечисть, кружившая вокруг, уже явно была осведомлена об опасных птицах, идущих по их следу, и не смела приближаться слишком близко, а огонь согревал тела и отгонял тревогу. Потому ночь прошла спокойно, и с первыми проблесками утра их снова ждала дорога.       Так тянулось время, пока на конце пути не показалась знакомая им таверна.       Стоило Аланору заметить это небольшое строение, как он вздрогнул всем телом и сильнее сжал поводья — и своей лошади, и второй, ведомой следом. Он даже остановился на мгновение. Внутри сплелись желание и крошечный, почти постыдный страх. А что, если ничего не выйдет? Почувствовав это, Саймон подъехал ближе, поравнявшись с его конём, и взглянул на принца:       — Что-то не так?       — Нет. Мы прибыли... просто боюсь ошибиться.       — Вы так и не сказали, зачем мы здесь и что это за место.       — Мы останавливались здесь по пути в Тростниковую долину, когда ты был в заточении.       Саймон, ощутив, что наконец может узнать цель этого пути, смиренно шагал верхом рядом, не перебивая.       — Я знаю, что в глубине леса возле этой таверны есть Храм Солнца.       Саймон знал слишком мало об иллюзии, в которую тогда угодили его брат и наследный принц; по редким обрывкам рассказов он не мог даже представить, какую мощь таила эта земля.       — Если я верно всё понял, храм отреагирует на осколок госпожи Солнца внутри твоего брата и сможет вернуть его к жизни. Поэтому мне нужно будет пойти туда.       — Понял, — ответил тот, и это было очевидной ложью: он не понял почти ничего. Но одно уловил ясно — в лесу есть нечто, способное вернуть Ориона, и этого ему было достаточно. — Что я должен делать?       Аланор забрался за пазуху и нащупал небольшой мешочек с золотом. Почти всё, что он заработал за годы пребывания в прошлом, он оставил Ориону — для продолжения его спокойной жизни, для того мира, в котором тот ещё не знал ни боли, ни правды. Себе он взял лишь совсем немного, почти пыль на фоне того, чем это могло бы быть, но даже это сейчас перекочевало в руки мальчишки.       — Этого должно хватить, чтобы нас приняли. Сними комнату, устрой лошадей, подготовься к нашему возвращению.       — Вы надолго?       — Я не знаю, — покачал принц головой. — Но как бы ни сложилось, заставь их держать комнату за нами до тех пор, пока я не вернусь. Берись за любую работу, но не дай нам остаться на улице. Понял?       — Да, сделаю что в моих силах.       — Это неверный ответ.       Саймон замялся, но, заметив серьёзный взгляд, тут же поспешил исправиться.       — Да, всё будет так, как вы приказали, — неуверенно буркнул он.       Всю дорогу, оставаясь с принцем почти наедине, он чувствовал смутный страх и вёл себя непривычно тихо и робко, и сейчас его слова прозвучали не как обещание, а как принятие прямого приказа наследного принца.       Когда они спешились, их пути разошлись. Аланор, подняв на руки тело Ориона, свернул в сторону и углубился в лес, обходя территорию таверны. Здесь время тянулось мучительно медленно. Ему казалось, что он пробирается быстро, уверенно, но внутри всё билось и сжималось, будто каждое мгновение растягивалось в десятки раз. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться наружу.       Он ждал этого мгновения — и боялся его сильнее всего. Потому что если он ошибся, если его расчёт неверен, если надежда окажется ложью, — всё рухнет в одночасье. Но ведь древний не мог привести его сюда просто так. Не мог показать именно этот момент, а затем уйти в свой сон, не оставив за собой ответа.       Он шёл вперёд, и каждый шаг отзывался внутри тяжёлым, глухим ударом. Казалось, это не сапоги касаются земли, а само сердце поднимается и опускается в груди, не позволяя забыть, ради чего он продолжает этот путь. До места оставалось совсем немного — впереди уже угадывался силуэт пещеры, нырнув в которую он вновь окажется в Храме Солнца.       Пять лет. Для мира не прошло и мгновения, а для него — целая вечность, прожитая с постоянным ощущением пустоты рядом, с криками боли, с бессонными ночами и тщетными попытками уйти от реальности. Он столько раз представлял этот миг, прокручивал в голове каждую деталь, каждое движение, каждое слово, которое, возможно, придётся произнести, и всё же сейчас чувствовал себя так, будто не знал, выдержит ли сама реальность столкновение с его надеждой.       А если не получится?       Эта мысль не звучала громко — он не позволял ей оформиться полностью, — но она жила где-то глубоко, скользила под кожей, заставляя пальцы непроизвольно сжиматься, а дыхание сбиваться. Теперь он слишком хорошо знал цену ошибок.       Стоило оказаться внутри того самого тёмного тоннеля, как тело отозвалось холодом, а шаги сами собой начали ускоряться. Здесь нужно было двигаться осторожно, и он даже перехватил Ориона иначе, прижимая ближе, чтобы узкие, неровные края не задели его. Аланор шёл, уговаривая себя дышать ровно, держать спину прямо, не позволять страху неудачи взять верх, но с каждым новым шагом движения становились всё резче, пока он окончательно не сорвался на бег. Он больше не мог ждать. Просто не мог. Слишком много времени прошло с тех пор, как он позволил себе остановиться.       И всё же, несмотря на это, внутри него жило упрямое, почти болезненное чувство уверенности: он обязан попробовать.       Оставалось совсем немного.       Он снова оказался в этом налитом светом Храме. Для него самого прошло всего несколько дней с тех пор, как он был здесь в последний раз, и почти всё оставалось прежним, но теперь пространство больше не разрывали крики нечисти, пробуждённой силой Солнца. Он осторожно прошёл к краю и ступил на первую ступень, и в тот же миг десятки перьев возникли перед каменными изваяниями стражей, сковывая их и не позволяя даже пробудиться.       Он спускался медленно, шаг за шагом. На последней ступени ноги уже подкашивались. Снова этот узорчатый пол, словно сотканный из бесконечных рунических символов, и то самое место, где когда-то покоилась мёртвая птица. Туда же он и опустил Ориона.       Но ничего не произошло.       Сердце пропустило удар — и всё равно ничего не происходило. Он осторожно распахнул собственную накидку, освобождая чужое тело, и уложил его полностью на холодный камень.       — Орион... — выдохнул он едва слышно, и его голос растворился в пустоте. — Нет... это же... он не мог меня обмануть. Он ведь не просто так привёл меня сюда тогда? — слова срывались шёпотом, неровно, почти судорожно, пока взгляд метался по храму в поисках ответа.       Он подхватил чужую руку, убрал из-под неё ткань и опустил ладонь на поверхность камня, вынуждая кончики пальцев коснуться бесконечных рун.       — Точно... я должен был привести Саймона тоже, — встревоженно прошептал он, впервые позволив себе усомниться. — Без чар эти символы могут быть бесполезны...       Но что если из-за проклятия мальчишки что-то пойдёт не так? Мысль обожгла изнутри. Руки задрожали, тело прошиб холодный пот. Это было совсем не то, на что он рассчитывал, совсем не тот исход, к которому готовился.       — Орион, давай же... — прошептал он, склоняясь ниже и касаясь лбом чужого лба. — Всего немного чар, и это место тебя признает. Прошу тебя... сопротивляйся... пожалуйста, дай мне хоть немного твоей силы. Прошу тебя...       Слова путались, накладывались друг на друга, и в этом тихом, отчаянном шёпоте не осталось ни принца, ни воина, ни наследника — только человек, который слишком сильно боялся потерять кого-то настолько ценного.       Но ничего не происходило. Ничто не отзывалось, не откликалось, не менялось. Тело всё так же бездыханно лежало в его руках. И в этот миг он вдруг почувствовал дрожь — не резкую, не истеричную, а глухую, идущую из самой глубины. За эти долгие годы, и за этот бесконечный путь сопровождения их он был изнурён до предела. Всё время его птицы охраняли их, не позволяя никому приблизиться к этому телу, не подпуская даже тени опасности. И всё это оказалось напрасным? Неужели, даже пройдя через столько лет, он всё ещё оставался всего лишь бесполезным принцем?       Он, не выдержав, склонился ниже, прижавшись лбом к груди. Ударов сердца не было слышно. Совсем. И тогда он почувствовал, как глаза наполняются слезами, а из горла рвётся болезненный, разрывающий крик. Он не сдерживал его. Крик ударился о стены, и само строение, словно живое, подхватило эту боль, усилило её, разнесло эхом по залу и далеко за его пределы. Но он не мог остановиться — не сейчас, не после всего, что осталось позади.       Сдаваться он тоже не имел права.       Резко выпрямившись, Аланор метнулся к лестнице и решительно направился к выходу. Он приведёт сюда этого мальчишку. И если потребуется — вырежет проклятую руну с его тела и сожжёт её в огне. От одной лишь этой мысли глаза вспыхнули алым светом, а до этого неподвижная стража вдруг начала проявлять признаки движения. Но стоило ему ступить на второй уровень, как он внезапно ощутил тепло за спиной.       Он обернулся, ожидая худшего — будто плиты пола начали опускаться, ведь он слишком хорошо помнил, что под ними бушует настоящая лава. Но вместо этого его взгляд зацепился за иное: сотни символов на каменном полу начали загораться один за другим, начиная от лежащего внизу тела. Он хотел броситься обратно, но стоило его ноге, пропитанной демонической кровью, коснуться пола, как свет тут же начал гаснуть. Тогда он отпрянул, почти вжался в стену второго яруса и замер, заворожённо наблюдая за происходящим.       Руны вспыхивали одна за другой, и подобно тому, как из-за тяжёлых туч выходит яркое солнце, всё пространство становилось всё светлее и светлее, пока храм не оказался залит ослепительным сиянием. Перья, сковывавшие каменных стражей, сгорали в этом свете, а  Аланор ощутил, как становится трудно дышать: жар давил, кожа начинала болеть, края одежды медленно тлели.       И так же плавно, как всё началось, свет стал угасать.       Внутри храма теперь было душно и невыносимо жарко, но Аланор не обращал на это внимания. Он подошёл к краю второго уровня и заглянул вниз, пытаясь разглядеть тело. Ему давно не было так страшно смотреть на что-либо. В центре зала всё ещё лежал Орион, а кончики его пальцев продолжали светиться — так, словно он всё ещё зажигал руны, даже не осознавая этого.       Аланор хотел подойти ближе, но он всё ещё был демоном. Что, если храм так и не согласится принять его? Что, если он разрушит всё одним неосторожным шагом? С предельной осторожностью он начал спускаться по лестнице, стараясь оказаться хоть немного ближе, не нарушив равновесия этого мгновения. Сейчас он ненавидел свою сущность — за то, что не знал, имеет ли право быть рядом в такой момент.       Осторожно касаясь пола, он почувствовал, что никакого сопротивления нет.       — Орион... — тихо позвал он по имени, но тело по-прежнему оставалось неподвижным.       И всё же не могло пройти бесследно нечто столь могущественное, чему он только что стал свидетелем. Аура силы была настолько велика, что его пробрало дрожью — точно так же, как тогда, в пещере, при первой встрече с Шаир'ха.       — Орион... — прошептал он ещё раз и медленно опустил ногу на каменную плиту.       Взгляд сам собой метнулся к стражам, но те не двигались, смиренно удерживая мечи перед собой, будто само время велело им замереть. Тогда он осторожно поставил и вторую ногу — и вновь ничего не произошло. Лишь в этот миг он заметил, как прежде безжизненное лицо Ориона едва заметно нахмурилось.       Этот крошечный, почти неуловимый жест оказался достаточным, чтобы окаменевшее сердце принца вновь наполнилось жизнью.       Он сорвался с места, оттолкнувшись от стены, и в одно мгновение оказался рядом, подхватывая чужое тело, обнимая, прижимая ладонь к щеке. Слёзы, ещё недавно пролившиеся в отчаянии, вновь дрогнули и заскользили по его лицу, не спрашивая позволения.       — Орион... Орион... — он мог лишь повторять его имя, будто боялся, что стоит остановиться — и всё исчезнет.       Пушистые светлые ресницы дрогнули. Веки чуть приоткрылись, и из-под них пролился мягкий золотой свет. Зрачки сияли, словно в них отражалось само Солнце.       Аланор склонился над ним, не зная, что сказать, с чего начать. Все чувства, копившиеся в нём годами — страх, надежда, вина, любовь, — обрушились разом, лишая опоры. Он лишь тяжело, судорожно дышал, словно пытался вобрать в себя как можно больше воздуха, чтобы не утонуть в этом мгновении.