Упование на понимание

Голова была тяжелая уже несколько дней подряд. Казалось, эта тяжесть не совместима с рутинной жизнью, но это было не так. Совмещались они идеально, без просветов, мучая и без того потрепанного Федора. Холодный ветер на берегу моря не слишком хорошо облегчал эту тяжесть; печально, но и шум волн не был колыбельной. Достоевский в этот раз сидел на камне под пасмурным небом без Осаму, тот куда-то делся после первой пары, ничего не сказав. Почти растворился, пока они спускались по лестнице: вот он идет рядом и рассказывает про их лектора с деменцией, а вот Федор выходит один из толпы. Эта поразительная способность расщепляться на атомы и исчезать в пространстве срабатывала настолько резко, что Достоевский еще ни разу не смог ее засечь. Проще было поверить в свои галлюцинации, чем в то, что человек способен на такое. Но для галлюцинации Дазай был слишком шумным и всепривлекающим внимание. Признаться, новый знакомый волей-неволей начал отнимать какой-то процент мыслей брюнета, уж очень цепляющий типаж. Достоевский себя за одно с остальными студентами никогда не ставил, он в целом себя рядом с людьми не ставил, предпочитая обособленное существование в своих чертогах; однако в этот раз он, похоже, вынуждено слился с толпой во мнении, что Дазай слишком хорошо невыносим и не обратить на него внимание просто невозможно, опция сохранения равнодушия пропадает, когда тот начинает свои импровизации. Федор со своим существованием внутри себя единственно достойного уже и забыл о том, что существует тот вид человеческих связей, при которых нет никаких сковывающих обязательств и треклятых ожиданий, но тебе по умолчанию занимают твое место у окна, если чудом пришли раньше, ждут после пары и непрерывно болтают. Последнее периодически становилось минусом, но, как выяснилось, весьма терпимым минусом; то ли Федор навыки адаптации к людям в себе открыл, что в целом звучит как бред сумасшедшего, то ли болтовня была сносная, то ли, глядя в карие глаза, можно было слушать что угодно, лишь бы иметь повод удерживать этот взгляд. И ведь забавно, что эти человеческие связи, обычно именуемые знакомствами, есть у каждого студента, школьника, да даже детсадовец знает, с кем он может встать в пару, чтобы пойти на прогулку; а вот Федор умудрился не заводить их на протяжении гордых нескольких лет за счет своего мразотного характера. Теперь же этот оберег-характер не просто игнорировали, а еще и перекрывали своим, по-другому мразотным, характером, причём всецело гордясь этим. Возможно именно это и обезоруживало. Достоевский усмехнулся этой мысли, заодно вспоминая о необходимости стряхивать пепел с сигареты. Времени было только пол-пятого, но врожденная ответственность не давала дальше спокойно коротать время на заливе в своих думах, напоминая, что нужно еще добраться до квартиры в Анджели Кадентес, проверить партию перед тем, как передать ее курьеру. Сигарета была захоронена в песке рядом со своими предшественницами. Хоть бы все прошло гладко. Волны беспокойно бились о берег. Море сегодня штормило в отличие от предыдущих трех дней. Четыре дня назад он познакомился с Дазаем — очень экспрессивным студентом, с очень острым умом, но очень большой ленью и очень большой наглостью в придачу. Хотя, если так подумать, то наглость скорее не в передачу, а возглавляет все его «очень». В этом году физ-корпус их университета закрыли по причине «нужно обновить ремонт». Как будто студенты не в курсе, что в храме физики лестница обвалилась. Позорно: физ-корпус и обвал такой не сверх сложной конструкции, как лестница. Зато, как часто бывает в молодежной среде, было рождено много приколов про силу тяжести, которая оказалась сильнее желания студентов учиться, и шуточных баек про призраков ученых. Тем не менее, ремонт там решили устроить глобальный, видимо, чтобы больше не позориться, и пары физфака теперь временно проводили в хим и тех корпусах, совмещая с группами других факультетов и забивая лекторные вплотную. Желание Достоевского отчислиться при входе в это здание росло в геометрической прогрессии. Институт в первый день после летних был полон людей и неразберихи. Расписание перекраивали в самый последний момент, как это обычно бывает; результат был соответствующим: накладка на накладке, кругом мат и недовольные преподаватели, а вместимость некоторых лекционных аудиторий резко возросла раза в три, во всяком случае так посчитал деканат, иначе не понятно, каким Богом в них должны были поместиться девять групп вместо привычных трех. Первая пара прошла с горем напополам, причём в прямом смысле: первую половину преподавательница органики причитала о том, как все хреново теперь будет, вторую все же объясняла. Федору эта седая женщина знакома, на первом курсе уже читала им лекции, причём делала это достойно, а не уповала на книголюбие студентов и святого духа, который вдруг просветит их пустые головы, так что простить ее возмущения на полчаса можно. Но, господи, это всего лишь первая пара, а за счет увеличения людей в два раза, а соответственно и шума в четыре, она уже вымотала так, словно все эти люди общались не между собой, а персонально с Федором. Пришлось спускаться в столовую, чтобы воду взять и проглотить пару таблеток для дальнейшего адекватного восприятия реальности. Конечно, там было полно людей, конечно, Федор стал еще более раздраженным, конечно, он едва не опоздал на пару. Но не опоздал — опоздал преподаватель, что тоже добавляло недовольство ко всему прочему. Правда, это лишь со стороны нелюдимого Федора все обстояло так отвратительно; студенты же из разных групп не ограничивались старыми знакомыми, с простотой заводя новые еще на перерывах. Было ожидаемо, что и в аудитории, после начала пары, все места будут заняты совсем непривычным образом: два направления буквально за пятнадцать минут слились в одно. Федор оценивающе прошелся глазами по кабинету и стремительным шагом направился к своему привычному месту, куда собирались сесть активно разговаривающие девушки. Одна из них, которая была с Федором в одной группе, завидев приближение своего однокурсника и понимая, что тот претендует на «свое» место… Хотя какое свое — они имеют полное право садиться как хотят. Но тем не менее, выяснять с ним ничего не хотелось, потому сдержанно закатив глаза, она махнула рукой на другую, пока еще свободную парту, предлагая новой знакомой пересесть. В конце концов, ей же нужно будет у кого-то лекции просить в конце семестра. Достоевскому аж полегчало после того, как он занял «свое», как он считает, законное место. Не то чтобы ему было особенно принципиально, где сидеть, но, учитывая, что рассадка может устояться и потом будет невозможно выгнать кого-то со своего привычного места, лучше сделать это в самом начале. Здесь был хороший обзор, охватывающий почти всю аудиторию, и вид на морской берег из окна, и просто ему нравилось сидеть именно здесь. Преподаватель уже сильно опаздывал, а нахождение в аудитории казалось все более бессмысленным. Попытки поспать провалились — слишком шумно; попытки социализироваться даже не начинались, поскольку эта идея, хоть и мелькнула перед началом учебного года, показалась полнейшим бредом, когда он заходил в стены института. В конечном итоге он решил, что можно послать к черту эту высшую математику, преподавателя нет, голова болит, кругом хаос, к черту одним словом. По иронии судьбы через секунду после этого решения рядом кинули сумку, блокируя выход. — Иди ты! — раздраженно процедил Дазай кому-то, сидящему через пару рядов, после чего приземлился вслед за сумкой, сразу же поворачиваясь к неизвестному, с необходимостью пожаловаться на несправедливость и предательство, не лишая всю ситуацию драматичности, — Представь, всего-то на десять минут опоздал, а меня уже променяли на какую-то девку с химфака. Да боже, ладно. Но это же Джесс! Федор немного застопорился, выслушивая то, что вообще-то к нему никак не относятся, после чего, серо попросил дать пройти. Осаму вздернул брови, он не ожидал такую бесчувственную реакцию, — И ты туда же? На сидение рядом со мной сегодня запрет установили, или я не пойму, что происходит? — он выжидающе смотрел на парня, пока тот смотрел в ответ, ожидая, когда его выпустят. И чтобы ускорить чужую реакцию, поскольку они уже секунд семь в гляделки играли, Дазай вальяжно развалился и, стукнув костяшками по парте, соответствующе произнес, — Пока хоть каплю сочувствия не проявишь, никуда ты не выйдешь. Федор тяжело вздохнул, лишь мысленно одаривая парня ласковыми прозвищами, — Очень сочувствую, что ты решил сегодня прийти на пары. Теперь дай другим исправить свою ошибку и уйти отсюда. Осаму сначала недовольно прищурился, а затем, улавливая смысл слов брюнета, хмыкнул, — Как-то странно ты сочувствуешь, не по теме. Но мысль мне твоя нравится. Судя по расписанию, — на самом деле не по расписанию, а по обрывкам чужого разговора, расписание он еще толком не видел, — У нас еще и вышмат будет читать очкастый, его слушать невозможно. — он слегка поморщился. У Осаму с этим математиком были свои счеты. Преподаватель его на дух не переносил, а учитывая халатность студента, вставлять ему палки в колеса особого труда не составляло. Осаму со своей наглостью тоже не отставал. Однако это было в том году. Будет ли продолжение в этом, пока было интригой. — Но страдать один я тоже не намерен. Господи-боже, дай сил на таких тупых выродков общества. Голос у Федора все тише с каждой фразой, это побочка от его раздражения, — Ты сел сюда, даже не поинтересовавшись занято или нет. — Очевидно же что не занято. — сначала сорвалось у него, и только после он стал подробнее рассматривать рядом сидящего, ища подтверждение своим словам в его внешности. После пары секунд досконального рассмотрения он вдруг резко произнес, — Ты вообще кто? Не то чтобы Дазай знал весь университет, но свой поток он знал, как и поток химиков. В прошлом году встречался с девушкой с химфака, с той самой Джесс, которая сейчас сидела рядом с Анго, и прогуливал свои лекции у них, но, черт возьми, в упор не видел этого парня. Хотя должен был, как минимум внешность запоминающаяся. Выглядел так, словно не спал целую вечность, в этом они, между прочим, были схожи, интересно насколько у них разные причины бессонниц; волосы черные и довольно длинные, да и глаза слегка отдавали сиреневым, то ли от освещения, то ли это такая особенность. Нет, он бы его точно запомнил. Вероятно все те разы не появлялся на парах, болезненный? Судя по цвету его кожи, это могло быть правдой. Погрызенные ногти, нервничает? А занятный тип. — Надеюсь, что твой будущий кошмар. — холодно отозвался Достоевский. К этому времени в аудиторию уже зашел преподаватель, и уходить теперь казалось совсем нелепым. Оставался час пары. Осаму насмешливо улыбнулся. Этот парень рос в его глазах с каждым новым словом. Ну надо же, его угораздило сесть не к участливому весельчаку, не к милой девушке, и даже не к зашуганному типу, а к такому нелюдимому и колкому студенту. В тихом омуте черти водятся, Осаму это точно знал, особенно когда у этого омута такой приятный голос озвучивал такие воодушевляющие угрозы. — А ты случаем не заразный? Может не зря один сидишь. — нет, Дазай не собирался угоманиваться. — А ты случаем не псих? От тебя все хотят пересесть. — Да ты стерва. Федор наконец соизволил поднять взгляд на ехидное лицо Дазая, демонстрируя в нем всю скопившуюся раздраженность, и для большего эффекта подкрепляя его холодным тоном, — Тебя нахуй послать? В ответ улыбка, — Можно. А знаешь, ты мне нравишься. Так ты с химфака или перевелся откуда-то? После этого Федор его долго наглухо игнорировал, но ведь Осаму, это Осаму. Было бы нелепо, не умей он воздействовать на людей со своей деятельностью. Хотя по правде все проще: Осаму просто достал Федора. Ожидаемо у них завязалась еще одна перепалка, в конце которой они уже спокойно обсуждали где вообще у них в городе возможно достать детали для компьютера на замену. Оставалось минут тридцать до конца пары, курить хотелось уже достаточно крепко, лектор оказался еще тем нудным стариком. Даже Осаму уже заткнулся, задумался о чем-то. Федор, видно от скуки уже сам не свой был, раз инициативно спросил у Осаму, почему тот ничего не записывает, точнее: «Ты ему лекции потом устно воспроизводить собираешься?», — на что получил положительный ответ и насмешливое: «Ты думаешь я не знаю азов вышмата…?» Так Федор узнал о том, что Осаму не имеет проблем в математике, поскольку увлекался ей «от скуки и прикола ради», и о том, что не смотря на это, для галочки тот писать ничего не будет, его лень выше этого. Достоевский же записи лекций вел скорее из-за внутренней структурированности, которая держала в тисках, даже когда никому не уперлась, и просто потому что знает — потом он успеет создать себе пропусков, а так хоть какое-то отражение его деятельности. Мало ли, у старика черти в башке пляшут и принципы священные, вроде «тетрадь — это ваше лицо», и ведь не дерзанешь же, что не у всех все на лице написано, тем более математика, хотя можно написать в тетради «идиот», чтобы отвалили, тоже весьма оригинально, но это как раз в духе нового знакомого. Так что рассуждая о маразме, деменции и других сдвигов психики в преклонном возрасте, вывод напрашивался, что лучше все же выводить что-то на слух в тетради, учитывая, что многозадачность мозга позволяет при этом думать о своем. Не очень энергозатратно, но полезно. Только вот Федор не совсем понял, откуда появились комментарии про бабочек. Про бабочек. Он непонимающе поднял взгляд на преподавателя, и удостоверившись в том, что тот сравнивает вывод формулы с бабочкой, с губ сорвалось едва слышное: «Что…?» — Не обращай внимания, его иногда заклинивает. — все еще зависая где-то в своих мыслях, прокомментировал шатен. Достоевский еще несколько секунд попытался понять тонкую метафору преподавателя, но в конечном итоге лишь убедился в ее бредовости, в равной степени усомнившись в чужой компетенции. Желание хоть что-то делать как рукой сняло, Федор закрыл тетрадь, собираясь пристроиться на руках для сна, ну или хотя бы для его попыток. — Если он вдруг научится преподавать — разбудишь. — Ты думаешь он хоть когда-нибудь научится? — ответил шатен Федору, окончательно вырываясь из тумана своих мыслей, а затем произнес громко на всю лекторную, — А можно ближе к теме и пояснее, а то совсем не разобрать, что вы там себе под нос бормочите. Преподаватель прошелся глазами по рядам, быстро находя источник дерзости, и устало выдохнул что-то вроде «а, Дазай…». — Ты прекрасно знаешь где выход, мог бы просто тихо уйти. — мужчина уже даже не разменивался на уважительное обращение, употребляя «ты», тем самым опуская Дазая в своих глазах до уровня соседского мальчика. Вероятно он считал это унижением, на деле же, что самому объекту, что окружающим, было все равно до этой детали. Дазай улыбнулся своей невыносимой улыбкой, — А вот это правильно, надо уходить отсюда. Научитесь преподавать, позовете, иначе сидеть тут нет смысла, — он натянул лямку сумки себе на плечо, — Пойдешь? — обратился к соседу, прежде чем подняться с места. — Потом, как надумаешь заглянуть, не забудь в деканат за допуском зайти. — с раздражением добавил лектор, прежде чем вернуться к теме и развернуться к доске. Видимо их война не закончилась на первом курсе. Осаму кинул в его сторону многообещающее «да-да», вновь возвращаясь к Федору, который смотрел на него весьма скептично. — Извини, что не дал тебе сразу исправить ошибку, вот исправляюсь. — он примирительно улыбнулся и склонил голову в сторону выхода, как бы последний раз спрашивая, не хотят ли уйти с ним. Достоевский вздохнул и прикусил щеку, смотря на шатена странным взглядом. Осаму на всю аудиторию выразил свое недовольство, не стесняясь и не переживая за последствия, обратил на себя взгляд всей аудитории и гнев лектора, а теперь предлагал ему стать соучастником в этом всем и уйти. Как будто Дазай не понимал, что уйти по тихому в начале, и с аплодисментами и оркестром в конце — немного разные исходы. Но оставаться в аудитории лишь по причине «неловкости» Федор не собирался. Плевать было и на лектора и на студентов, и раз уж этот бесноватый шатен решил обеспечить такую грандиозную работу над ошибками, то стоило ей воспользоваться. В тот день Достоевский впервые курил не один. Он все так же сидел на своем привычном камне на берегу моря, но теперь соседний камень тоже был занят. Федор смотрел на Осаму одновременно с вселенским недовольством и со скрытой под ним заинтересованностью, почти восхищением. Он сам себе говорил, что это глупо, и что в нахальном актерском поведении Дазая нет ничего особенного. Однако это особенное было.

***

Квартира в Анджели Кадентес была местом где прошло его не самое жизнерадостное детство. Нужно было хоть раз побывать в этом районе, чтобы лично увидеть весь мрак, сочившейся из каждого камня. Здесь нельзя было жить. Здесь нельзя было даже находиться. Сейчас же, к его девятнадцати годам, недвижимость из двух комнат служила местом для подпольной лаборатории. Химия в сложный период любезно предоставила свое крыло, стала единственным доходом, способным обеспечить для них вполне себе сносную жизнь. Для них — для Федора и его сестры. Ключ с трудом входит в замочную скважину, та уже давно заросла ржавчиной и грязью. Достоевский делал все достаточно медленно, чтобы не издавать лишних звуков, а лишними были абсолютно все звуки. Хотя скорее это утверждение было лишь прихотью его чрезмерной аккуратности. Дом уже был наполовину опустевшим, а оставшаяся половина была слишком угнетена своими проблемами, не было там дела ни до каких наркоманов. Тем белее что сам Достоевским им не был. Почти. В настоящий момент. В квартире мешался слабый запах химии и яркий аромат хвои, последний являлся отвлекающим. Здесь было холодно, не смотря на всю герметизацию, которую проделал Федор, чтобы соседям в нос не били побочки синтеза, стены были тонкими и едва удерживали тепло. Еще это влекло за собой проблемы с шумоизоляцией, которые отчасти решались переходом на пластик, где это возможно, обилием тряпичных прокладок, и проведением самых шумных процессов в вечернее время, когда дом хоть немного оживал и шумел. Достоевский поежился, переступая порог этой квартиры. Уже не было ясно, что именно здесь он не мог терпеть: воспоминания, связанные с этими стенами, людей, с которыми приходилось контактировать по роду деятельности, или саму необходимость заниматься нелегальщиной. Ясность была в другом: он любил химию, эту до жути опасную, многогранную и в каком-то смысле красивую науку. Начиная с самой первой реакции нейтрализации на уроке химии, заканчивая тем, что происходило в этих стенах. Федор только и успел, что взвесить несколько свертков готового вещества, отмечая в блокноте граммы, как до слуха дошел негромкий стук. Он закусил карандаш, и сосредоточенный взгляд метнулся к часам. Стрелки вынуждали напрячься. Еще пятнадцать минут до назначенного прихода курьера, но судя по стуку — это был не посторонний. Уже догадываясь, кого он увидит за дверью, Достоевский все же соизволил ее открыть, пропуская на порог юношу одного с ним возраста, а того гляди и младше. Брюнет быстро пробежался по нему взглядом, цепляясь за детали: неловкие, дерганные движения, дорогая обувь, слишком яркий запах одеколона. Несуразица, часто присущая новообращенным курьерам в этой отрасли. Закрыв щеколду и подавив открытое недовольство, он монотонно обратился к парню, удаляясь в комнату, — Ты соображаешь, что время это не просто обусловленность? — в ответ молчание, лишь вошканье в рюкзаке. На пол выложили пакет с блистерами аптечного лекарства. Разговаривать видимо с ним отказывались, то ли по причине страха, то ли вдруг вспомнили про субординацию. Федор вернулся в прихожую уже со свертком, и, сверив взглядом пакет, протянул его парню. Тот было хотел взять, но Достоевский одернул руку, устало выдыхая, — Сколько вас еще. Это уже третий незнакомый для Федора курьер, которому почему-то не объяснили, как вздуться такие сделки. Только после пересчета блистеров, брюнет отдал часть партии, уже напрямую сообщая, что дальше так не пойдет и он хочет личной встречи с Греем. Дверь захлопнулась с тяжелым лязгом и Достоевский прижался к ней лбом, слушая отдаляющиеся шаги. Металл приятно холодил кожу, несильно, но все же на мгновение облегчая тяжесть головы. Он приоткрыл веки и взгляд зацепился за пакет с блистерами. Нет. Не сегодня. Картинка в глазах стремительно начала терять фокус и он прикусил щеку, возвращая его. А когда? В блистерах ходовое лекарство, продающееся без рецепта, и самое главное — содержащее эфедрин, служащим основным сырьем для дальнейшего синтеза наркотика. Лишний раз бывать в этом районе не хотелось, а потому был смысл провести сегодня хотя бы первичный синтез. Конечно с его состоянием и обилием тяжких мыслей, было бы полезнее отдохнуть. Как жаль, что это было бессмысленно. Высшие силы, кем бы они там не были представлены, долго ломали свои возвышенные умы, подбирали и все же нашли ту заветную формулу, дарующую брюнету самые мучительные часы его существования. А она оказалась не такой уж сложной. Всего-то три компонента. Сонливость, от которой каждое движение было физически сложным, тяжесть, из которой то и дело проклевывалась то острая, то тупая головная боль, и самое главное, ради чего все это было затеяно, — бессонница. Мучительно болеть и не иметь возможности вылечиться, вот чем было его состояние. Что было еще хуже — он знал, что это его вина, что этот ад был создан им собственноручно. Но прошло слишком много времени и уже не было понятно какое из двух зол меньшее: жизнь с таблетками или жизнь без них? Федору хочется верить, что с ними. Он вытащил из кармана пачку сигарет, закуривая прям в квартире — перебивающие запахи в его пользу. Мысли стали постепенно устаканиваться под действием никотина, давая возможность получше сконцентрироваться на химических процессах и приступить к хорошо знакомому делу. Вернулся в свою квартиру он уже ночью. Квартира, в которой он жил с сестрой, снималась на окраине Палюс Квиета — бедного спального района. Однако так как это была окраина, рядом с районом среднего класса, Салтус Велумом, жизнь здесь была достаточно обычной, почти лишенная жалких сцен и душераздирающих пьяных драм. Сестра вероятнее всего уже спала, но даже если нет, она его не встречала. Дверь в ее комнату была закрыта. У них были достаточно холодные отношения, больше напоминающие сожительство, чем кровную связь. Но это никогда не значило равнодушие. В квартире приятно пахло свежестью и чем-то сладким, кажется сестра готовила печенье или что-то вроде того. Тихо. Лишь из открытого окна на балконе доносился редкий гул машин. Достоевский повернул ручку, закрывая его. В квартире итак холодно, отопление до конца месяца не намечается, а она как обычно развела сквозняк. Он поежился, все же замирая у окна, впиваясь взглядом в сумрак двора. И все же… Тяжелая голова слишком идеально сочетается с рутиной, почти олицетворяет ее. Тетрадь с громким шлепком приземлилась на стол, грубо вырывая Федора из транса. — Доброе утречко, — Дазай приземлился следом, с улыбкой и прищуром. — Признавайся, двойную жизнь ведешь, или почему ночью не спишь? Удивительно, как в точку. — Я не сплю. — прозвучало глухо. Федор поежился, жмурясь и натягивая рукава свитера. — Ночью или сейчас? — с деланной вовлеченностью уточнил Осаму. — Сейчас. — Неужели? А очень на то похоже. Ты просто уже даже с открытыми глазами спать научился. — Тетрадь? На математику? Осаму тихо хмыкнул на перевод темы, но не стал акцентировать внимание, вместо этого поддерживая обсуждение, внезапно взявшейся тетради перед ним, — Ага, вот решил опровергнуть теорию «Ты очень способный, но ленивый». — Докажешь, что ты не ленивый? — Докажу, что я не способный. Федор все же дал трещину в своей холодности и на губах закрасовалась насмешливость, — У тебя не получится. Осаму склонил голову, любуясь результатом своих стараний на чужом лице и произнося лукаво, без лишнего актерства, — Вот поэтому не быть нам друзьями, Достоевский, ты слишком в меня не веришь. В этих словах точно было что-то еще между строк, что пока не понимал ни Осаму, ни Федор. За эту математику развлечения хватило не только им двоим, но и всем студентам. Дазай усердно пытался прогрызть гранит науки, под названием череп лектора. Столько идиотских вопросов придумать — талант чистой воды. По началу публика не особо понимала, что происходит, вопросы Осаму оставались просто тупой нелепостью, но уже после четвертого послышался смех, означавший, что идея была понята. Достоевский, из-за соседства с Дазаем, был вынужден с наибольшим вниманием следить за происходящем, и, признаться, он искренне пытался выражать свое презрение к чужому идиотизму. Правда после очередного вопроса сдался, пропуская смешок вместе с остальными студентами. И смех и грех, и бред и цирк. Что касается лектора, тот сначала не понимал, что происходит, вернее чего добивается студент, даже было пытался отвечать на вопросы, задаваемые невпопад, сдерживая недовольство. Однако откровенный бред из рта Осаму — был настоящей издевкой, очень скоро получившей замечание, а потом и приказ, то есть сдержанно-раздраженную просьбу, покинуть аудиторию. На что Осаму гордо возразил, что он просто взялся за ум, а система обучения оставляет желать лучшего, вот и выходит, что как объяснили, так он и понял, что он, вообще-то, честным трудом занимается, шесть страниц исписал, но вот не понимает он из-за системы преподавания эту вашу высшую математику. В общем абсолютно детское баловство с толикой студенческой жестокости. — Ч.т.д. Они вышли из лекторной, на этот раз отсидев пару до конца. Очевидно на зло. Осаму на зло, а Федор приличия и компании ради. — Я тебя огорчу, но у тебя не вышло. Осаму возмущенно обернулся на брюнета, продолжая ломать комедию, — Как это не вышло, ты видел насколько он разочаровался во мне? Да у него в глазах читалось «Дазай, ты сущая бездарность». Достоевский тяжело вздохнул, ища в сумке сигареты, — Единственное, что ты доказал за эту пару, так это то, что ты очень способный в сфере доставаний. Тут Дазаю было сложно сопротивляться, в этом он был правда хорош. В любом случае настроение было неплохим, пара прошла не скучно, Достоевский не смог сдержать смешки, война с преподавателем шла во всю. Еще и Анго сообщил благоприятные известия. А погода радовала пасмурным небом. Благодать куда не глянь. В первый день их знакомства, когда они вышли из аудитории, Осаму произнес: «Так ты тоже на перекур? Какая красота. Может быть даже не будем сидеть в тишине, по крайней мере ты точно не будешь», — с тех пор традиция не нарушается. Федор может и рад был бы его заткнуть, но приходилось признаваться себе, что слушать Дазая интересно, даже если тот рассуждал о нелепости маршрутов наземного транспорта в их городе или о том, что кошки боятся воды абсолютно противоестественно. Осаму мог выбрать абсолютно любую, даже самую скучную тему, но раскрыть ее как диссертацию всей своей жизни. Он говорил целостно, иногда витиевато, с выражением, многосложными метафорами, искажая слова так, что те меняли свой смысл практически на противоположный, но идеально передавали то или иное явление, не брезговал ни иронией, ни юмором. Правда порой в обычных фразах и шутках проскальзывало такое жестокое равнодушие, что вырвись оно в полной мере, по телу прошли бы мурашки от того, насколько человек по ощущениям мертвый. Оно проскальзывало настолько мимолетно, но весомо, что у большинства вызывало иррациональную тревогу. Для Федора это не было страшным, скорее запутывающим, ведь в противовес этому Осаму мог смеяться с какой-то глупости, вроде невнятного сонного бормотания брюнета, и тот, в свою очередь, мог поклясться, что именно эти моменты не были игрой, а были самыми обычными человеческими, не пойми откуда и почему взявшимися, эмоциями. Осаму вполне по-настоящему тупил, когда в моменты его воодушевленных кривляний, ему задавали серьезный вопрос. Или хмурился, когда глубоко задумывался. Дазай не был полностью фальшивкой. Но как будто бы хотел ей казаться. Это было интригующе. Только вот Достоевский, даже со всей своей гордостью и достойным самомнением, не совсем понимал, что тот нашел для себя в нем. Федор вел себя колко, молчаливо и равнодушно, а если не равнодушно, то раздраженно или высокомерно. Ничего положительного. Ни даже повода самоутвердиться за его счет. Но шатен настойчиво окликивал его через весь лестничный проем, и в миг оказывался рядом, перед этим кинув «мне пора» парню в очках. — Ты меня слушаешь? — Почему физфак? Осаму на секунду замер, словно бы ему требовалось механически переключить себя с одной темы на другую. — Физика заземляет. — он прикусил губу — задумался, как бы точнее объяснить, что он подразумевает под этим, но взглянув на Федора, понял, что этого не требуется. Его поняли. — А ты? Почему химфак? Достоевский пожал плечами, — Еще со школы тяга. — К веществам? Достоевский закатил глаза, — Твои шутки… — попадают в самую суть. Он затушил окурок, поднимаясь с камня, собираясь уйти. — Не понял. Ты обычно по две выкуриваешь. Какой внимательный… — У меня была последняя. Дазай жестом остановил его и протянул открытую пачку, мысленно усмехаясь тому, как удачно вчера перед выходом он в темноте перепутал упаковки, взяв более интересный экземпляр. — У меня неплохие, спорим такие не пробовал? Федор с недоверием взглянул на черную лаконичную упаковку с золотыми витками. Она выглядела весьма статно, но, что более важно, она выглядела незнакомо. Осаму смотрел выжидающе. Что-то не так. Пальцы аккуратно вытянули сигарету. Зажигалка щелкнула, опаляя конец, Достоевский приложился к фильтру первой затяжкой и затаил дыхание, чувствуя как жесткий дым царапает легкие. Он медленно отвел руку, постепенно выдыхая. Морщась закашлялся, хрипло произнося, передавая сигарету ее владельцу, — Слишком крепкие. Осаму забрал сигарету, довольствуясь своей очередной шалостью и полученной на нее реакцией. Только вот… — Не придуривайся, это моя привилегия. — едва ль он поверит чужому кашлю, — Ну надо же, Достоевский, значит мизерную примесь травы в табаке с первой затяжки распознаем. А казался таким прилежным студентом… Брюнет поморщился, кидая на парня раздраженный взгляд. Тот даже не осознавал, какие проблемы мог создать своим баловством. — Дай угадаю, ты еще думал, что устроишь мне с ней знакомство. — Вообще-то нет, — он почесал бровь костяшкой пальца, — Просто было интересно как отреагируешь. Так будешь? Федор качнул головой в отрицании, а Осаму пожал плечами, закуривая сразу две сигареты. Чем черт не шутит. — И откуда у тебя такая игрушка, позволь спросить. — все еще сохраняя предвзятость в тоне, — Или это твои привычные? — Нет конечно. На совершеннолетие отец подарил. — его насмешливый тон и простота на лице никуда не делись, но внутри Осаму опешил от собственных слов. Они слетели с его губ слишком просто, без лишних раздумий, и это рождало новые вопросы к самому себе. — Обычно родители стараются оградить, а не поощрять. — А он любил выделяться. — он фыркнул, делая затяжку, — Не поверишь, но до моего совершеннолетия он не дожил. Думаю он это тоже специально. Мне на зло. Ах да. Еще в речи Дазая были регулярные эти очевидные не шутки. Это добавляло ко всему прочему чувство, что рядом находится взрывчатка с таймером. Физика может и заземляет, но не дает точных координат мин в этой земле, а вот взгляд Дазая на море дает точную гарантию, что когда-нибудь он обязательно подорвется. Федор скользнул взглядом по запястью в плотных белых бинтах. Новые. Вчера были потрепанные, слегка серые, особенно по краю. Что было под ними тоже было очевидно, а еще, очевидно, было не его делом. Поэтому он собирался отвести взгляд, не мучая свою жадную до чужой боли фантазию, но резко поменял свое решение, акцентируя внимание на маленьком, красно-коричневом пятнышке на торце тонкого мизинца. Вроде ничего такого, пятнышко было с бисирину, только вот оно было вытянуто, у него был вектор. Это могло быть что угодно, и именно поэтому это могла быть кровь. Брызг крови. Даже если прикинуть, что странный знакомый вскрывал себе вены, или просто устраивал себе острые ощущения, очень маловероятна возможность образования брызга с таким направлением. Глаза быстро заметались по всей фигуре шатена, пытаясь подцепить еще что-либо, однако больше ничего. Безупречный студент. В голове Достоевского вдруг вспыхнула мысль, которая раньше даже не закрадывалась в его голову. А если Осаму — не случайность? Вдруг он не случайно оказался рядом с ним в тот первый день? А потом так настойчиво оказывался рядом в любой подходящий момент. Наглый, умный, равнодушный, двуличный. Он выглядел как идеальный инструмент для какой-нибудь группировки. Только если бы Дазаю было поручено прижать, или даже убить, он бы уже предпринял попытку. К тому же, Федор не настолько крупно ведет свое ремесло, чтобы переходить дорогу более серьезным игрокам. Тогда возникает вопрос «Что ему нужно?». Выследить? Скаут? Федор. У тебя уже паранойя. Это чертово пятно могло быть случайностью. Разбил бутылку гранатового сока, кровь пошла из носа, акварелью решил порисовать, в драку ввязался. Да господи-блять-боже, мало ли случайностей может быть в жизни простого студента, тем более в жизни такого до опьянения харизматичного. Но где тогда веселая история про эту случайность? — Ты сегодня особенно мрачный. Случилось что? Слова разбудили. Федор все это время смотрел куда-то в шею шатену, а теперь встретился с его, на вид озабоченными, карими глазами. — Не выспался. Дазай кивнул, но взгляд не отвел, желая получить что-то еще помимо сухого «Не выспался». Они долго держали этот контакт. Осаму смотрел с участием, а еще с плохо прикрытой хитростью, словно бы пытался подластиться и вклиниться внутрь. Федор смотрел с издевкой, словно бы брал на слабо, предлагая попробовать, будучи заранее уверенным в чужом проигрыше. — У тебя сейчас органика? — Да. — Пропустишь. — И не подумаю. — Подумаешь, Федор, подумаешь. — он поднялся, при этом захватив Достоевского за запястье, дергая за собой, подальше от моря. Достоевский оцепенел от неожиданности, вынужденно подрываясь и делая несколько шагов за шатеном, прежде чем напрячься и резко выдернуть руку из крепкой хватки. После всех своих не самых беспочвенных подозрений ощутить чужую силу, чувствующуюся даже в пальцах, было не самым приятным; а ведь по виду не скажешь, что в Дазае вообще силы есть. От непривычности касаний и внутренней опасливости, казалось, что место, за которое так бесцеремонно схватились, опалило холодом. Дазай тоже не ожидал такого грубого жеста. Он с легкой растерянностью развернулся на Федора, заставая его с прижатым к груди запястьем, но со спокойным лицом, даже слишком, словно бы это спокойствие было насильно напускным, а под ним что-то острое, леденящее. Это бы куда больше соответствовало реакции. Не всем конечно приятны касания малознакомых людей, но реакция Федора казалась слишком неестественной. Возможно, сделай бы он злобный или недовольный взгляд, это в каком-то смысле умилило бы и повлекло последующие посягательства, теперь же Дазаю оставалось только отшутиться. — Ладно-ладно, буду держать их при себе. — он вздернул ладони, после чего спрятал их в карманы, — Но тогда сам иди за мной. Будем развлекаться. — Я не пью, не курю марихуану и по клубам не хожу. — все же следуя вслед, предупредил Федор. — Как жаль. Но я уже понял, что ты из касты благородных девиц, развлечение тебе под стать будет. Можешь даже не переживать. Проведем тебе пару органики. Просто немного в другой аудитории. И на удивление, Осаму действительно повел его обратно в институт, но не на третий этаж, а на пятый. Там располагался деканат и несколько технических помещений. А еще… — Компьютерный класс? — Ну да. У вас же на четвертом курсе есть в программе работа с какими-то программами. Конечно Федор знал этот факт, а еще прекрасно знал, что все это было лишь номинально, поскольку институт охранял предоставленную ему технику как зеницу ока, и преподавателей в этой сфере здесь не было. Зато они были в тех корпусе, кажется туда и ходили старшие курсы на пары, а этот компьютерный класс был сродни музея с мерседесами. — Ладно, ну и? — Федор оперся плечом о стену. Вид у него был равнодушный, но в глазах насмешка и интерес, — Дверь взламывать будешь? Кинув «Сейчас» Дазай умчался куда-то в сторону деканата, перед этим коснувшись чужого плеча в просьбе ждать. Достоевский сделал тяжелый вздох, полностью прижимаясь спиной к стене, задирая голову. Белый потолок был оплетен обилием желтых трещин, чем отвлек на какое-то время. Вопрос какого черта происходит все еще оставался актуальным, но уже не так сильно пилил мозг. Высшее учебное уж точно не самое лучшее место для убийств, угроз или что там еще может быть нужным от Федора, при условии что Дазай не просто студент. Интерес был сродни анестезии для мыслей и осторожности: вынуждал подписываться на то, что потенциально опасно, но зато занимал все пространство в черепной коробке. И этому интересу способствовал всего один человек. — Можно и без аплодисментов. — Дазай появился с ключом в руке и открыл дверь, пропуская Федора внутрь. Тот же оставил едкий комментарий при себе, пропуск в святую святых смягчал его колкость. Компьютеры достаточно недоступная вещь для простых смертных, тем более студентов, так что возможность поэкспериментировать на них ценилась среди увлеченных. Вуз же и вовсе дорожил ими как сокровищами, настолько, что и по назначению толком не использовал. Разве что магистранты и аспиранты прибегали к ним в процессе своих работ. Летом у Федора было лишнее время, которое можно было потратить на что-то помимо научной литературы и зависания в лаборатории, и он естественно нашел куда его можно конвертировать, лишь бы не спать. Зачем гению сон, кто будет его синяки под глазами выращивать? Он на рекорд между прочим шел. В общем притащил он Бог знает откуда мертвый компьютер и началось… Разве что танцев с бубнами не было. Он разбирал его по частям, чистил, выпаивал сгоревшие микросхемы, тащил кучу технической литературы, составляя ее стопками на полу его комнаты. За окнами палило солнце, в квартире было жарко, поэтому он сидел на полу на кухне под вентилятором в этом ворохе запчастей, согнувшись в три погибели, иногда получая насмешливые комментарии сестры о том, что эта махина не заработает, хоть молитвы он читай. И к сожалению она оказалась права. Да, машина оживала: блок гудел, дисковод щелкал, но на матричном принтере выводилась лишь мешанина символов. Проблема была в контроллере памяти, который найти было просто невозможно. Достоевский долго мучался над ним, пытаясь восстановить старый или хотя бы найти аналог — все тщетно. Пришлось забить на этот идиотский ящик и пойти курить на балкон, думая о том, как все в этой жизни убого. Осаму хмыкнул, смотря на то, как брюнета сразу привлек полуразобранный комп в углу. Нет чтоб к работающему интерес проявить, сразу на мертвое взгляд положил. На что-то это похоже. — Так вот через что лежит путь к сердцу Достоевского… А то мне брошюрку не раздали, я все мучался. Какую брошюру. Что он вообще несет. — Так ты его стащил? — с укором склонил голову Федор, глядя на то, как Осаму закрывает кабинет с внутренней стороны. — Не совсем. Тебя реально волнует? — он кинул ключ Достоевскому, чтобы тот лишний раз не переживал за то, что ситуация не под его контролем. Дазай уже успел засечь эту черту за ним. Ответом было молчание, а затем вопрос насущный, — Пара органики? — Ага, — он кивнул, проходя в кабинет, и включил компьютер. Пока тот просыпался, прислонился бедрами к столу, наблюдая за спиной Федора. Он все еще обхаживал сломанный ящик. Неужели эта коробка была настолько интересной, что могла с такой легкостью составить Осаму конкуренцию? Успев заскучать, хотя, скорее, больше запереживать за свое первенство, Дазай изменил свое положение в аудитории, оказываясь за брюнетом, ненавязчиво, но провокационно касаясь его предплечья. — Нет, конечно, мы можем заняться чем-нибудь еще… Достоевский дернул плечом, одаривая Дазая за его шутки достаточно осуждающим взглядом и утвердительно возвращая чужие мысли к первоначальной идее. — Пара органики. Кто бы сомневался. Компьютер включился, и Осаму ввел незамысловатый пароль. Достоевский подсел рядом на оставленное для него место, с интересом смотря в горящий экран. Дальше они разговаривали заметно тише, приглушая голоса и звуча слегка хрипло. На этаже было довольно пустынно, их могли услышать, а они здесь были не совсем законно. — В том году я написал тут незамысловатую псевдографику. У меня в химии знаний не сказать, что много, но нейтрализацию с тепловым выбросом она вырисовывала вроде верно. Прикольная штука. На чем-то более сложном ее никто не проверял, так что если хочешь… — Насколько сложном? — вклинился Федор, забирая мышь из чужой руки, едва ее касаясь, чтобы самому изучить интерфейс. — Настолько, чтобы удовлетворить твой извращенный мозг, но не настолько, чтобы меня отчислили. Послышался мягкий смех, от которого у Осаму — кажется, возможно, слегка, и вообще не доказано, что именно от него, — дыхание перехватывало. — Боже, Осаму, я знаю тебя всего полторы недели, но уже убежден, что устрой ты здесь поджег, заговор, теракт — тебя все равно не отчислят. — Опять не веришь в меня. Мне почти обидно. Минуты слишком незаметно превратились в часы. Сначала Достоевский забил в программу пару реакций, но визуализация на графиках хромала. Осаму, до этого кидающий комментарии на каждое чужое действие, тут проявил свое активное «Дай я» и полез в код, меняя установки программы, передавая эстафету по «комментариям под руку» Достоевскому. Напополам со спорами, возмущенными «Меня послушай», «Это можно сделать проще», «Господи, нет» и с унижениями через слово, программа была обновлена, и теперь графики не уходили в бесконечность. Окна аудитории выходили на берег моря; небо над ним было затянуто облаками, но сквозь них все равно просачивался розовый закат. Осаму разлегся на столе, поставив подбородок на сложенные руки, и смотрел то на монитор, где Федор увлеченно выстраивал из причудливых уровней реакцию Белоусова-Жаботинского, то на этот прекрасный закат, которому оставалось жить считанные минуты. Теперь уже было совсем тихо, институт опустел, пальцы мерно отстукивали по клавиатуре. Дазай окончательно уложил голову, чтобы было удобно засматриваться на уставшее лицо, освященное монитором. Иногда Достоевский задумывался, перепроверял написанное, что-то высчитывал в голове, и тогда он кусал либо кожу на костяшке указательного пальца, либо обкусывал кожу возле ногтей. Почти не важная особенность, но она делала Федора более живым, более настоящим и не таким идеальным. Он был так увлечен, что даже не возмущался чужому длительному взгляду; он его просто не видел. Хоть разум и выполнял активную деятельность, сейчас он отдыхал, позабыв о всех опасениях и о Грее с лабораторией. Это отражалось на лице: привычное напряжение исчезло с него. Было очень спокойно. Осаму в этой полумрачной тишине и сам погрузился в слишком расслабленное состояние, грозящееся неожиданным сном. Возможно, так бы все и закончилось, если бы из неги его не вывело осознание, что Федор слишком долго печатал. — По-моему, — Дазай помедлил, привставая на локтях, морщась от яркости экрана, — Ты слишком увлекся. У него оперативки не хватит. Пальцы ни на секунду не запнулись, продолжая плавными движениями мерно вбивать данные. — Всего семь дифференциальных уравнений. — Система из более двадцати промежуточных стадий, и у каждой своя константа скорости, — напомнил Дазай. Он даже приободрился, с настороженностью косясь в сторону надрывающегося вентилятора, но с любопытством ожидая, что будет дальше. — Он же не игрушечный. — Спорим? Поспорить они не успели. Одновременно с этим «Спорим» была нажата кнопка enter, и курсор завис. Глухое «Черт» сорвалось с тонких губ. И первая мысль, пришедшая в голову, была вовсе не жалостью к технике, а осознанием незавершенных вычислений и нарастающее жгучее разочарование — ведь результат он так и не увидит. И только после этого вернулась ясность того, что они в компьютерном классе. Федор попытался закрыть окно, но курсор больше не реагировал; зато Дазай под ухо причитал: «А я говорил»; экран начал как-то оживать, но через секунду компьютер с завыванием замолчал. Экран потемнел. — Черт, — Федор замер, смотря в черный квадрат, словно любое движение могло еще больше ухудшить ситуацию. А вот Дазаю почему-то было смешно. — Ты его положил, — прошло пару секунд молчания, прерываемого только смешками, прежде чем он тихо добавил, — Но красиво. Хаос, облеченный в математические формулы. — И… — Федор повернул голову на Дазая, пытаясь понять, насколько, по его мнению, все критично и что тот предлагает делать. А тот привычно усмехнулся, протягивая ладонь для ключа; после, вдвоем, быстро покидая аудиторию. Даже если замкнуло всю систему, это никак не коснется их просто потому, что их здесь никогда и не было. Ведь свидетелей нет. А ключ он незаметно вернет как-нибудь позже, когда очередной раз пойдет поболтать о других своих косяках. Когда они вышли из института, уже смеркалось. Ветер казался очень холодным после теплого кабинета. — Ты где живешь? — Я не зову тебя в гости, Дазай, — Федор сложил руки на груди, снисходительно улыбаясь. Руки он сложил скорее от того, что ветер пронизывал, но этот жест очень удачно подкреплял его фразу. На это лишь закатили глаза, выдыхая в насмешку, — Не язви слишком много, язва. До завтра. — он махнул рукой, последний раз одаривая брюнета своей обаятельной улыбкой, и развернулся, неспешно уходя восвояси. Как ему только не холодно в рубашке. Федор усмехнулся. Какое-то время он смотрел в сторону уходящей фигуры. Пару секунд — и в руке фигуры оказалась тлеющая сигарета, вдруг напоминающая Федору о его собственной зависимости, ради которой нужно будет зайти в магазин по пути до дома. Он слегка поежился от холода, но ветер уже не казался таким раздражающим. В мыслях вереницей перебирались все минувшие происшествия, реплики диалогов, подозрения и решенные уравнения. День вышел странным; вместе с неестественной расслабленностью он оставил после себя необъяснимую недосказанность. Необъяснимую, потому что не было понятно, кто и что недосказал, и вообще должен ли был? Этот день выбивался из череды рутинных и давал не то призрачную надежду, не то фатальное обещание, что дальше рутина станет другой. Странный день. Черт с тобой, Осаму, чтобы ты из себя не представлял. Но это не означает капитуляцию.