Упование на понимание

Кто-то встает к первой паре? Вероятно кто угодно, только не Дазай. Будильники могли звонить хоть канонадой, ему было, мягко говоря, побоку, он копил свой недосып не для того, чтобы поспать четыре часа. Правда, вчера вырубился он очень неожиданно, знал бы заранее, выключил бы эту адскую коробку. В последние дни Тень слишком часто заимствовала его из обыденной жизни. И, увы, Тень — это не ходячее по пятам неровное темное пятно и даже не менее освещенный участок поверхности, как писали в школьном учебнике по физике. Это лишь название для организации, в которой состоял Дазай. Очень говорящее название. Именно из-за этого очень говорящего он без движений и естественной живости спал в той же одежде, в которой вчера вернулся с зарождением рассвета, смяв под себя большую часть одеяла. Прежде чем так уснуть, он, конечно, разулся в кромешной темноте прихожей, нащупал на полке оставленную пачку с зажигалкой, закурил, плетясь по выученному маршруту до комнаты, и просто рухнул позой Христа на угрожающе скрипящую кровать, и надо сказать, чудом не забыл дотянуться до пепельницы на тумбе перед тем, как мозг перешел в режим сна; в этот раз он уберег простыню от сквозных ранений в виде мелких дырок с жжёными краями. Своеобразная аккуратность хоть и числилась в списке его врожденных качеств, с превалирующей частотой она просто молчала, зная, что против своего обладателя в секунды сомнительного ретрита ей не достучаться. Ко второй паре Осаму уже смог пересилить ощущение набитости своего тела ржавыми шестеренками, болтами, гвоздями и прочим металлоломом и заставить себя привстать на локтях, сонно тыкаясь взглядом по комнате, пока не находит часы. Любой другой на его месте, скорее всего, махнул бы рукой, пробормотал пару невнятных ругательств и остался бы досыпать — по-человечески, удовлетворенно. А Дазай… Дазай тоже бы остался. Плевать он хотел на университет, находясь в таком состоянии, как сейчас, но вынужден был идти; преподаватели могут не тешить себя — вынужден он был не ради них и не ради науки, и даже не ради Достоевского. От последнего дополнения, убедительно прозвучавшего ко всему прочему в мутном сознании, Дазай резко нахмурился и сжал припухшие после сна губы, еще не взяв под контроль свою мимику и мысли после сна. Вообще, эти вставки о Достоевском, выбивающиеся из общей гаммы оттенков повседневных мыслей, казались определенно точно дурацкими и по-детски настырными. Только когда он начинал от них отрекаться, все выходило еще прискорбнее и напоминало поведение напуганного ребенка, пытающегося выгнать из своей головы постыдные мысли, чтобы никто из окружающих не успел их прочесть; а эти мысли оттого назло начинали обрастать еще большей постыдной фантазией, зацикливаться и повторяться без остановки. Дазай точно бы выстрелил из жестового пистолета себе в висок, отыграв сцену смерти и завершив ее бездыханно-спящим телом, но нужно было поспешно привести себя в порядок. В зеркало перед умыванием он по привычке не смотрел, страшных картинок уродов в жизни ему хватало; зато через пятнадцать минут перед выходом он уже не закрывал глаза перед гладкой поверхностью, а играюще с ней взаимодействовал — тестировал свое обаяние на сегодня. Дазай сам порой поражался своей способности за считанные минуты из сомнительной личности, с которой, по его мнению, не то что заговорить страшно — ее за километр хочется обойти и больше никогда не встречать, превращаться в приятную персону, с которой можно и светские беседы поболтать, и на свидание пойти, и в институт явиться, претендуя на автомат в конце семестра исключительно за свое идеальное приличие. — Привет-привет, что обсуждаем? — он вклинился в небольшой кружок своих однокурсников, заняв место на подоконнике со стороны Анго. — Вот ты, — на него указал парень, отчего-то активно возмущавшийся еще до его прихода, — Ты доделал лабу, которую этот старик нам на прошлой практике давал? — Хироцу? — акцентно уточнил Осаму, мысленно вынося пару ласковых этому парню за незаслуженно грубое отношение именно к этому профессору. — Максим, угомонись, — кладя руку тому на плечо, спокойно и даже доброжелательно произнес парень в идеально выглаженной синей рубашке. — Если бы ты мозги по назначению использовал, проблем бы не было. Тот открыл рот в возмущении, не сразу подбирая слова для описания своего негодования, в конечном итоге, так и не подбирая, произнося в десятый раз одну и ту же фразу, — Но там же бред! Это выражение вышло бы куда ярче, если бы мимо не прошла милая преподавательница по истории, с которой все учтиво поздоровались — надо же зачет как-то зарабатывать. — Я не делал, — без характерных эмоций произнес Осаму, откидываясь спиной на холодное стекло. — Коплю их, чтобы разом все сдать на отработке. Поймав на себе недоверчиво-вопросительные взгляды, он развел руками, — Ходить на практики как-то мелочно. Но если говорить об их сложности, зная Хироцу, там все в рамках разумного, даже в твоих. Максим буркнул себе под нос: «Ну спасибо». На что парень в синей рубашке, не то поддерживая, не то издеваясь, похлопал его по плечу, сводя диалог в другую сторону, — Меня вот больше волнует смена препода по практике. — Ну давайте еще подраматизируем, — этот иссушающий комментарий прозвучал уже от Анго. Осаму набрал воздух в легкие и началось, — Вот и до нас очередь дошла, теперь над нами будет измываться еще один изверг, — процесс драматизации пошел, — А я ведь так рассчитывал на красный диплом, да что там диплом… Так надеялся, что наконец-то мне будут давать стоящие знания! А не в рот… Плакало счастливое будущее, и пошло оно все… — Заметьте, жалуется тот, у кого экзамен будет засчитан автоматом, — прервал его Анго. — Заметьте, сказал главный ботаник, у которого оценки «константа равна пяти» вне зависимости от переменных, — Осаму открыл рядом лежащую книгу и накрыл ею лицо, уберегая себя от убийственного взгляда и съезжая по стеклу. — И это исключительно моя заслуга, — вопреки чужим ожиданиям спокойно прокомментировал Анго, забирая свою книгу, сразу убирая ее в сумку, пока та окончательно не стала театральным атрибутом. — Да блять, спасибо, поддержали, куда ж нам холопам! — взорвался и без того нервный Максим. Выпадая из дальнейшего диалога, Осаму заметил спускающегося по лестнице Федора. Как всегда одного. Правда, на предпоследней ступени пролета его догнала длинноволосая девушка — вероятно, староста, — с небольшой, но стремительно вываливающейся из рук стопкой бумаг. Кое‑как все удержав, не уронив ни один лист, она дала Достоевскому ручку и стала поочередно протягивать листы на подпись, скорее всего те самые, повторяющиеся из года в год бесполезно-важные инструктажи. После третьего листа было заметно, как Федор перестает соблюдать свою привычную этику и даже что-то раздраженно произносит, обращая это раздражение не к старосте, а к чему-то незримому, ну или зримому в другой части университета. Та в ответ на чужие слова не возникала, а лишь понимающе посмеивалась и виновато улыбалась за то, что ей приходилось быть проводником меж организацией и студентами. И все же, пронаблюдав за этим действием в один акт, Осаму стало ясно, что Федор не с бумажек так напряжен. Настроение у того сегодня не то чтобы отсутствовало, как раз наоборот, присутствовало и уходило в очень конкретном направлении: «Отвалите, раздражаете». Точно не выспался. И, скорее всего, еще что-то испортило. — Ага, а ты вон у Дазая спроси. Слушавший диалог лишь краем уха Дазай сделал серьезное лицо и убедительно поделился секретом своего успеха, — Честный труд и бессонные ночи, — затем коротко взглянул на Анго, на что тот едва заметно кивнул. Они разом оттолкнулись от подоконника, и в сопровождении веселого Дазаевского «Мы уже в лекторную придем! Не ревнуйте!» покинули компанию, слыша вслед возмущенное «Да куда!», а затем негромкое «Гребаные сплетницы». Осаму и Анго были друзьями. Во всяком случае, так считали все, кто их знал, и это было крайне удобно для их деятельности, поскольку друзья, желающие поговорить наедине, не вызывают странных вопросов и немых подозрений. Они сидели вместе на парах, показательно ревниво относясь к тому, чтобы кто-то сидел в это время рядом — они обсуждали, как попасть в офисное помещение; часто играли в морской бой на листах из Дазаевской тетради — рисовали план первого этажа офисного помещения; Анго часто делал за Осаму домашнее задание, передавал ему папки и тетради — с собранной информацией из архивов. Вместо конфиденциальных встреч, озираний, тайных звонков с уличных телефонов — все было настолько просто, что не вызывало никаких вопросов. Главное аккуратность. Они оба состояли в одной из трех глобальных ветвей Тени. Анго был в основном информатором, реже ему поручали так называемую корректировку, суть которой заключалась в выводе из строя техники или систем энергообеспечения, чтобы у некоторых хитроумных физиономий поднять мотивацию действовать в соответствии с изначальными договоренностями. — Ты ведь вчера навещал нашего… — он не назвал имени, но оба поняли, — Как поговорили? Они вышли на черную лестницу. — Собеседник из него такой себе, — Дазай усмехнулся, — Но теперь еще хуже. Взгляд Анго стал напряженным. Это перебор. — Дазай, ты не должен был… В ответ хмыкнули, — О, а ты мог бы найти другой способ договориться с меркантильным психом, тронутым на своей бумажной власти в таком же бумажном домике и свято верящим, что дядя свыше с доброй душой протянет ему свою крепкую руку с золотыми перстнями, а не поимеет его ею? На строгом лице проступила тень отвращения, но ровный голос не прекращал корить, — Можно было обойтись… — Нет, нельзя, Анго, — отрезал Дазай, и его тон лишился каких-либо примесей. — С каких пор ты решил уличать меня в убийствах ради убийств? — Я не имел это в виду, — так же спокойно утвердил Сакагучи, не позволяя Дазаю додумывать то, чего сказано не было. — Просто теперь это влечет за собой проблемы, которые повесят и на меня тоже. — Не влечет, Линда все предусмотрела. Она была заранее предупреждена о том, что мы с большей вероятностью лишимся этого бумажника… Так что она даже подобрала ему хорошую замену, без необычных помешательств и с не такими большими амбициями. Расслабься. — Ты не сказал об этом, — он напряг скулы и раздраженно щелкнул зажигалкой. — Снова. Помещение, в которое они прибились, было техническим, стекло в окне было выбито. Судя по слою пыли, здесь вообще редко кто бывал. — Это было неважно, — Дазай обыденно пожал плечами. Было заметно, как его истинная сущность вновь пряталась, словно улитка в свою красивую раковину. Осаму вновь облепляли, как шуршащие пестрые листья, чужие эмоции; давно снятые, заученные и надетые для удобства. Он чиркнул спичкой — сегодня зажигалка была забыта дома. — Можешь не переживать. Если будет что-то важное я тебя предупрежу. Снова. Чувствовалось, как Анго нехотя, но выдохнул, отпуская ситуацию. — Держи, — в руки Дазая протянули серую папку со всей информацией, которую смогли организовать для следующего поручения. — Ладненько, сейчас практика, а дальше? Лекция по математике? Ему кивнули, — Уже придумал, как будешь изводить старика в этот раз? — В этот раз пусть отдыхает, после того что было ночью я не сказать что успел отдохнуть, так что сегодня меня хватит только на Достоевского. Неоднозначное молчание сохранялось с минуту, прежде чем Анго его прервал, — Зачем тебе Достоевский? У Осаму на лице возникла забавная вопросительная улыбка, отчего-то кажущаяся неловкой, сопровождающаяся сдвинутыми бровями и веселым прищуром. Разве что руки оставалось развести для полной карикатуры. — Что за странная формулировка? — хотел затянуться, но неожиданно обнаружил, что сигарета потухла — вчера пачка намокла; глухо матернувшись, он зажал ее меж губ, пока поджигал спичку. Ответ из-за этого вышел невнятным, — Понравился. Анго уже успел сам накидать пару вариантов чужого ответа, пока наблюдал за тем, как собеседник увлеченно возится с сигаретой, выигрывая себе секунды на подумать, но такой ответ стал неожиданным. — Дазай, нормально отвечай. — Влюбился, может, — продолжил он обыденным приподнятым тоном, обхватывая сигарету пальцами и отводя ее от своего лица. — Я что, не могу влюбиться в умного и симпатичного парня с химфака? — Именно, — он устало вздохнул, смиряясь с тем, что вместо истины ему снова пытаются впарить очевидную ложь под предлогом дурачества. — Ты не способен на это чувство. — даже произносить это странно, ведь это вроде как вещь понятная на подкорке. — Ранишь мою светлую душу, Анго, — брови страдающе изогнулись, выражая театральную печаль от утраты надежды. А затем послышался смешок и совершенно невинное, но концентрированно ядовитое, — Будь повнимательнее к Джесс, а то кажется, она позавчера была не одна в клубе. Он затушил окурок и небрежно выкинул в окно, не заботясь о его дальнейшей судьбе, так же как и о чистоте этого поганого города; произнес что-то в духе прощания на телешоу и оставил Анго докуривать одного. Конечно, эта выходка не была обидой на друга за бывшую, плевать он на нее хотел, это было просто небольшим напоминанием, чтобы этот самый друг не лез не в свое дело, а вместо этого получше следил за своим. Ведь, кажется, девушка ему действительно понравилась. Джесс была для Дазая первой и последней бывшей. Первой просто потому, что все ее предшественницы не кодировались как «девушки», последней — по той же причине. Это был его эксперимент, основанный на: зачем каждый раз спать с разными людьми, если можно иметь постоянного партнера? Тем более что кругом было полно тех, у кого на уме исключительно секс и тусовки, выбирай и не парься. Бонусом идет нормализация твоей персоны в студенческих кругах, ведь странно, когда привлекательный парень ни с кем не встречается, от такого диссонанса появляются непрошеные домыслы. В общем, в теории вступить в отношения с меркантильными побуждениями казалось идеей неплохой. Правда, позже выяснилось, что, оказывается, даже самым ветреным персонам внезапно требовались определенные пункты в отношениях. А именно: свидания; регулярное выслушивание высокоинтеллектуального нытья, забивающего гигабайты мозга при попытке вникнуть; спонсирование; и обязательный доскональный разбор их отношений — в особенности самого Осаму — с подругами. И, о господи, список минусов на этом не был закончен, ведь еще есть куча необходимостей: необходимость терпеть чужую тактильность, необходимость ограничивать свое внимание к другим персонам, необходимость слушать непрошеные комментарии о своем внешнем виде и образе жизни, необходимость рассказывать о своих планах на вечер, необходимость куда больше времени притворяться, и в завершении этого списка — фраза «В наших отношениях есть проблемы». Какие-еще-мать-твою-проблемы-в-наших-отношениях-я-блять-со-своими-проблемами-разбираться-не-успеваю-откуда-ты-вообще-их-взяла-запихни-их-обратно. — Правда? К тому же, как выяснилось, Джесс сама не обладала верностью. В общем, что от него хотели за месяц отношений, Дазай так и не понял. Он просто положил трубку во время очередной ее истерии и пошел пить растворимый кофе, эта ночь у него должна была пройти сложно из-за убийства в Серенум Стагну. Вывод был таков: отношения — это слишком энергозатратно и абсолютно не окупается. Отдельно от Дазая можно добавить, что он на эту хуйню даже под дулом пистолета больше не подпишется. Конечно, если его жизнь еще является хоть каким-то аргументом. Это было еще одним подтверждением, что с ним что-то не так. Иронично, но все его попытки влить себя в обычную жизнь заканчивались лишь иллюзией его нормальности для других и полным провалом в действительности. А что он хотел от Федора, он сам не знал. Анго наверняка поднял эту тему, так как сделал предположение о том, что Дазай положил на него глаз как на жертву дальнейшей вербовки или как на того, у кого есть какие-нибудь интересные связи через родственников, или еще что-нибудь такое в циничном духе. Но правда была в том, что все было куда проще и, как бы необычно это ни звучало относительно Осаму, человечнее. Он действительно ему просто понравился. Если, конечно, так можно назвать интерес, затмевающий весь пространственный шум на фоне этой худощавой фигуры, и практически черно-дырное желание общаться с этим парнем обо всем, о чем болталось, при этом встречать в уставших серых глазах не растерянность, не пустоту, а вовлеченность, твердость, понимание. Это чертово понимание… На Дазая накатывала необъяснимая эйфория только от этого бессловесного понимания в серых глазах. Он был готов котом ластиться от этого понимания. Хотя и не был уверен, что оно то самое, правильное. Но это сомнение лишь подстегивало, усиливало желание проводить время с Федором. Дазай все меньше шутил по привычке и все больше шутил, чтобы услышать тихий мягкий смех. В его жизни не было стабильности. Он отдавал себе отчёт: что бы это ни было — интерес или симпатия, — оно обречено исчезнуть, смениться скукой, не оставив и следа. Но пока оно было. И был смысл признаться, что оно добавляло в сером пасмурном небе полоску сиренево-персикового заката. А еще мотивацию ходить на пары. Почти. — Слышал, у вас через две недели коллоквиум по химии, а ты на ней еще ни разу не появился. — У меня впереди еще целых три пары. Ты просто в меня не веришь. — Ты ж не бог, что в тебя верить. — А в бога ты веришь? На этот вопрос ответа не дали, сознательно пропуская слова мимо, словно бы диалог остановился на предыдущей реплике. Дазай целый лестничный пролет смотрел на спокойное лицо, надеясь, что у того под пристальностью совесть, или что-нибудь ее заменяющее, взыграет и он перестанет игнорировать подвешенный вопрос. Но Федор был непоколебим. Он сегодня в целом был куда более холодным, чем обычно. Достоевский, конечно, по натуре был стервой, по скромному мнению Осаму, которое он выражал чуть ли не на всю аудиторию в моменты великого возмущения, но сегодня эта характеристика возросла до уровня твари. Не беспочвенно разумеется, а после предательства, на которое тот пошел во время пары математики. Ничего удивительного в шумно-стихийном поведении Дазая не было, как и в преподавателе, эмоционально сделавшем ему замечание. Зато вот Федор выделился, вклинившись в препирательства между этими двумя со своим измотанным, но от этого не менее угрожающим: «Дазай, если ты не заткнешься, я сам тебя головой о парту приложу». Распахнутые глаза Осаму были выразительнее любых слов. Пускай эта фраза, слишком похожая на настоящую угрозу, не была по-настоящему опасной или из ряда вон выходящей, наоборот, она очень изящно вписывалась в рамки колкого характера Федора; но одно дело, скажи он это ему персонально, другое — в тишине аудитории при преподавателе и студентах. И дело было даже не в гипотетическом унижении. Дазая поразило другое: Федор знал, что за эту дерзость он останется абсолютно безнаказанным. Он уже чувствовал свою маломальскую, но власть над ним и был уверен — Осаму его не тронет. Желая поскорее отвязаться от мужчины, вдруг почувствовавшего поддержку, Осаму произнес с неясной улыбкой: «Ну раз я настолько мешаю Достоевскому, то так и быть», — и в действительности молчал всю оставшуюся пару. Но только лишь потому, что Федор и впрямь выглядел хуже и раздражительнее, чем обычно. Возможно, Осаму было даже капельку жаль эту снежную тварь. Позже Федор, должно быть, счел свой выпад чрезмерным, иначе не находилось связного объяснения этому бесконтекстному касанию костяшками пальцев до тыльной стороны Дазаевской ладони. — Ладно, молчи. Но если что, в меня верить эффективнее, чем в бога, — он усмехнулся, подмигивая, понимая, что Федор не поймёт всю иронию. Сказать такое, зная, кто ты на самом деле, было верхом цинизма. Или отчаяния. — А мы в столовую? Достоевский вздохнул, вымотанно отвечая, — Я, Дазай, я в столовую, а ты — не знаю, — он как-то само собой скосил на Осаму глаза, неожиданно засекая на его лице едва мелькнувшую от этих слов не то раздраженную обиду, не то оскорбленность. Ни то ни другое точно не предназначалось к просмотру, однако было распознано Достоевским. На миг в груди возникло острое, недоброе удовлетворение. — Конечно, ты не знаешь, куда уж тебе до моих помыслов. Но так и быть, я расскажу. Я тебя преследую. — Я заметил. — Блять, Достоевский, ты можешь хоть немного высыпаться? А то у тебя в невыспавшемся режиме мозг вообще юмор не тянет. — Дазай, мой мозг не то что твой юмор, он вообще тебя тянуть не хочет, — он открыл дверь в столовую, устало выдыхая, когда в глазах запестрила живая толпа, и тихо добавил, — И весь окружающий мир тоже. Дазай придержал дверь, заходя следом. Внутри от последних слов Федора что-то неприятно зашевелилось, что-то абсолютно знакомое, свое, естественное, одинокое и отвратительное. Словно бы мерзкий паразит услышал, как его зовут по имени, и зашевелился внутри, лязгая цепями в попытках вырваться. — Можем придумать какой-нибудь интересный способ самоубийства. Вот прям оригинальный. Федор, подумавший, что над ним издеваются, прервался от поисков чего-то в сумке и поднял на него раздраженный взгляд, — Бред не неси. Наконец он достал из сумки стеклянную баночку с лекарством и наклонился к питьевому фонтанчику. Раковина была исполнена в виде ребристой ракушки, вода в ней должна была быть освящена самой Венерой, не меньше, иначе не объяснить такую нелепую роскошь в сухо-минималистичном пространстве с картонными стульями. Осаму только собирался спросить, что за таблетки, но Федор, приложив рукав к мокрым губам, перебил, — Недавно покупал сигареты в киоске и прочел на газете забавный заголовок: «любопытных пытать любо», — Дазай снова открыл рот, чтобы вставить что-то недовольно-остроумное, но Федор продолжил, — А от себя могу добавить, что болтливых вдвойне. — Уверен, мне твои пытки будут приятнее, чем пара по механике. Федор пропустил мрачный смешок, на секунду фиксируя перед глазами наброски возможных сцен пыток и, для полного глумления, пытаясь совместить их с механикой. Вышло так себе, так что он вернулся к реальности — к стоящему напротив Осаму, деловито подпирающему стену плечом, вальяжно сложившему руки на груди и терпеливо ожидающему; к разочарованию садиста — абсолютно не страдающему. — Есть будешь? — раз уж мы дошли сюда вместе. — Я не голоден, — Осаму пожал плечами, но все равно оглянулся на зал, ища место, где можно было бы удобно расположиться. Удобно, в их понимании, — это там, где меньше всего людей и большую часть обзора составляют стены. — Пойдем тогда, — списав этот диалог, он оттолкнулся от стены. Здесь было очень шумно.  — Как? И ты тоже? — у него чуть шея не свернулась, пока он провожал взглядом этого упрямого парня, прежде чем пойти следом. — Достоевский, ты же не ел с утра. Да стой, — схватил его за плечо. — Давай хотя бы кофе с чем-нибудь выпьем. Привычно для сегодняшнего дня Федор сделал вид, что не слышит, и скинул с себя руку. — Ты же еле ходишь. — не повторяя прежних ошибок, он обхватил его за предплечье, чтобы отвязаться не представлялось возможным, — А ты вообще в курсе, что нужно питаться? Федор замер. Затем развернулся, показывая Дазаю, какáя эмоция сейчас на его лице, и грубо одернул руку, — Не смей пытаться меня контролировать, — фраза звучала натянуто спокойно, но вторила отточенным раздражением. Он еще на пару секунд задержал взгляд на Осаму, проверяя, что смысл этих слов дошел до пункта назначения в чужой путанице мыслей, и только тогда развернулся, чтобы уйти. Еще больший инвалид, чем я. Внутри почти что припекло солнечными лучами, отчего-то Дазаю стало до дурного смешно. Он не пошел за ним. Хотя его никто не просил этого не делать, впрочем, как и делать. Даже двухнедельно зная Федора и его эмоциональную амплитуду, можно было безошибочно трактовать эту реакцию как отпугивающую и ледопокрывающую, но не как обиженную или, еще чего хуже, разозленную. Просто Осаму имел неосторожность зайти за ленточку в музее, ограждающую ценный экспонат: задеть внутри Достоевского что-то очень охраняемое. Федор ведь весь существует внутри себя и туда никого не впускает и за границу мира выходит только по необходимости. Его реакции на происходящее вне весьма постоянны, но его реакции на отражение этого внутри… Про таких говорят: «сам себе на уме». А Дазай его то наружу вытаскивает, то сам умудряется изловчиться и забираться на чужую территорию, траву потоптать, яблок своровать под деревом найденных: на ветки пока не зарится, только любуется. Бесспорно, делает это умышленно, и пока прокатывает, лазейку в ограде не латают, яблоки отравой не орошают. В газетном пакете было семь аккуратных сахарных слоек; пока Осаму шел от института до камней, слоек стало на две меньше, вопрос: сколько слоек было в пакете, который бросили на колени Федора? — А ты тогда не смей мне указывать, — негромко произнесли над ухом. Дазай наклонился и оперся запястьями на Федоровское плечо, свесив перекрещенные кисти рук. — Я вижу, что ты сегодня не в себе, но не будь полным придурком, — отчего-то захотелось дунуть ему в висок или взъерошить волосы, но он сдержался, выпрямляясь. — До завтра. Делал он все это из-за своей блядской вредности, такой, чтобы всех вокруг аж до костей трясло, но сделать ничего не могли — к чистым рукам в бинтах не подкопаешься, они ведь ничего плохого не совершали, так, лишь побаловались в свое эгоистическое удовольствие. Ну а где это законом запрещено? Или может мораль управу найдет? Да нет же, просто характер такой. А то что из-за этого характера у людей ярость сказочная просыпалась, это не в его вине.  Федор молчал, сжав зубы. По затылку сложно было оценить, какая была у него реакция на эту выходку, но она и не имела значения, имело значение то, что будет дальше. Лишь когда Дазай прилично отошел, ему оглянулись вслед, неосознанно скусывая сухую кожицу на указательном пальце. Пожалуй, сейчас Федору ничего не хотелось ни отвечать, ни испытывать, ни думать насчет всего произошедшего. Последнее выходило особенно отвратительно. Кажется, ему стоило немного протрезветь и развернуть все происходящее к себе другими гранями, тогда бы выяснилось, что ситуация, в которой он оказался, не странная, а просто, черт возьми, патовая. Его обольстила чужая харизма и привлек собственный интерес. Он неожиданно нашел в обычном человеке то, что его цепляло — вещество, которое прежде он не встречал ни в лаборатории, ни в учебниках, его хотелось изучить, попробовать в реакциях, извлечь из него производные. Ему это давали. Но в ответ брали то же. И Федор, не успев решить, достойная ли это цена, уже заплатил её. Достоевский поправил пакет на коленях, чтобы он не скатился, и сделал глубокий вдох морского воздуха. Между прочим, мог бы не уходить, раз дошел. 

***

В декабре прошлого года произошел мрачный инцидент. Преподаватели, которые о нем были осведомлены, успешно смогли сохранить его конфиденциальность и не распространить информацию среди студентов. Поэтому произошедшее не стало обсуждаемой новостью и никак не повлияло ни на атмосферу в институте, ни на конкретных людей. А произошло следующее: студент физфака Осаму Дазай в ночь с шестнадцатого на семнадцатое в своей квартире, оставленной ему по наследству от Огая, совершил попытку самоубийства. — Дазай, мои коллеги регулярно жалуются на вас. И не только с моей кафедры. Это был голос профессора по физике, Хироцу, тоже вышедшего на крыльцо под натиском свинцового неба покурить свою трубку после капеллы, только вместо вокалистов у него были студенты с добротными охапками долгов, что еще хуже — их поток сегодня нескончаем. — Я польщен. Знаете, не каждый студент на слуху у преподавателей со всех кафедр, — гордо произнес Осаму, ничуть не волнующийся за свою репутацию балбеса. Какая вообще разница, если коллоквиумы он на высший балл сдает. — Ваша правда. Вы очень сообразительный студент, таких как вы — единицы. Осаму повернул голову на преподавателя. Его лицо не выражало удивления или благодарности, или чего-то еще, что могло послужить реакцией на комплимент от взрослого и мудрого человека. Он просто ждал, что скажут дальше, пытаясь предугадать, «к чему все это». — В связи с недавним происшествием… Ах, вот оно что. — Профессор Хироцу, не беспокойтесь. Это была просто глупость. Мужчина ничего не ответил. Возражать юноше было неправильно, спорить с ним тем более, но и принять ложь за истину, хотя бы для своего успокоения, противоречило его принципам. Глупость… Она может иметь множество причин: от алкоголя до влюбленности; но она не сочеталась с Дазаем, сколько бы он ни строил из себя раздолбая. Во всяком случае, так это было в глазах Хироцу, возможно, он просто хотел верить в это. Хироцу был строгим преподавателем, но, как бы это ни пыталось спрятаться в его холодной статной фигуре, очень душевным. К большинству студентов он был равнодушен, но те, что проявляли хоть долю интереса к науке, вызывали у него уважение и чувство покровительства. — Не хотели бы стать моим лаборантом? — Я не думаю, что у меня на это достаточно времени. Мужчина чуть нахмурился: — Я думал, у студентов вашего возраста достаточно времени, если, конечно, немного притеснить романы и танцы, — тонкие губы вытянулись в слабую улыбку. Осаму посмешила эта фраза, из-за чего струйка дыма от сигареты в пальцах заколыхалась, ненадолго зависая во влажном воздухе изящными разводами. — Я не думаю, что буду вам полезен. Можете спросить у Накамуры, он-то грезит поскорее в лабораторию перебраться. — Накамура… Ему там самое место, он хороший практик, только еще поучиться надо. Через годик-два обязательно станет хорошим исследователем, — он хмыкнул, — Если не отвернется от учебы. Они продолжали курить в молчании, плотно наполнявшем густой воздух, пахнущий морской солью и сыростью. Предложение от преподавателя было неожиданным: на первом курсе в лаборанты не брали, да и у Хироцу их никогда, вроде как, не было. Он всегда в волчьем одиночестве, реже сообща с коллегами, приносил в мир все свои труды. Судя по названиям его более ранних работ, он занимался исследованиями в основном в области топологической квантовой оптики, однако о том, что сейчас он продолжает научную деятельность, никто не говорил, что странно, обычно подобные «рабочие» сплетни быстро разлетались в заинтересованных кругах более старших студентов. Дазай смотрел в сторону пустой улицы. Она вызывала парадоксальную неприязнь: вся такая идеальная, с высокими монолитными зданиями, ровными линиями и правильными геометрическими фигурами, но чем дольше смотришь, тем больше видишь не идеальность, а то, как она неуклюже вымазана серо-грязными красками. И то и другое было поводом отвести взгляд, но тот словно бы свинцом, тем самым с неба, приварили, и физической силы, чтобы сдвинуть его, требовалось куда больше, чем было в эти минуты у Дазая. Непроизвольно вспомнилась изначальная причина его нахождения здесь, в стенах университета. Он ее слишком часто вспоминал. Каждый день, по несколько раз, монотонной вызубренной фразой, въевшейся в сознание черными чернилами, токсичность которых едва не превращала серое вещество в кашу. …чтобы вложить в существование хоть какой-то смысл. Чтобы с пользой эксплуатировать мозг, пока тот не начал гнить под натиском мусорных и абсолютно нестоящих мыслей. Чтобы в сборниках строгих законов и формул найти ответы на вопросы о жизни и решение для главного: «Для чего?» Если отталкиваться от этой криво-построенной мотивации, то он должен был согласиться на предложение профессора. Всяко полезнее заниматься какими-нибудь расчетами с заинтересованным и уважаемым преподавателем, который умеет наставлять и делиться знаниями, чем поглощать сухие выжимки из методичек, которые тебе выдают узники обстоятельств с умным видом. Проблема была в своенравности Осаму: он просто терпеть не мог делать то, что ему не нравилось, к примеру, жить. А поскольку жить его вынуждали, все происходящее относительно него было насильственным, за исключением редких моментов, когда интерес смещал чувство бессмысленности на второй план. Однако из-за мизерности этих явлений существование вынудило Осаму, как часто вынуждает любое другое существо на этой планете, адаптироваться, найти в насильственной жизни то, что ему нравится, и то, что ему не нравится. Если говорить точнее, то эти параметры были изменены до «скучно», «все равно» и «интересно». Если деятельность, которую предложит Хироцу, окажется в графе «скучно», то долго Осаму не продержится. Но ведь пока он не знал, будет ли это так, а значит, попробовать стоило. Поэтому, когда сигарета припекла пальцы, он затушил ее о перила и произнес уверенное «Я подумаю», следом обернувшись и обнаружив, что он стоит на крыльце уже один. А ведь он даже не заметил, как Хироцу перед уходом произнес: «Не стойте долго, заболеете». Через день Дазай сообщил о том, что согласен. Произошло это при забавных обстоятельствах: он пошел в деканат за допуском к занятию, в очередной раз; в красках рассказывал о причине его изгнания и выслушивал нотации о неподобающем поведении для студента, в очередной раз; отшучивался и выпрашивал кофе, в очередной раз. Только в этот раз за всем этим наблюдал Хироцу, пришедший к добрым людям чаю с вафлями попить, а вышло вот как, еще и в воспитательной лекции поучаствовал, внес ценные комментарии, подкрепленные богатым преподавательским опытом. Когда добрые женщины все же сломались под юношеской обаятельностью и организовали для Осаму горький напиток, начались, как часто бывает в этом уютном месте, заваленном макулатурой и обставленном цветами, сплетни. Где-то в периоде от «Так он в восемьдесят седьмом уволился, после того как ему разрешение не дали» до «Да видела я ее! Бандитка, всем парням голову вскружила» Осаму и обратился к Хироцу со словами: «Я подумал и решил, что все же приму ваше предложение». Прошло не так много времени, как на Дазая снизошло осознание, что это одно из лучших решений, принятых за этот год. Если обобщать, то Хироцу занимался фазовыми переходами в квазикристаллах, в последние месяцы — под воздействием низкочастотных резонансов, с целью макроскопического переноса их структурного порядка через пространственную релокацию квантового состояния. Поначалу Осаму недоверчиво отнесся к этому концепту, поскольку он больше напоминал фантазию, чем перспективную реальность. Из-за этого он просто заваливал профессора пачками вопросов, на которые тот отвечал с интеллигентной улыбкой и ясными глазами. Осаму снабдили большим количеством книг, абсолютно не рассчитанных на его курс, но точно рассчитанных на его сообразительность и уровень интеллекта. И Дазай их читал, что было еще удивительнее, он делал это не в те моменты, когда новая стопка литературы на глаза попадалась, а с наркотической увлеченностью, сменяя одну книгу другой, тратя почти все свое время на это занятие. Прошло больше месяца, прежде чем настал тот момент, когда уровень его знаний поднялся достаточно, чтобы разговаривать с Хироцу на одном языке, и тогда он стал часто наведываться в небольшую уютную лабораторию, зависая там с расчетами, которые ему поручали. Порой они были по другим исследованиям, но от этого не меньше увлекали. Мозг был по-настоящему загружен, и это уменьшало количество рефлексии в бытовой жизни. А потом случилось неизбежное: изучение одного повлекло за собой желание изучать другое, косвенно связанное, но куда более нереалистичное. — Но то есть теоретически… — неугомонно продолжал Осаму, совсем позабыв о недорешенном уравнении. Хироцу сделал очередной тяжелый вздох, — Человек — не кристаллы, Дазай. Все будет куда сложнее. — Квазикристаллы тоже сложные структуры, но вы решили взять за основу именно их. — Вот именно. Для начала хотя бы с ними нужно разобраться. Осаму сложил руки на груди и откинулся на спинку стула, рассуждая: — В теории все безупречно, математическое моделирование трижды проверено, можно публиковать и патентовать. Практика — это дело проб и, в нашем случае, удачи. А если сейчас досчитаем эту математическую вереницу для простых структур, то вероятность успеха возрастет. — Слишком торопишься. Но если тебе так не терпится… Рассчитай хотя бы перенос ДНК, у нее, кстати, тоже свойство одномерной квазипериодичности. Через пару недель после этого диалога Хироцу нашел Осаму уже за учебником химии, причем не за школьным, хотя, как ранее заметил профессор, база у него страдала. — Неужели это все ради одной молекулы ДНК? — Не совсем. — Интересно? В ответ неоднозначно передернули плечами. — Если хочешь, я мог бы попросить кого-нибудь из преподавателей химкорпуса проконсультировать тебя или попросить у них для тебя разрешение присутствовать на их лекциях, но с условием, что ты будешь вести себя достойно. — Нет уж, спасибо. Я на них уже был, не впечатлился, — дальше, в ответ на чужое удивление, последовал краткий пересказ о третьем месяце учебы и о Джесс с химфака. — А могло бы выйти неплохо, семейно-научный тандем. Она бы тебя консультировала… — Ну, разве что по барной карте. — Однако я вот что тебе скажу. Ты, конечно, тот еще солитер, но куда лучше найти себе хорошего напарника по научной работе. Одному перегореть легко, вдвоем уже сложнее. Втроем тоже не советую, лучше уж вчетвером. — Мне записать это в список ваших мудростей? — это был призрачный список, существующий только в голове Дазая. Как-то раз он так пошутил, и теперь мысленно пополнял его каждый раз, когда получал от Хироцу совет или наставление. — Записывай, — возле глаз скопились хитрые морщинки. Все же Дазаю стоило заняться превращением воображаемого списка в осязаемый. Просто даже ради памяти. Этот диалог произошел в конце прошлого учебного года, но в последнее время не выходил из головы Осаму. В начале лета институт закрыли на ремонт, и Хироцу обозначил это знаком судьбы, что нужно сделать паузу и потом вернуться ко всему с новыми мыслями. Но с началом учебного года возникло много проблем, ведь их переместили из их корпуса в чужой. Было очень сложно договориться о том, чтобы физической кафедре выделили помещения для всех установок, не говоря уже о персональном закутке для лаборатории. Однако, как понял Осаму по разговору с преподавателем, в скором времени продолжение научной деятельности станет возможным. В этих мыслях он дошел до криминалистического подразделения полиции. — Есть здесь кто? — Дазай постучал костяшкой пальца по стеклянной бутылке на полке. — Допустим, есть, — из-за перекрывающего обзор стеллажа высунулся молодой человек с приятной улыбкой. — А зачем тебе этот «кто» нужен? — Да так, проходил мимо, — он скользнул взглядом по захламленному кабинету, отмечая некоторые изменения со своего последнего визита. — Вдруг подумал, — у него на лице нарисовалась чрезмерное дружелюбие, — Что давно я не навещал нашего дражайшего криминалиста, а у меня к тому же в кармане как раз затесалось неопознанное вещество, в состав которого было бы неплохо внести ясность. Марк — молодой криминалист, завербованный Тенью еще в институте, а потом ею же успешно продвинутый. Работает в здешней лаборатории только год, так что полностью находится под покровительством более старших коллег; однако изворотливость позволяет проворачивать дела Тени за их спиной: наврать в отчете, передать данные, ну и на край провести экспертизу вещества. Кабинет здесь общий, так что приходилось непросто; сложнее всего было переступить сковывающий руки страх в начале, тогда любой взгляд от коллег казался в меньшей мере подозрительным, хотелось сразу сдаться. Но после пары успешно завершенных махинаций пришло оно, осознание дозволенности и безнаказанности. А дальше все было легче цесаркиного пера, своими некогда немевшими руками он такие вещи вытворял, что даже смешно становилось, вспоминая о робости, преследовавшей в начале. Парень закатил глаза, молча протягивая ладонь, на которую сразу выложили маленькую белую таблетку. Он ткнул в нее пальцем и растер меж подушечек отпечаток порошка, а затем отошел вглубь, к столу, переложил на бумагу и свернул в своеобразный конверт. — Ты у какого наркомана ее отобрал, хоть? — У приличного, — который не выглядит как наркоман. Осаму прошел внутрь за Марком. Раз уж все равно очутился на этой территории, можно было и чужими делами поинтересоваться, приличия и любопытства ради. Несмотря на то, что они находились в одной ветви организации, они редко пересекались напрямую, обычно только посредством кого-то. — Ну, раз у приличного… Во вторник приходи. Дазай, уже удобно расположившийся в пыльном кресле за чьим-то рабочим столом, слегка нахмурился и взглянул на пожелтевший календарь, висевший в углу возле заставленного стеклянного стеллажа.  — А сегодня какое? — Семнадцатое. У Дазая брови подскочили в возмущении: — Через неделю? — А что ты хотел? У меня своих дел по горло, ты мне не платишь, так что потерпишь. Осаму фыркнул, но смирился: — В любом случае, буду рассчитывать, что ты позвонишь мне раньше. Что интересного расскажешь? — Интересного… — он остановился с папкой в руках, задумчиво хлопая ей по ладони. — Вчера передали кровь на экспертизу, мы с Дэном ахуели — там чистая ртуть в ее составе. Ладно, не совсем чистая, коллоидная, все равно жесть. Я с делом не знаком, им вообще криминалисты из другого района занимаются, но у них какое-то ЧП, то ли технику вырубило, то ли что, вот к нам и перенаправили. Как эту ртуть в человека закачивали — прям загадка какая-то. А так вот, работаю, на все фронты. Получается весьма неплохо. Сам знаешь. — Может, длительное воздействие парами? — Да черт его знает. Кстати, может, говорят, в тканях тоже ртуть… В общем, не перестает меня удивлять находчивость всяких психов. Дазай неспешно крутился на кресле, с любопытством рассматривая лежащие на столе бумаги: вдруг наткнется на что интересное, а может даже знакомое. Потом взгляд привлекли серебряные ньютоновские шарики, такие обычно у серьезных людей в кабинетах стоят; скорее всего, эти тоже когда-то так стояли, бывший вещдок. — Долго ты собираешься в центурионах ходить? — вдруг ни с того ни с сего спросил Марк, впивая в Осаму серьезный взгляд. Осаму сначала не отреагировал, скучающе продолжая играть с маятником, надеясь, что неловкое молчание поменяет вектор диалога, но молчание становилось лишь напряженнее. — Долго. — Осаму, ты, конечно, меня извини, но по-моему ты сильно тупишь, — хоть он и пытался говорить уверенно, его выдавали нелепые ошибки, вроде съеденных окончаний у слов. — Уж не знаю, что там тобой движет, но уж точно не моральные ценности, тем более… Осаму запрокинул голову, моргая в белый потолок, но, услышав достаточно, перебил: — Ма-арк, — он щелкнул пальцами по чайной ложке в пустом стакане. — Это не твое дело. — Знаю. Но мне все равно не дает покоя мысль, что Мори… — Мори уже на стадии скелетизации. В отличие от меня, как видишь. На этом моменте стало понятно, что непринужденный диалог дальше не срастется, да и необходимости в этом не было, лишь ленивое любопытство. Так что очень быстро Осаму оказался в дверях, прощаясь. — Анго привет передавай. — Обязательно, а то он, наверное, уже соскучился, вы же так редко видитесь, — с саркастичной жалостью произнес Дазай и уже положил руку на дверную ручку, как вдруг вспомнил и обыденно добавил, — Я надеюсь, ты позвонишь раньше. После этого короткого диалога ему было отвратно. Все знакомые ему члены Тени уже успели задать этот вопрос, неосознанно надавливая на самую неприятную часть мыслей Осаму. Возможно, он просто игнорировал проблему, возникшую из сгустков собственных отложенных эмоций, но признаваться в этом ни себе, ни кому-либо еще он не хотел. Да и не мог.

***

У Дазая сегодня не было совместных пар с Достоевским, так что пересеклись они уже только на большом перерыве на камнях. Осаму завидел его еще как только вышел: силуэт был идентифицирован в мгновение ока, даже несмотря на то, что от института было немалое расстояние до берега. И все же он находил некоторую романтичную ноту в том, что Достоевский не жалел времени и сил, которые у него и так были в кредит, на то чтобы пройти сначала вдоль прибрежной асфальтовой дороги с каймой из окурков, затем по каменному берегу, ломая ноги, только ради того, чтобы покурить на своем булыжнике с морской панорамой. Федор бы уточнил, что эта панорама хоть и остается неизменно морской, каждый раз разная, значит, она того стоит; а Дазай бы на это возразил, что совсем в поэты заделываться не надо, и что едва ли Федор отличает эти разные пейзажи, ведь, находясь в своих мыслях, он смотрит сквозь них. И этот скромный диалог, не несущий в себе никакого внятного смысла, мог бы проиграться наяву, не проиграйся он сейчас от начала до конца в голове Дазая, шагающего по кайме из окурков к силуэту на камне. А может, и впрямь стоило попробовать завести его; может, он бы оброс совсем другими словами, или Федор не стал бы уточнять и смиренно принял бы в себе эту ноту романтики. Правда, в таком случае Дазаю тоже пришлось бы принять в себе эту ноту, ведь он теперь тоже во время длинного перерыва шел курить на свой камень. — Я надеюсь ты соскучился. — Я ждал тебя целых пять минут, — неожиданно честно выдал Федор, напрочь снося варианты заготовленных фраз на ответ «Еще чего». — Если уж так хотел моей компании, мог бы подождать у института. А дальше Осаму услышал, как его мысли оглушила воображаемая пощечина, потому что Федор посмотрел на него сочувственно и улыбнулся также, противно напоминая, что несмотря на приятное общение, они чужие друг другу люди, и что доверие в его понимании — выдуманное качество, чтобы общество уж совсем не разочаровалось в мире и не совершило массовое самоубийство от осознания своего одиночества. Не будет он покорно ждать кого-то возле дверей института, доверившись человеческим связям и надеясь, авось о нем вспомнят, придут, заберут и отведут к морю языками чесать о чем-то не важном, а от того приятном. — Значит, ждать ты готов только там, где тебе и одному хорошо… В ответ кивнули, одарив довольным взглядом сообразительного ученика. — Будь по-твоему, — Дазай удобно пристроился на камне, подтянув к себе одну ногу и закурив. Теперь оставалось закрыть потребность в диалоге, потому он произнес первое, что пришло в голову, — Море сегодня… Классное. — Классное? — Ну да. Такое… — сощурился, пытаясь подобрать другого слова, но в итоге сдался, — Классное. Ты, кстати, сегодня тоже. — Классный? — Да нет, — Дазай хихикнул и с искусством поэта продолжил, — Такой же, как море, холодный, мрачный, но красивый. И, важное уточнение, не такая тварь, как позавчера. Всего лишь стерва. На федоровских губах растянулась лукавая улыбка, — Ты уж определись, что ты больше хочешь, подхалимничать или правду в лицо высказывать. — Мне нравится совмещать, — с важным видом заявил Дазай. — Как говорят, полезное с приятным. Вчера вот под дождь попал, может, помнишь, в районе десяти вечера гром и шум, так вот знай, это было не у тебя в голове, — он с удовольствием пронаблюдал, как напряженно сдвинулись брови у собеседника, — Пришлось под остановку прятаться, а она вся обклеена разными бумажками, прям как журнал — много букв, мало смысла; возможно, нужно было сравнить ее с учебником Линского, но тот еще и скучный, журналы хотя бы не занудствуют. Так я к чему, там на розовой бумаге черными буквами было написано: «Совместите приятное с полезным, возьмите кота из приюта». — он затянулся, но после этого так и не продолжил говорить, о своем задумался. — Так и что? — Мне формулировка не понравилась. Когда берут животное из приюта, вряд ли думают о том, что это полезно. И о том, что приятно, тоже. Бездушно выходит. — Просто фантазии не хватило, — Федор задумался, как переформулировать, чтобы сохранить смысл. Пальцы сами потянулись поправить волосы, которые тут же снова взворошил ветер. — Думаешь, было бы лучше, если бы было написано: «Мурчащее с ответственным»? — Так хотя бы понятно, чего ожидать от этой сделки. — У тебя есть кот? — головой отрицательно мотнули. — А говоришь, совмещать любишь. Дазай обернулся за себя, оценил поверхность камня за собой и, найдя ее приемлемой, растянулся, согнув руку под затылок. — Я совмещаю. Одинокое с разумным. Глупо брать кота, чтобы он потом страдал в четырех стенах от одиночества. — Животные куда чаще страдают от голода, нежели от одиночества. А у тебя с этим проблем не должно возникнуть. Осаму улыбнулся на припоминание той ситуации, которая, кстати, была их последней встречей до сегодняшнего дня, — Надеюсь, ты все же съел их. — Я их скормил чайкам. Дазай насмешливо фыркнул, — Так даже лучше. Птицы хотя бы знают ценность пищи, — а сам надеялся на то, что ему соврали, или что в процессе кормления белокрылых, волей-неволей, тоже сделали пару укусов. — Хотя все равно жаль, что тебе не досталось, мне они очень нравятся. Думаю, тебе бы тоже пришлись по вкусу. Можно перед парой зайти в столовую. — Прекрасное предложение, жаль, не выйдет. У меня была последняя, — вот чего, чего, а сожаления у него на лице точно не было. Дазай на это хитро сощурился. Несмотря на чужую показную отстраненность и немногословность, он чувствовал этот интерес, они делили его напополам, ровно, не округляя и не уступая, высчитывая доли до миллиардных. Их игра началась спонтанно, без объяснений правил и постановки цели. Но кажется, Дазай постепенно начинал ее для себя формировать. Когда он смотрел на Федора, ему чего-то не хватало. И сейчас, рассматривая его изнуренное лицо с колышущимися от ветра волосами, он наконец уловил, чего именно. Он как будто понял, что глаза Федора можно зажечь искрами. Даже не так. Он знал, что глаза Федора обязательно должны гореть искрами, едкими и опасными, и тогда он будет самым настоящим ядовитым цветком с завораживающей окраской прожилок и уникальной формой лепестков посреди сухого поля сорняков. Главное — подобрать нужные формулы. И похоже, Дазай был готов потратить на это свое время, сгрызенные ручки и, возможно, нервы, хотя он никогда не претендовал на что-то великое. Однако теперь ему было предельно ясно, отчего диалог с Хироцу всплывал в его голове и как можно было исполнить свою эгоистичную цель, рожденную в рамках молчаливой игры. Все это пока было лишь карандашным росчерком в черновике, а сейчас хотелось просто рядом, просто общаться. — Я вчера вечером системный блок дособрал. — довольное хвастовство.  — И загрузчик написал? С нуля, а не с чужих дискет? — нет чтобы похвалить, поинтересоваться о том, как, что, вместо этого тычет в самое больное со знанием дела.  Дазай поморщился и закатил глаза: — Нет еще. Там с системными прерываниями нужно разбираться… — Тогда мои поздравления откладываются. Что и требовалось доказать. — Вообще-то, я думал тебя попросить составить компанию. — Меня? — Ты же, как выяснилось, у нас некромант. А я готов прям сейчас с пары уйти ради такого дела. — С чего ты взял, что я соглашусь составить тебе компанию? — С того, что у тебя была последняя пара. — Вообще не аргумент. — А еще кофе ты не пьешь, это я очень хорошо уяснил, но чай у меня дома тоже существует. Насколько я помню. На этом все могло закончиться, но вместо этого переросло в рекурсивные препирательства. Потому что Федор, он Федор. Он не скажет: «Неплохая идея, Осаму, я с удовольствием повожусь с тобой за оживлением куска металла, ты же знаешь, как мне интересна техника и твоя компания», он скажет: «Чай и у меня дома есть», чтобы Осаму окончательно разобрался на шестеренки, пазлом подбирая слова, которые будут звучать достаточно убедительно и достойно, чтобы Достоевский посчитал нужным, ну или хотя бы соизволил, присутствовать сегодня у него дома и вместе с ним перебирать причины «слепоты» компа, а еще пить чай, который теперь просто обязан найтись в углу пыльного стеллажа, и слушать неважные, но абсурдные истории, которые у Дазая, можно не сомневаться, имеются на все случаи жизни и вспоминаются к месту, а чаще без него. Можно было бы сказать, что Осаму это бесило — придумывать повод для того, кто и так готов согласиться, просто не может предать свою возвышенную недоступность — но тут крылось самое страшное: его это не бесило, его это торкало, как таурин после сна. Может, раздражало, просто потому что это — сложно, уговаривать самодостаточную единицу, без видимых нитей связи с земными мелкими удовольствиями, при этом не прекращая выебываться и самому оставаться обособленной единицей, которой, в общем-то, и не особо нужна компания, просто «было бы неплохо». Потому пришлось перекручивать свои извилины, показательно томно раскуривая, и в результате гордо замолчать, отвернувшись к другой стороне берега с показной увлеченностью, наблюдая за тем, как мать не уследила за чадом, и то упало в мокрый песок; только ради того, чтобы наконец за плечом послышалось искусно равнодушное, — Ладно, пойдем. Конечно, пойдем, перед тобой минут десять распинались. Квартира Осаму, теперь уже полностью принадлежащая ему, территориально располагалась недалеко от университета в Салтус Велум. Идти минут двадцать. По пути Дазай еще сумел утащить Федора за собой в небольшой подвальный магазинчик, откуда были добыты сигареты; чай, поскольку он уже был обещан, а его наличие на кухне все еще находилось под вопросом; две пачки печенья, слоеное и песочное лимонное, чтобы наверняка; а еще шоколадные конфеты на развес, просто потому что Федор сознался, что они ему очень нравятся. Самым сложным препятствием оказалась лестница: шестой этаж и отвратительные ступени, но в этом ничего интересного, ступени везде ступени. Федора поразило следующее: Осаму, чтобы зайти в квартиру, просто открыл дверь. Нет, не выудил ключи из кармана, не полез под коврик или за батарею, а просто взял и открыл, словно это была не входная дверь, а так, проход в комнату. Первое логичное предположение в этот момент повлекло за собой соответствующий вопрос, — Ты живешь с кем-то? — Нет, один. Роскошно, правда? — он разулся и проследовал на кухню, махнув рукой, чтобы шли за ним. Правда. Три комнаты, хороший ремонт, мебель, видно, что не дешевая, и притом не просто купленная для наполняемости, а подобранная друг к другу, лаконичная, но с ощущением статуса. Если говорить без лишних описаний: дорого такая квартира будет стоить, значит не снимает, значит своя. — Нашел, — радостно прозвучало со стороны Осаму, сидящего на корточках возле кухонного шкафа с двумя пачками в руках. — Теперь есть даже на выбор: черный, — тот, что они только что купили, в пакетиках, — И зеленый, тебе какой? — Пусть будет зеленый, — Федор присел на край обеденного стола, со вниманием к деталям рассматривая убранство кухни. В голове возникало много вопросов, которые он не спешил задавать, может потому что рано или поздно ответы сами придут, а может, потому что не хотелось акцентировать внимание на финансово-материальном, после того как одну половину дороги они вели споры по интерпретациям квантовой механики, а вторую половину вспоминали, какое печенье было любимым в детстве, и спорили, с чем вкуснее пить чай. — Ты кофе из-за таблеток не пьешь? — он собирался спросить это между строк, но получилось наоборот, слишком в лоб и очевидно, что больше интересует в вопросе: кофе или таблетки. — Просто не люблю. Таблетки от него не зависят, они от головы, — решил уже пояснить Федор, чтобы на этом больше не акцентировали внимание и к этому не возвращались. Только вот ведь не задача: по понимающему кивку Осаму было предельно ясно, что он не поверил. Оставалось надеяться, что он возымеет деликатность и запихнет свое любопытство, прикрываемое заботой, поглубже. Пока чайник закипал, Осаму проводил гостя в комнату, захватив с собой пачки их сегодняшнего сухого пайка. А вот уже в комнате Федор почувствовал Дазая. В прямом смысле им здесь, конечно, не пахло, пахло спайкой, сигаретами, дождем из-за открытого окна, еще была примесь запаха пыли, книг и странные ноты чего-то медицинского, как в больнице; однако вся комната олицетворяла Дазая вплоть до набора предметов на импровизированной тумбочке из книг у кровати. Примерно так Федор и представлял его жилье. Мебель здесь была другая, только кровать из того же темного дерева, что и в коридоре, все остальное инородное, приплетенное просто из необходимости. К примеру, три полки на стене, все разные; прибивали их, скорее всего, по необходимости; на одной вековой хлам, явно принесенный с помойки или барахолки: пара настольных часов, разобранный радиоприемник, весы настоящие с гирьками, даже печатная машинка с отсутствующей половиной алфавита; ниже на полке — пара книг, сложенные ровной стопкой, и ящик с деталями, определить принадлежность которых на первый взгляд не представлялось возможным; на третьей полке — пленочный фотоаппарат, скорее всего тоже нерабочий, и неровная стопка тетрадей, такая же была еще на столе. Осаму, зайдя в комнату, сразу прикрыл окно. Чтобы понять, что в список благоприятных условий Федора входит тепло, не требовалось сверхпроницательности, достаточно было взглянуть на его телосложение. На подоконнике стоял керамический горшок с торчащими сухими каракулями. Это Дазай пробовал себя в, так сказать, садоводстве. Должен был быть красивый белый цветок, как уверяла бабулька на перекрестке, а вышла икебана: так он обозвал несчастный сухоцвет после того, как воткнул в землю сухую ветку с улицы. — Сам рисовал? — внимание Достоевского привлекла звездная карта на склеенных листах бумаги. Если присмотреться — не совсем ровная, местами линии проведены дважды, а где-то не совпадают с точками звезд, но все равно расчерчена она была очень аккуратно. Осаму неловко усмехнулся и инстинктивно заправил волосы за ухо, — Да, еще лет в двенадцать… — В школе тогда планеты проходили… — припомнил Федор, сопоставив с тем, что происходило в его двенадцать. — Ага, мне тогда еще достали детскую энциклопедию о звездах, а через месяц я стащил из библиотеки учебник по астрономии. Вон они кстати, — он указал на основание одной из стопок книг, стоящей на полу. Этих книжных стопок было много, они располагались вдоль стены и справа от кровати, частично служа тумбой; причем все они были разной высоты, отчего становилось ясно, что их порядок не случаен и хозяин с легкостью найдет здесь то, что ему потребуется. — Ты же сказал, что тебе не понравилась формулировка, — на стене возле полок висела коллекция объявлений и рекламных брошюр, снятых с улицы. Среди них красовалось и то, про которое Дазай сегодня возмущался. — Но ведь само объявление привлекло, — он встряхнул покрывалом, застилая мятую кровать, чтобы придать комнате чуть белее опрятный вид, — К тому же считай, я спас милосердных от бездушия. — Ты всю помойку к себе домой тащишь? — Не всю, а только зацепившую. Секунда, и губы Достоевского поджались, а плечи вздрогнули от немых смешков. Вторая, и до Осаму дошла причина этих колебаний, вместе с тем рождая их и у него: Федора он тоже к себе домой притащил, потому что зацепил. Даже жаль, что не он первый уловил это забавное сравнение. — Прошу взять во внимание, что не я вопрос формулировал. — Это он? — Достоевский указал на единственный в этой комнате компьютер, который стоял в углу на газете, прежде чем в его вовремя выставленные руки прилетела небольшая подушка с вышитым рисунком кого-то из рода кошачьих. — Вы так наблюдательны. — О, не льстите, вы еще не видели меня во всей красе. Осаму пришлось приложить некоторые усилия, чтобы не свести все к пошлости и остановиться на флиртующем, — Не беспокойтесь, считаю вас и без того ужасно красивым. Подхватив вторую подушку, на которой были вышиты простые мандальные узоры, он расположился рядом с Достоевским, уже любознательно осматривающим экземпляр. — Включишь? — Можно, но я и без того могу сказать: он включается, но дальше начальной заставки BIOS не идет, — он поджал к груди колено и поставил на него подбородок, наблюдая за тем, как Федор аккуратными движениями осматривал внутренности компьютера. — Не может найти загрузчик? — Думаю, дело в CMOS, я туда свой код загнал, а он как-то не дружит с железом. — Ясно… Код лезет не в те адреса памяти, — послышался тяжелый вздох. — Давай смотреть джамперы… С кухни раздался свист закипевшего чайника, и Дазай подорвался снимать его с огня и заваривать чай. Делать он это не умел, не приходилось как-то, так что обошелся тем, что хотя бы додумался заварить его в отдельной кружке, а не персонально в каждой. Почему-то смешило все это, ну как-то совсем нелепо он себя чувствовал, тыча чайной ложкой в зеленую воду с разбухшими листьями и думая, как это по-грамотному разлить. Кажется, в третьей от кровати стопке была книжка про китайскую культуру, и там точно было написано об их чайных церемониях со всеми правилами заварки чая; но возвращаться в комнату, чтобы вытащить из стопки нужную книгу с комментарием «я просто не умею вашу траву заваривать», и под взглядом сиреневых глаз почувствовать себя идиотом, как-то не было желания. Но потом он обязательно изучит этот вопрос вдоль и поперек, прочитает и про китайскую, и про английскую, и если все совсем плохо будет, спросит у Линды, как правильно заваривать этот несчастный чай. Вернувшись в комнату с кружками в руках, он застал Достоевского уже с вытащенной платой и мультиметром в руках. Зрелище было очень непривычным из-за того, что локацией служила его комната. Почувствовав, что в комнату вернулись, тот подытожил вслух, — Твой код похоже конфликтует с контроллером прерываний. А еще на видеокарте один конденсатор вздулся, — ему в руки передали горячую кружку, — Спасибо. — Надо прошить другую BIOS? — спрашивает, а сам невзначай печенье поближе подвигает. Федор задумался. У него от этой задумчивости краешек губы поджался, потому что он его прикусил, — Лучше внимательно пройтись на ассемблере. Скомпилируем заново, — пожал плечами и отпил из большой темно-синей кружки с серебряной сеточкой. Эту кружку ему специально подобрали. — Вкусный чай. Дазай мысленно облегченно вздохнул, благодаря свою интуицию и все остальное, что в нем причитается и помогало в этой сложной жизненной, а сам плечами пожал, горделиво невзначай произнося, — Я просто заваривать умею. На него бросили взгляд, так и говорящий «Молчи уже», хотя вроде о чужой дилемме знать не знали, но все равно были недовольны чужой напыщенностью. Материнскую плату вставили на законное место, подключили только монитор и клавиатуру, загрузились с дискеты, на которой, кроме отладчика, ничего и не было. Поиск проблемы затянулся. — Дай мне исходник, — устав смотреть в монитор, произнес Достоевский, выпрямляясь. — Черная тетрадь с красной закладкой на полке слева. Звучало так просто, а вот на деле попробуй разбери, на какой полке и относительно чего слева; это Дазай знает здешний хлам как свои шрамы, а вот Достоевскому потребовалась минута поисков, прежде чем в руках оказалась нужная тетрадь в клеточку с красной ленточкой внутри. Зато теперь он знал, что все же Осаму записывает некоторые лекции, причем с очень странной структурой, на первый взгляд кажется, что ее вообще нет. Федор вместо возвращения на гостеприимно предоставленную подушку решил, что его затекшая спина имеет право отдохнуть. В конце концов, не зря же Дазай возился с серым покрывалом. Достоевский перебрался на кровать, лег на живот, приподнявшись на локтях, держа тетрадь перед собой прямо над плечом Дазая, который пока суть да дело решил выпаять испорченный конденсатор и припаять новый с донорской платы. Осаму обернулся, неожиданно встречаясь — нет, не с прекрасными серыми глазами — с настоящей Достоевской наглостью, до этого момента никак себя не проявлявшей. — Только не усни, — пригрозил так, для красоты, а не потому что его это реально волновало. — Я и сон вещи взаимоотменяемые, — с сосредоточенным лицом произнес Федор, не отрываясь от изучения рукописного текста. — По тебе видно. Страницы тетради тихо шуршали на фоне переговоров в попытке отыскать ошибку в коде и просто обсуждений деталей программирования; приятно было разговаривать на одном языке на интересующую обоих тему. Ошибка была найдена и была не такой уж серьезной, всего лишь невнимательность. Файл с кодом на дискете отредактировали за минуту, запустили компилятор, и через несколько секунд на экране высветилось «Build Successful». Громкого восторга, конечно, не было, но оба облегченно выдохнули. — Есть.  — Осталось протестировать на каких-нибудь играх. Дазай запрокинул голову, ехидно щурясь, — Неужели вы таким занимаетесь, Федор. Федор, вернув себе серьезный взгляд, молча взял его голову за затылок и вернул в естественное положение. — Уже передумал. Ровным счетом ничего не изменила эта фраза, Дазай все равно достал какие-то дискеты, но перед тем как перезапустить компьютер и запустить их, отошел за чаем — кружки уже давно опустели. Это стало маленькой такой ошибкой, поскольку когда он вернулся, Федор больше не вносил правки красной ручкой в его тетрадь, а лежал не двигаясь. — Достоевский? — но в ответ не последовало никакой реакции. — Федор, — уже шепотом позвал, аккуратно проводя рукой по чужой голове. У Федора были шелковистые, но жесткие волосы, рассыпчатые и блестящие. Дазай поджал губы, задумываясь, как правильнее поступить. С одной стороны, Федор очевидно будет не рад тому, что его не разбудили, и он так бесцеремонно спал в чужом доме. С другой… Он выглядел так истощенно, что будить его казалось самым ожесточенным поступком из всех, которые можно было совершить в данной ситуации. И Дазаю подозрительно не хотелось его совершать. Он выключил гудящий компьютер и убрал тетрадь на полку, задержав на ней взгляд. Вся его комната была хаосом из бумаг, пустых и исчерканных, странных вещей, притащенных просто потому что прикольно, сумбурных недореализованных идей, старых книг и таких же приборов… И посреди этого хаоса мирно спала сложная, но упорядоченная система. И благодаря этой системе внутри тоже все затихало. Казалось бы, это всего лишь серое вещество в черепной коробке, но как же сильно оно влияло на такое же вещество в его собственном черепе. Дазай прилег рядом, не специально повторяя его позу. Осознание дозволенности над бессознательным телом давало мнимое разрешение на то, что было бы немыслимо, будь Федор в сознании. И Осаму не стал отказывать себе в безобидном желании коснуться. Он отодвинул рассыпчатую прядь с лица, невесомо провел большим пальцем по краю бледных, пушистых ресниц, прошелся костяшками пальцев по скуле… Но замер, поджал руку к своей груди и просто смотрел, рассматривал. Федор спал как убитый. Осаму никогда бы не подумал. Тот выглядел скорее как тот, кто подрывался от каждого шороха. Но вот он, спал и не знал, что его так пристально изучают глазами, запоминая каждую морщинку. То ли кровать сегодня имела особый сонный магнетизм, то ли рассматривание чужого лица было слишком медитативным занятием, но не прошло и пяти минут, как Дазай составил компанию по размеренному дыханию. Квартира обрела привычную тишину, прерываемую редким щелканьем предметов. По привычке невыключенный свет в коридоре отбрасывал желтоватую вуаль на темную комнату через дверной проем. Федор проснулся, лишь когда за окном было совсем темно. В комнате было заметно прохладно — Осаму открыл окно, чтобы проверить запах спайки, — но спать было тепло. Он слегка нахмурился, когда, открыв глаза, обнаружил рядом с собой спящего Дазая. Чуть полежав и повспоминав последние события, которые происходили перед тем, как он отключился, внутри неопределенно потеплело. Все-таки уснул. Как это произошло, почему это произошло, если бессонница давно уже не выпускала его из своей болезненной хватки, а дома кровать давно уже стала чем-то ненавистным… И ведь даже нет шанса предположить, что в этом виновато чье-то умышленное вмешательство. Вот Осаму мирно дышит рядом, ничего ему не сделал. Он приподнялся на руках, проминая под собой матрас, и принял сидячее положение, обхватив колени. Часы показывали час ночи, пришли они сюда около трех, заснул он примерно через час… Девять часов сна. Это… Было роскошно. И что более важно: он выспался. Голова не была тяжелой, не было этой мучительной сонливости, внутри было спокойно и, кажется, легко. Он взглянул на Дазая, тот спал также, как он сам, на боку, поджав ноги. И признаться, глядя на него, хотелось еще просто полежать рядом, впитать эти спокойные минуты. Но время было позднее, и он не предупреждал сестру, что уйдет на ночь. Хотя та вряд ли переживала или что-то вроде того. Просто оставаться в чужой квартире на ночь было неправильно. Даже несмотря на то, что Дазаю очевидно было все равно, правильно или неправильно. Не разбудил, так еще и сам уснул, вообще не взирая ни на что. Федор едва заметно улыбнулся спящему, да и вообще всей сложившейся ситуации. Забавно это, просто спать со знакомым. Он легко тронул его за плечо, не желая будить, но вынужденно это делая, шепотом произнося, — Закроешь за мной дверь? В ответ вошканье и сонное «Уходишь?». Дазай приподнялся на локтях, глазами ища часы в темноте. Всегда с первого раза их найти не мог. — Я не закрываю, можешь оставить открытой. — Спасибо, Осаму. — он постарался произнести это достаточно собрано, в своей привычной отстраненной манере, но вышло слишком мягко и слишком благодарно. Во всяком случае, Дазай это услышал. Достоевский вышел из чужого дома и закурил, вместе с дымом вдыхая свежий воздух. На дворе была ночь. Тихая, с легким ветром, который зябко пронизывал теплое тело после сна. Шел он неспешно, еще отходя от умиротворения. Соблазн оглянуться был, но он не обернулся на окна квартиры, которая одарила его таким нужным отдыхом, потому что знал: сейчас в одном из этих окон тоже курили, провожая.