От вина не отрекайся

Солнце наконец-то перестаёт пытаться спалить планету и движется к линии горизонта — отсюда виднеется лишь самый краешек уставшего за день гиганта, остальное закрыто лесом. Сейчас бы быть там, по другую сторону, чтобы увидеть его прощальный танец и снова попробовать адекватно запечатлеть на камеру телефона, но сегодня — особенный вечер, который бывает раз в году, а закаты смотреть он может и в любой другой день. Словно в ответ на его мысли загораются фонари, освещая дорогу в лес, но Антон не ведётся на их приглашающее мерцание и переводит взгляд в другую сторону. Центральная площадь и выросшие на ней за утро палатки, шатры и передвижные лавки сверкают и переливаются всеми цветами радуги, от которых глаза радуются, но очень устают. Чуть дальше, в безопасном и отдалённом от любой хрупкой деревянной конструкции, которая способна загореться, месте сложен из веток и поленьев большой костёр, ждущий своего часа. Вокруг него дополнительно разместили три ряда камней, чтобы никто не переступал границы, но после полуночи все забьют на запрет и понесутся прыгать, и кто-то наверняка подпалит себе штанину-другую и будет хохотать, пока дежурный не обдаст его водой из бочки, которая для этих целей стоит неподалёку. Антон, честно говоря, не завидует таким обязанностям: всю ночь не веселиться, а наблюдать за другими и постоянно быть начеку — это ли не издевательство? Над ухом начинает жужжать комар, вырывая из размышлений, и Антон активно машет рукой, отгоняя его. В другое ухо жужжит Димка Журавлёв, который уже добрых полчаса пытается выяснить, что Антон думает про его идею пойти всем в поход «как в древности», то есть без связи, техники, палаток и даже лекарств. Антон думает, что это самоубийство: не потому, что без телефона нельзя будет наделать красивых кадров (хотя для него это вполне себе веская причина не идти) или поискать сигнал, чтобы загрузить смешной рилс перед сном (тоже причина, хотя и попроще), а потому что, зная Диму, они пойдут не в знакомые и живописные места, а в какие-нибудь непролазные ебеня, где можно сломать ногу, провалившись в валежник, получить ожог, дотронувшись до какого-нибудь разросшегося борщевика или дикой крапивы, быть укушенным даже если не змеёй, то как минимум одним из полчищ обитаемых там насекомых. Это он ещё не говорит о туманной, но всё же не равной нулю перспективе встретить медведя или волка. Да и мёрзнуть без палатки и любимого одеялка, чтобы «закалиться», он не намерен. Антон говорил об этом не раз и не два, пусть и в более мягких выражениях, но Дима упёрся, как баран, и в каждый разговор об этом, видимо, ждёт, что ответ Антона изменится. — Я просто о том, что… Антон забывает, что хотел сказать. Забывает, где и с кем он находится, как его зовут и кто сейчас капитан в мадридском «Реале». Кому нужны подобные незначительные нюансы, когда прямо по курсу плывёт Арсений в сарафане. Нет, не так. АРСЕНИЙ. В. САРАФАНЕ. — Потеряли пацана, Арсений его забрал, Арсений его не вернёт, — напевает Журавль, но Антон его уже не слышит. Он слишком занят, наблюдая за тем, как Арсений медленно, словно в слоумо, дефилирует по площади. По левую руку от него идёт Слава Чепурченко в образе какой-то лесной хтони, а по правую — Серёжа Матвиенко, нарядившийся то ли лешим, то ли кикиморой, и у Антона срабатывает чёткая ассоциация придворной дамы и двух её верных то ли рыцарей, то ли охранников. Арсений вроде бы ничего особенного не делает, просто идёт, но если бы Антон писал песни, то ставил бы его фото на каждую обложку. Ещё лучше было бы снимать фильмы, тогда можно было бы без зазрения совести тратить километры плёнки на эту невероятную красоту, прикрываясь профессиональным интересом, и пересматривать, пересматривать, пересматривать… Хотя никакая камера не передаст в полной мере ощущений от лицезрения его вживую. Длинный сарафан придаёт ему воздушности и грации, скрадывая спортивную мужскую фигуру и пряча как сильные руки, так и тренированные ноги — Антон совсем недавно имел удовольствие всё это рассмотреть в мельчайших подробностях на пляже, где Арсений вместо того, чтобы как все нормальные люди лежать тюленем, попутно сгорая до красноты, носился вдоль берега, потом играл в волейбол над натянутой сеткой, а в конце вообще устроил сеанс йоги. Поплывшему от жары Антону его позы казались то искусством, то порнографией, и в какой-то момент он прикрыл глаза, чтобы не возбудиться прямо у всех на виду, а когда открыл, Арсений стоял над ним и что-то говорил, сурово сведя брови. Оказалось, что Антон уснул, и уже вечер, и что-то там про рак кожи и безответственность, но голубые глаза, смотрящие прямо на него, обволакивали сознание мягкой дымкой, и он чуть не уснул снова, из-за чего Арсению пришлось схватить его за руку, и это прикосновение следующие дни горело на коже сильнее, чем солнечный ожог, который он всё-таки получил. Сейчас Арсений не кажется человеком, желающим кого-то отчитать, только тем, кто готов покорять с одного взгляда. Он выглядит то ли лебедем в центре волшебного озера, то ли русалкой, которая никому и ничего не продавала, а, скорее, одним взмахом длинных ресниц способна заставить вас отдать ей всё добровольно. Вообще хрупкость Арсения очень коварна и обманчива, это знает не только Антон, но и любой придурок, когда-либо пытавшийся доебаться до его внешнего вида. Антон в курсе, но ничего не может поделать с желанием защищать его и целовать песок, по которому он ходил. Ну и немножко — целовать его самого. Везде. Особенно когда видит его таким, как сейчас: в полупрозрачном белом сарафане, с рассыпавшимися по плечам мягкими волнами волосами, с пышными рукавами рубашки, с таинственной улыбкой на губах, которые даже в угасающем вечернем свете кажутся такими яркими и сочными, словно он их накрасил. Речь не о том, что Арс похож на девушку — не похож он совсем. Просто он не боится выглядеть женственным, или розово-зефирным, или странным — в нём всегда ощущается свобода, и Антона эта свобода манит так, как никто и ничто за все его тридцать лет. Он видит, как Арсений, смеясь, уворачивается от пытающегося схватить его за подол сарафана Масленникова и подходит к расшитому розовыми звёздами шатру Олеси. Он словно не замечает прикованных к себе взглядов, зато Антон видит их все и разрывается между двумя противоречащими друг другу порывами: спрятать его от такого внимания и продолжать любоваться вместе со всеми. Первое ему никто не позволит воплотить в жизнь, так что остаётся лишь второе, и он отдаётся этому целиком — с умением человека, который в восхищении Арсением уже получил учёную степень. Антон пробирается поближе, чтобы лучше видеть чинно усевшегося перед Олесей Арсения. Тот протягивает ей руку, увешанную браслетами, и вау, он действительно наконец-то собирается ей позволить погадать себе по руке? Антон от Димы знает, что Олеся звала его неоднократно, но он каждый раз отшучивался и находил причины для отказа одну забавнее другой. Что изменилось теперь? Почему он передумал? Хочет ли он узнать что-то конкретное или просто развлекается? Может, он встретил кого-то, и теперь фантазии Антона навсегда останутся лишь фантазиями, потому что он так и не решился Арсения куда-нибудь пригласить? Занятый гипнотизированием обтянутой белым кружевом спины, он не видит Поза, пока тот не хватает его за плечо. — Шаст, здорово. — О, Димка, привет. Олеся в этот момент наклоняется над рукой Арсения и задумчиво её рассматривает. — Даже не буду спрашивать, кого ты там высматриваешь. — Меньше знаешь — крепче спишь. — Ага, а ещё меньше зарабатываешь, меньше творишь и меньше живёшь. — Душный ты, Поз. — Уж не такой душный, как твой Арсений. «Твой Арсений» звучит чудесно, но, увы, совсем не соответствует действительности. — Он не мой Арсений. — К твоему великому сожалению? Вообще-то да, но… — Отстань. — Я слышал, что он проиграл спор, поэтому так и нарядился. Но я уверен, что он просто нашёл повод погонять в сарафане без вреда для репутации. Антон в глубине души с Димой согласен, но не встать на защиту Арсения не может. — Вечно ты всех подозреваешь. — Работа такая. — Ты же стоматолог. — Кариес очень подозрительный, ты не знал? Антон вроде бы честно слушает второго Диму (куда, кстати, делся Журавль?), но смысл слов начинает от него ускользать, потому что Арсений прямо сейчас смеётся, запрокинув голову, из-за чего его длинная шея кажется совсем бесконечной. Вот бы коснуться её губами, трепетно целуя, потом провести носом до уха и вдохнуть концентрированный запах кожи и его волос. Арсений бы прижался ближе, позволяя дышать собой, а Антон бы никогда больше не захотел вернуться к обычному невкусному кислороду. Встряхнувшись, как мокрый пёс, чтобы прогнать манящие картинки, он снова фокусируется на происходящем в шатре. Олеся что-то говорит своему собеседнику, а Арсений внезапно поворачивает голову чётко в его сторону и ловит взгляд Антона. Как будто он услышал бессовестные мысли и призывает его к ответу, пусть такое и невозможно. Арсений продолжает смотреть на него, но по его лицу непонятно, о чём он думает, хотя его губы шевелятся, когда он что-то отвечает Олесе. Антон очень жалеет, что не умеет читать по губам. Может, Поз умеет? Он поворачивается к Диме, но того рядом уже нет. Когда он возвращает своё внимание шатру, оказывается, что вместо Арсения там уже сидит Заяц и влюблённо смотрит на Олесю. Антон вертит головой по сторонам, но ни Арсения, ни хотя бы краешка его белого сарафана нигде нет. Антон не верит ни в астрологию, ни в хиромантию, хотя никогда не скажет это Олесе в лицо, но сегодня, в Купальскую ночь, всё вокруг кажется чуть менее реальным и обычным, то есть идеально подходящим Арсению. Он думает о том, что могла сказать Олеся. Назвала Антона сталкером, поэтому Арсений так на него смотрел? Не то чтобы его влюблённость такая уж тайна, о ней, кажется, не знает только сам Арсений и Лёша Сапрыкин, который людей в принципе не замечает. Хотя иногда Антону казалось, что Арсений тоже на него смотрит, но он ни разу не смог словить его за этим занятием и решил, что выдаёт желаемое за действительное. Но всё-таки что произошло там, в шатре? Куда делся Арсений? Что, если он и правда спрашивал о ком-то конкретном, а Олеся дала добро и отправила его искать этого человека прямо сейчас, чтобы предаться страстной любви в волшебную ночь, а после жить долго и счастливо? Вечер сразу же перестаёт быть приятным. Антон мрачнеет, ищет взглядом кого-нибудь из друзей, чтобы переключиться, но в пёстрой наряженной толпе рассмотреть кого-то конкретного невозможно — такое у него обычно получается только с Арсением. Антон внезапно ощущает себя несуразным и неуместным в своих леопардовых шортах и футболке с волком, а ещё — очень одиноким. Мелькает мысль купить пива и с его помощью превратиться в более довольного жизнью человека, но Антон её отметает. Может, он всё-таки успеет хотя бы поймать закат? А там, возможно, его отпустит, он вернётся, когда веселье будет в полном разгаре, и даже проникнется им немножко. Звучит, по крайней мере, как неплохой план. Он начинает пробираться сквозь людей в сторону леса и почти достигает его границы, когда кто-то касается его плеча. Антон поворачивается и видит Славу. Тот почему-то подмигивает ему и вручает сложенный в несколько раз листок бумаги. Антон берёт, думая, что это какая-то новая праздничная забава, и Слава тут же отходит. Однако развернув послание, Антон понимает, что это записка, в которой чьей-то рукой выведено: «Найди меня, если сможешь». И зачёркнутая рыба вместо подписи — он точно знает, кому она принадлежит. У него так резко ускоряется сердечный ритм, что даже голова немного кружится. Ладони потеют, и он, перечитав записку ещё раз пять и спрятав в карман, вытирает их о шорты. Ему же это не снится? Всё происходит на самом деле? Арсений и правда прислал ему записку? Для примитивной проверки Антон зажимает кожу на локте, чувствует отрезвляющую боль и отпускает, поглаживая пострадавшее место. «Найди меня, если сможешь». Фильм назывался чуть иначе, там было: «Поймай меня, если сможешь», и Антону интересно, почему Арсений заменил слово. Зная его, это точно не было случайностью, но что именно творится на этой прекрасной планете в его голове, понимает только он сам. Антон хочет и найти, и поймать, и любить его так, как ему только позволят. И, казалось бы, самое время начинать паниковать, ведь Арсений может быть где угодно, но Антон, наоборот, успокаивается. Арсений не знает, что он разгадал его тайное место ещё несколько месяцев назад. Он уверен, что Арсений именно там. Антон набрёл на него случайно и скорее вывалился, зацепившись ногой за пень, чем прошёл самостоятельно, в скрытое от посторонних глаз убежище. Небольшая поляна, с трёх сторон окружённая тесно сплетёнными ветвями, а с четвёртой почти граничащая с рекой. Там было тихо и уютно и, видимо, обитаемо: Антон заметил расстеленный кем-то плед на поваленном дереве, свисающие разноцветные ленты и вырезанные на могучем дубе инициалы — А. П. Всё слишком очевидно указывало на то, чьё именно это место, но Антон, допуская, что может ошибаться, выбрался из этой лесной тайной комнаты и спрятался в кустах неподалёку, чтобы проверить возникшую догадку. Арсений и впрямь появился, легко проник внутрь и засел в своём убежище, а Антон торопливо и максимально тихо убрался подальше, чтобы не нарушать его уединение. Одно время он вынашивал идею начать оставлять Арсению анонимные подарки — цветы, сладости, книги, но потом решил, что вряд ли ему понравится вторжение в его логово, пусть и с хорошими намерениями, поэтому не стал. Ему хватало того, что он обладает особенным знанием о нём, которым, как ему думалось, не обладал никто другой. И вот теперь оно пригодилось. Антон шагает по лесу, стараясь не торопиться, но ноги сами ускоряются и тянут его вперёд, как будто если он опоздает хотя бы на секунду, то Арсений уйдёт, или исчезнет, или вообще никогда больше не взглянет на него. В итоге расстояние, на которое обычно у него уходит минут двадцать, он покоряет в два раза быстрее, но, подойдя к нужному месту почти вплотную, останавливается, чтобы перевести дух. Вытягивает перед собой руки — те ожидаемо дрожат — и делает глубокий вдох, чтобы после медленно выдохнуть и повторить процесс снова. Помогает, по ощущениям, мало, но, с другой стороны, ко встрече с Арсением подготовить не способно ничто в принципе, так что Антон всё же решается. Когда он пробирается внутрь убежища, то видит, что Арсений сидит на том самом поваленном дереве, возле которого расстелен плед, закинув ногу на ногу, пьёт вино прямо из бутылки и со сложным лицом смотрит в телефон. Антон как никогда чётко осознаёт свои чувства, потому что в последних лучах закатного солнца Арсений, несмотря на небрежную позу, хмурящиеся брови и не улыбающиеся губы, кажется дивным видением, миражом и созданием из другого мира. Он босиком, и вид его голых ног, кажущихся такими трогательными, почему-то отключает волнение Антона одним щелчком. Арсений поднимает голову на звук его шагов и, заметив Антона, очень искренне удивляется — Антон даже капельку гордится собой за то, что сумел его впечатлить. Рука Арсения дёргается за спину, словно в попытке спрятать бутылку, но возвращается на место и, словно в попытке смазать эффект, Арсений делает ещё один глоток, удерживая взгляд Антона своим, и это одновременно и умиляет, и заводит. Никто из них ничего не говорит вслух, хотя глаза общаются. Антон не знает, что выражают его собственные, но в Арсеньевых он видит интерес и тщательно скрываемое предвкушение. Потом тот всё-таки спрашивает: — Как ты меня так быстро нашёл? — А ты не хотел, чтобы я находил? До этого момента такая мысль не приходила ему в голову, но теперь Антон теряется. Что, если это было шуткой? Или розыгрышем? Или записка была адресована не ему? Благо, он не успевает серьёзно накрутить себя, потому что Арсений улыбается и говорит: — Очень хотел. Ещё пару мгновений стоит тишина, а потом Антон чувствует, как сдерживавшая его цепь разрушается. Он делает пару шагов к Арсению и присаживается перед ним на колени. Потом аккуратно касается его ног и тянет ступни к себе, ставя на свои бёдра. Арсений вроде бы равнодушно следит за его действиями, но Антон ловит на его лице проблеск волнения — видимо, он ведёт себя не так, как Арсений ожидал, и какой-то очень неожиданной беззащитности. Пытаясь успокоить, но по большей части потому, что ему страшно давно хотелось так сделать, Антон сжимает его щиколотки — пальцы и правда легко соединяются, обхватывая их целиком, как он и думал. Он ведёт ими выше под границу сарафана, лаская гладкую кожу, доходит до острых коленок и гладит их по кругу. Арсений наблюдает за ним из-под ресниц, изображая бесстрастность, но его ноги под касаниями расслабляются, а дыхание постепенно тяжелеет. Антон осторожно берётся за подол сарафана и тянет его вверх так медленно, как только возможно, чтобы Арсений мог остановить его в любой момент. Арсений только закусывает нижнюю губу, поэтому Антон продолжает. Оголив колени, он припадает к ним губами. Арсений сверху удивлённо выдыхает, пока Антон целует и сжимает его ноги с так долго копившимся и сдерживаемым восторгом. Потом поднимает одну чуть выше и целует свод, разминая пальцами саму стопу. Под его губами появляются многозначительные мурашки, поэтому Антон ведёт ими выше, иногда помогая себе языком. Он бы облизал всего Арсения целиком, если честно, и, кажется, Арсений что-то такое чувствует, потому что как только Антон отрывается от его кожи, он наклоняет бутылку и льёт вино на свою ногу. Антон смотрит на алые потёки, слышит пряный запах и послушно наклоняется. Он не особенно любит вино, но дегустировать его с кожи Арсения — это величайшая награда и честь. Язык старательно вылизывает каждый сантиметр гладкой безупречности, и, когда на ней не остаётся ни капли, Арсений льёт снова. На этот раз Антон готов и ловит алкогольный ручеёк ртом. Вино бы наверняка дало ему в голову, если бы Антон и так уже не был пьян с той секунды, как прикоснулся к Арсению. Всё сливается — вкус, запах, мазки языка, дрожащие выдохи, зарывающаяся в волосы рука, прижимающая ближе к себе… Когда Антон выныривает из этого сладкого безумства и поднимает голову, то замечает, что глаза Арсения блестят, а щёки покраснели. Арсений наклоняется к нему с очевидной целью — и Антон его целует. Долгожданно, сокровенно, абсолютно прекрасно. Сначала это просто ласковые касания губ, знакомство друг с другом на новом уровне, но постепенно воздух между ними накаляется, а поцелуи становятся жарче и глубже. Когда Антон впервые проникает в рот Арсения языком, то стонет почти жалобно, и Арсений усмехается прямо в поцелуй, а после, ухватившись за его плечи, толкает Антона назад. Тот, от неожиданности не удержав равновесия, валится на спину, а Арсений через секунду уже перекидывает через него ногу и садится на бёдра. Впивается в губы жадным поцелуем, отчего перед закрытыми глазами вспыхивают звёзды, и совсем не даёт дышать. Он гибкий, в руках гнётся охотно, путает мысли и смазывает фокус восприятия, ёрзая над пахом, а потом изгибается вспыхнувшей молнией — и вот руки Антона уже прижаты к земле, а Арсений нависает над ним с хищной улыбкой. — Попался? — Да, мой господин. Арсений усмехается на такое обращение, но выглядит польщённым. После, как ни в чём не бывало, он снова засовывает язык Антону в рот и наматывает кудри на пальцы, поворачивая его голову, как ему удобно. Антон безропотно отдаётся его губам и рукам, чувствуя, как внутри расширяется тугой шар возбуждения. Дезориентированный хозяйничающим в его рту языком Арсения и тяжестью его горячего тела на себе, любопытную руку в своих шортах Антон замечает не сразу. Только когда его простреливает до самого позвоночника острым удовольствием, он понимает, что до его члена добрались чужие пальцы. В этот же момент он осознаёт, что его собственные руки намертво прилипли к ягодицам Арсения — сжимают, мнут, гладят, но почему-то не чувствуют под тонким сарафаном никакого белья. Разрывая поцелуй, он спрашивает: — Ты что, без трусов? Арсений с горящими глазами и припухшими от поцелуев губами выглядит дьяволом и ангелом одновременно. — Лучше. Арсений снова вгрызается в его губы, словно хочет высосать всю душу без остатка, и Антон отдельными клетками незамутнённого удовольствием мозга понимает, что ответ ему придётся узнать самому. Пальцы задирают сарафан, обхватывают голые ягодицы, кайфуя от их упругости, потом скользят между ними и натыкаются на стоппер. Господи, Арсений точно решил его сегодня уничтожить. У Антона же сердце слабое, он не выдержит. — Это кому ты там послание оставил? — Тебя ждал. Его голос срывается на последнем слоге, потому что пальцы Антона сжимают стоппер и медленно тянут за него, чтобы после загнать пробку глубже, а потом прокручивают её по кругу. Голова Антона, кажется, кружится вместе с ней, и он боится моргать, потому что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. С другой стороны, звук, с которым пробка выходит из тела Арсения, и то, как жадно его мышцы сжимают скользнувший вместо неё Антонов палец, ни с какими снами не сравнится. — Смазка есть? — В правом кармане. Презервативы там же. И внезапно в Антоне словно просыпается какое-то всю жизнь дремавшее альтер-эго. Оно же понижает голос и шепчет прямо Арсению в губы: — Какой хороший мальчик, подготовился. Арсений на похвалу реагирует дрожью — интересно — а его руки тянут с Антона шорты с трусами вниз, вынуждая приподнять бёдра. Потом он садится обратно и сталкивает их члены друг с другом. У Антона мутнеет перед широко распахнутыми глазами, а когда Арсений облизывает обе свои ладони и опускает их вниз, сжимая оба члена, Антон позорно близок к тому, чтобы проскулить. Сосредоточиться сложно, но он лезет в указанный карман и действительно находит там искомое. Презервативы пока откладывает, а смазку открывает и выдавливает приличную порцию на ладони. Растирает её между ними, потом протягивает Арсению — тот понятливо укладывает на них свои и сжимает. — Подрочи только себе. Арсений удивлённо вскидывает брови, но пожелание выполняет. Член Антона остаётся грустить в одиночестве, когда его лишают любого контакта, кроме трущегося кружева, но существует вполне реальная вероятность того, что Антон кончит раньше, чем окажется в Арсении, поэтому передышка — лучший вариант. Хотя не то чтобы это сильно помогает, когда сам Арсений сидит на нём и сжимает свой член. Альтер-эго, впечатлённое этой картиной, снова подаёт голос: — А чего ж ты не встретил меня, стоя раком? Я бы просто подошёл и вставил тебе, без прелюдий, без игр. Тебе бы понравилось? Арсений не отвечает — возможно, занят тем, что в него взамен пробки проникают сразу два смазанных пальца. Он сжимает их в себе и часто дышит, волосы у висков прилипли к коже, язык то и дело облизывает пересыхающие губы. Антон никогда не видел ничего и никого красивее. Привыкнув к пальцам, Арсений удивлённо комментирует: — Разгон от восхищённого щенка до собаки-ебаки у тебя, конечно, молниеносный. Кто бы мог подумать. Точно не Антон. У него горит лицо, но он не позволяет сбить себя с намеченного пути. — Так понравилось бы? — Да-а-а. — А если бы я кончил в тебя, заткнул свою сперму пробкой и отправил в таком виде обратно на праздник? — Антон… Арсений подаётся навстречу пальцам, продолжая сжимать свой член, а Антона несёт окончательно от демонстрации такого откровенного удовольствия. — Ты бы шёл, чувствуя меня до сих пор внутри, и возбуждался от мыслей и ощущений. А когда стало бы совсем невозможно, я бы зажал тебя в каком-нибудь тёмном углу и трахнул снова, въезжая внутрь прямо по своей сперме, и ты бы тёк с обеих сторон и просил ещё. Антон представляет себе шальные глаза Арсения, то, каким бы он был влажным и жадным, а ещё — громким и бесстыдным, и ему бы пришлось закрыть его рот ладонью, чтобы посмотреть на них не сбежался весь город. Арсений бы забился в оргазме, а он бы кончил и снова наполнил его, потом наклонился бы и наблюдал, как сперма стекает по его бёдрам, а после прикрыл бы это всё сарафаном. — Блядская хуета. — Сможешь кончить от пальцев? — А что, ты трахаться не умеешь? Вот же козёл. Антон вынимает из него пальцы, и Арсений с готовностью привстаёт и сам надевает на его член презерватив. Потом придерживает тот рукой и осторожно опускается. Антон мычит, оказываясь внутри Арсения. Он жаркий, узкий и невозможный. Стонет красиво, двигается плавно, упираясь ладонями Антону в грудь. У него закрыты глаза, но губы разомкнуты и выдают самые музыкальные в мире звуки. Антон, держащий его за бёдра, буквально ощущает себя в раю, и если бы сейчас случился конец света, он умер бы счастливым. Проблема только в том, что распалённый видом, ощущениями и фантазиями Антон уже на грани оргазма. Нет, пожалуйста, умоляет он себя. Держись, тряпка. Представь что-нибудь максимально несексуальное, например, Стаса в корсете и на шпильках, выплясывающего вог на главной сцене города, а на подтанцовке у него — Стахович в боди и Абрамов в рюшах, едва прикрывающих его пах и соски. Кажется, что это работает, ведь его едва не передёргивает от ужасных фантазий, но потом Арсений сжимает его в себе особенно чувствительно, и Антон понимает, что всё. Он мотает головой, упирается пятками в землю, чтобы толкнуться в Арсения особенно глубоко, и кончает. Оргазм переёбывает его так сильно, что на какое-то время он выпадает из реальности. Вернувшись, переводит дыхание, потом опасливо открывает глаза и робко смотрит на Арсения. Боже, какой провал — так давно его хотеть и так облажаться. Арсений ожидаемо смотрит на него огромными удивлёнными глазами. — Реально не умеешь трахаться? Ты что, девственник? — Нет, это просто… ты. — Я? Это не я кончил через две секунды. Справедливо. В качестве ответа у Антона больше нет дерзости, только честная искренность. — Я слишком давно этого хотел. Выражение лица Арсения смягчается, но тон остаётся по-прежнему сучьим. — То есть ты ёбырь-террорист только на словах? А угрожал так правдоподобно… — Прости. — Бывает. Так и что, на этом расходимся? В смысле, очень быстро расходимся, как ты любишь? Антон на провокацию ведётся абсолютно осознанно. Антон меняет их местами, валит Арсения на плед и ныряет с головой под его сарафан. Рот жадно надевается на мокрый член, а пальцы возвращаются в Арсения — тот одобрительно стонет, подаваясь навстречу бёдрами. Антону душно, но вкусно, он обводит член языком и насаживается снова, пока нос не касается выбритого лобка. Сжимает щёки, пока пальцы кружат внутри, и когда Арсений вскрикивает особенно громко, победно надавливают на сладкое место снова. Через пару секунд ткань с головы Антона сдёргивают, едва не выдрав заодно клок волос, и он встречается со взглядом Арсения — безумным, нуждающимся, умоляющим. Член во рту напряжён до предела, Антон почти чувствует зарождающуюся дрожь в беспрекословно подчиняющемся ему сейчас теле — тот явно очень близко, а выёбывался так артистично, словно собирался продержаться целый час. Антон плотно сжимает губами головку, посасывая её, а как только на язык попадают первые капли, снова насаживается до конца. Арсений пытается его оттянуть за волосы, но Антон не даётся, и когда тот с задушенным всхлипом кончает, не выпускает его член изо рта, пока не очищает его языком полностью. После осторожно достаёт из него пальцы, не удержавшись, успокаивающе целует низ живота и, подтянувшись, укладывает голову Арсению на грудь. — Я реабилитирован? Арсений смеётся — от этого звука кончики пальцев снова начинает покалывать. — Я подумаю. Сердце под его щекой бьётся очень умиротворяюще, а ласковые пальцы перебирают волосы Антона так приятно, что хочется замурчать, обнять его и никогда не отпускать. Но любопытство тянет за язык, вынуждая задать очень важный вопрос. — Почему сегодня? Он уверен, что Арсений сейчас отшутится, или переведёт тему, или ответит так, что только запутает, но тот снова его удивляет. — Я тоже слишком давно ждал. Если сердце Антона и пропускает пару ударов от такого признания, никто этого не узнает. Хотя, может, Арсений и так в курсе всего, но ему — можно. Рука гладит его восхитительное бедро, не в состоянии оторваться, и в какой-то момент медитативность трансформируется в просыпающееся вновь желание. Антон касается пальцами лобка Арсения, аккуратно сжимает его пока мягкий член на пробу — тот заинтересованно дёргается. Антон поднимает голову, ловит довольный взгляд Арсения и спрашивает: — Готов ко второму раунду? Вместо ответа Арсений закидывает ногу ему на плечо.