В львиной шкуре Василиск

      Вердикт Судьбы и Магии был исполнен. Салазар Слизерин, основатель Хогвартса и Лорд своего рода, сидел на краю простой кровати в чужой, слишком лёгкой и слишком рыжеволосой плоти, слушал исповедь мальчишки, который, оказывается, был его братом. В голосе Аберфорта слышались горечь, усталость и невыплаканные слёзы.       Рассказ выстраивался в чёткую, безрадостную — как для самого Салазара, так и для семьи его нового вместилища, — картину.       Альбус Дамблдор. Блестящий. Тщеславный. Эгоистичный. Для него «семья» — пустое, ничего не значащее слово.       Аберфорт Дамблдор. Упрямый. Преданный семье. Отчаявшийся. Его «семья» — крепость, в которой могли бы укрыться все его близкие. Крепость, тщательно, по камешку разрушаемая его же братом.       Ариана Дамблдор. Жертва и причина всех бед. Десять лет, обскур. Её детская травма — причиненная ничего не понимающими и оттого боящимися необъяснимого магглами, — породила череду трагедий: месть отца, его смерть в Азкабане, героическое и в итоге смертельное бремя матери, Кендры. А теперь настал финальный акт: возвращение старшего сына с дипломом и письмом от директора Хогвартса. Который бросил бы ее умирать, потому что она ему мешала.       — Диппет предлагал тебе место, — говорил Аберфорт, и в его словах звенела сталь. — Но не с этого сентября. С сентября 1900-го. Через целый год. Старый профессор Уоллис, пусть еще и не уходит на пенсию, но преподавать сразу всем курсам для него теперь слишком тяжело. Диппет хотел, чтобы ты подождал, подготовился, может, даже поучился где-то ещё, если бы все сложилось наиболее удачно. Но ты сказал, что не намерен терять год в этой дыре. Что уезжаешь немедленно. И что я и Ариана — новый глубокий вдох в попытке успокоиться, — что мы больше не твоя ответственность.       Салазар слушал, и его новый мозг работал с прежней холодной расчетливостью. Это была не просто попытка бегства — это было желание сбежать от годового заключения, от бремени, которое предыдущий Альбус не хотел — а может, боялся, — нести.       Оригинальный Альбус видел перед собой не родной дом, а тюрьму с пленным — сестрой-бомбой и им самим в качестве невольного надзирателя, который будет вынужден нести ответственность за поступки другого. Его блестящее будущее меркло в перспективе бесконечных дней в Годриковой Лощине.              Письмо Диппета, вместо того чтобы стать спасением, стало последней каплей — обещание свободы, но только через мучительные двенадцать месяцев. И он не выдержал — решил сбежать немедленно, бросив все, что вообще имел.       Аберфорт, в качестве акта отчаяния, взбунтовался. Итогом стала летящая колба, искажённая дикой магией Арианы, и пустое тело на полу.       — Денег?.. — спросил Салазар, переходя к самому насущному и позволяя Аберфорту самому закончить высказывание. Эмоции были роскошью, которую он сейчас не мог себе позволить.       — Почти нет, — Аберфорт вытер лицо рукавом. — Мамины сбережения — несколько галлеонов. Хватит на еду недели на три, если растянуть. Дом к счастью, выкуплен на деньги, выплаченные Министерством нам как детям, потерявшим отца. Нам есть, где жить, но нужна еда на всех. Другие домашние мелочи. А мне… — он замолчал, и в его глазах вспыхнул настоящий ужас, — мне в сентябре обязательно ехать в Хогвартс, на пятый курс. Если не явлюсь, то отчислят как прогульщика. Навсегда. А книги, перья, пергамент — всё это стоит денег. Из формы, словно всем стараниям матери назло, я вырос. И, — его взгляд снова метнулся к потолку, — если я уеду, кто с ней останется? На целый год? Ты же хотел уезжать!       Вопрос повис в воздухе, невысказанный в страхе услышать ответ, острый и неразрешимый. Год. Триста шестьдесят пять дней в этой ловушке с живой катастрофой. Без денег. Без поддержки. С клеймом семьи, в которой умирают и сходят с ума.       Мозг Салазара, отточенный десятилетиями управления поместьем и школой, сложными политическими интригами, начал работать. Он отбросил все «как он хотел, чтобы было» и сосредоточился на «как есть сейчас».       — Ты поедешь в Хогвартс в сентябре, — объявил он, и его голос не давал возможностей для обсуждения. — Бросить учёбу на полпути — верх глупости. Это твой единственный шанс получить хоть какие-то возможности и не остаться изгоем. Я останусь здесь. На год.       Аберфорт смотрел на него, будто тот говорил на древнем языке змей.       — Останешься? Но как... как будешь жить? На что? Ты же сам отчаянно не хотел...       — Я буду работать, — перебил его Салазар. Его внутренний взор уже видел схему, неприглядную, рискованную, но единственно возможную. — Мы живем в деревне, правильно? Значит, здесь живут люди. У них есть болезни, раны, бессонница, больные зубы и расстроенные желудки. А у Министерства Магии нет шпионов в каждом курятнике — тогда им пришлось нанимать слишком многих и все бы об этом узнали. Я буду варить то, что им нужно. Простые зелья: жаропонижающие, ранозаживляющие, снотворные, желудочные капли. Да, без лицензии. За монеты или натуральный обмен: еда, дрова, ткани. Это поможет нам прожить год относительно спокойно. Ты отучишься, я, возможно, что-то вспомню. Потом будем решать, что нам делать дальше.       Он произносил это без тени смущения, как полководец, выбирающий единственно верную, хоть и грязную тактику для прорыва из окружения. Он и был им — тем самым полководцем. В его жизни кем он только не был...       Аберфорт ахнул.       —Это же контрабанда! Нелегальная зельеварческая практика! Если мракоборцы…       — Если делать всё тихо, скромно, не переусердствовать и не светиться магией при простых людях — никакие представители органов правопорядка не появятся, — парировал Салазар. — Деревня закроет рот тому, кто пожалуется на человека, способного действительно помочь. Деревенским просто будет не выгодно доносить. У нас есть подвал, есть остатки ингредиентов — их я приведу в порядок. Зелья дадут нам еду, одежду и другие нужные вещи. На год. А в сентябре 1900-го я приму предложение Диппета и уеду в Хогвартс, — «надеюсь, что мне не придется еще и учить трансфигурации, упаси Судьба!» — мысленно взмолился Салазар.       Хогвартс. Мысль о каменных стенах, библиотеках, лабораториях и учениках действовала на него, как бальзам. Год. Всего год в этой изоляции. Год, чтобы выстоять, окрепнуть и подготовить почву для своего возвращения. Не как блестящего выпускника, а как того, кем он был на самом деле — архитектора. Того, кто будет управлять — Хогвартсом ли, Министерством...       Аберфорт молчал, слушая план. Его лицо выражало смесь потрясения, отвращения к предлагаемым методам и слабой, дрожащей надежды.       Старый Альбус горел ослепительным, эгоистичным пламенем. Этот же, новый Альбус, незнакомый Аберфорту, чужой, он ощущался скалой. Холодной, твёрдой, нерушимой. Он не обещал чудес. Он предлагал тяжёлую, незаконную работу. Но он предлагал выживание. Выживание — для сестры и шанс на лучшую судьбу — для них самих.       — А память? — снова, уже тише, спросил Аберфорт, цепляясь за последнюю соломинку нормальности.       Салазар посмотрел на него прямым, тяжелым, холодным и таким незнакомым взглядом.       — Память — роскошь. У нас нет возможности ждать, когда она восстановиться. Нет времени сидеть, сложа руки. У нас есть только необходимость — заработать, чтобы жить. А теперь покажи мне сестру и дом. Нам нужно начинать, — тихий выдох и шепот на грани слышимости, — пожалуйста.