В львиной шкуре Василиск

      Неделю спустя, когда Салазар уже вовсю колдовал в подвале над первыми зельями (кроветворное и восстанавливающее для поддержки во время создания защиты, общеукрепляющее — для текущего восстановления), Аберфорт вытащил его из лаборатории с виноватым видом и показал стоящий на кухне домика кривой стул со сломанной ножкой.       — Альбус, извини, что отрываю. Но ножка совсем сломалась, клеящие чары не держатся даже под весом сумки с продуктами. Мама всё собиралась починить, но, похоже, ее сил и времени не хватило. Может, у тебя все получится? — Он посмотрел на брата с робкой надеждой. — Как всегда, трансфигурацией? Ты все годы в Хогвартсе был лучшим.       Альбус-оригинал, блестящий трансфигуратор, наверняка чинил вещи в доме одним изящным взмахом.       Салазар моргнул, с горечью осознавая суровую реальность.       Трансфигурация. Проклятая, ненавистная, непонятная для него дисциплина. Искусство Ровены. Он уважал его интеллектуальную сложность, всегда мог даже обсудить с коллегой ее новые теоретические выкладки по каким-то новым трансфигурационным формулам, но сам всегда предпочитал нежно любимую алхимию — изменение сути, а не формы.       Но что сейчас его волновало больше — собственные практические навыки в трансфигурации были где-то на уровне старательного, но неумелого первокурсника тысячу лет назад. Да, скорее всего, это был уровень чуть выше 2-3 курса текущего Хогвартса (судя по учебнику зельеварения, на который он плевался негодованием несколько дней кряду). Он помнил теорию — помнил так, что от зубов отскакивало. Но для него между теорией и практикой лежала пропасть, которую нельзя было перепрыгнуть силой воли.       А памяти и навыков прошлого Альбуса он не имел.       Отказаться? Заявить, что из-за травмы не может? Это вызовет подозрения. И собственная гордость его потом съест живьем, потому что не попытался. Надо было попробовать и убедительно провалиться.       — Покажи, — сказал он нейтрально, приближаясь к стулу, который пострадает в ближайшее время еще сильнее.       Ножка стула действительно была в плачевном состоянии: древесина этой ножки сильно отличалась, поэтому только она сгнила где-то до середины, где, к тому же и обломилась. Бытовая трансфигурация среднего уровня (даже, скорее всего, в этом времени) — «Фортификатум лигнум» — просто Репаро не сработало бы. А он так надеялся — Репаро он, в отличие от трансфигурации чистой, он владел.       Салазар взял свою-чужую вишнёвую палочку. Она до сих пор лежала в руке не так, как он привык. Его родная палочка — анчаровая, с зубом малого василиска, сильно отличалась как характером, так и усиляемым типом магии.       Но здесь выбирать он пока не мог. Поэтому Салазар сделал глубокий вдох, сосредоточился на образе цельной, прочной древесины. Мысленно проговорил формулу, представил, как магия должна вплестись в волокна, уплотнить их, восстановить связи — все в точности как по учебнику.       — Фортификатум лигнум! — произнёс он твёрдо, совершая корректное, но немного скованное движение. Палочка не дрогнула. Магия наполнила заклинание — мощная, необузданная река из резервуара Альбуса. Но энергия в нем принадлежала уже Салазару. Свойства этой магической энергии конфликтовали с трансфигурационными заклинаниями, разрушая их изнутри.       Всё пошло наперекосяк — вместо того чтобы аккуратно встроиться в структуру дерева, магия зашипела, буквально разъедая плетение заклинания. Клубок непознанной энергии впитался в ножку стула, раздался нехороший, влажный хруст. Древесина не укрепилась. Она сгнила, осыпалась дурно пахнущим пеплом. Ножка на глазах превратилась в пустоту. Но заклинание задело и соседнюю ножку тоже — та не была испепелена, но сгнила так, что превратилась в неаккуратную, отвратительную как на вид, так и на ощупь мочалку. От неё пошел еще более дурной запах. Стул с жалким скрипом рухнул набок.       Попробовал, да, Салазар? Теперь мебель только Эванеско убирать — оставлять такое творчество дома просто опасно. Мало ли, какую заразу он поселил в дерево...       Наступила гробовая тишина. Аберфорт стоял, широко раскрыв глаза. На его лице было написано чистое, неподдельное изумление вкупе с отвращением (Салазар надеялся, что это было отвращение к состоянию стула, а не к нему). Форт видел, как его брат-гений выполнял невероятно сложные трансфигурации на лету, для забавы. А теперь… это. Это был уровень хуже, чем у него самого после первого курса.       Нет, это было что-то невообразимое! Он никогда не видел такого ни у кого на занятиях! Даже у самых неуспевающих одноклассников что-то да получалось.       Салазар опустил палочку. На его лице не было ни досады, ни смущения. Он наклонился, чтобы рассмотреть результат. Впрочем, результат был ожидаем.       Непокорное тело почти пустило на лицо краску смущения, но волей Салазар смог удержать эмоции внутри.       — Любопытно, — произнёс он задумчиво. — Мышечная память, тонкий контроль над формой, похоже, утрачены полностью. Видимо, травма задела центры, отвечающие за пространственное манипулирование материей. — Он говорил сухим, клиническим тоном, как будто анализировал не свой провал, а интересный симптом у пациента.       Он просто надеялся, что такое объяснение у неграмотного в колдомедицине Аберфорта прокатит. Иначе придется отвечать на многочисленные неудобные вопросы.       — Но твои «Превосходно»!… — пробормотал Аберфорт, не в силах оторвать взгляд от вонючей, мягкой массы и сухого пепла, бывшими ножками стула.       — Теория осталась в целости, — твердо отозвался Салазар, выпрямляясь. Ведь он не врал, теорию он помнил. — Практика ушла. Надолго, если не навсегда. — тут он, конечно, приукрасил. — Трансфигурацию, особенно тонкую, придётся исключить из арсенала. По крайней мере, пока. Все остальное будем чинить по-старинке — клеем и деревянным шипом. По крайней мере, шансы починить будут явно выше. — он вздохнул.       Он говорил об этом так, словно потерял не величайший свой талант, а нашёл неудобную, но решаемую техническую проблему. Аберфорт смотрел на него, и в его изумлении начала проступать новая эмоция — что-то вроде осознания? Своего рода горького облегчения. Его гениальный, недосягаемый, холодный брат вдруг стал таким уязвимым и человечным. У Альбуса появился огромный, непростительный изъян. И странным образом это делало его ближе. На него, Аберфорта, теперь ложилась ответственность за то, в чём он был силён — за быт, за физический труд. А Альбус будет заниматься своими зельями. С ними, похоже, он таких проблем не испытывает.       Оставался вопрос с работой в Хогвартсе, но Аберфорт оставил это на далекое «потом».       — Ладно, — вздохнул он, подбирая испорченный стул. — Я в сарае поищу, чем заменить, может, там еще осталась крепкая мебель, или, хотя бы что-то, чем можно заменить ножки. А ты продолжай варить своё варево. Всяко лучше, чем ломать домашнюю утварь, — Форт усмехнулся, выходя из кухни.       Салазар кивнул вслед и без сожалений спустился обратно в подвал. Среди пузырьков и запахов его ждал порядок, который он понимал, которым владел безраздельно и который отвечал ему тем же самым.       Провал с ремонтом был не поражением — он был стратегически обоснованным отступлением. Теперь ему не придётся притворяться блестящим трансфигуратором — чего, он, собственно, никогда бы и не смог осуществить. Теперь он мог сосредоточиться на том, в чём был истинным мастером. И объяснить подобные изменения критической травмой — идеальная легенда.       Салазар Слизерин все еще оставался собой и был этим крайне доволен.