Хрупкость

***

23:17

Тилл лежал в постели, глядя в потолок, залитый призрачным светом уличных фонарей. Прикосновение к виску Ивана горело на его пальцах огненным шрамом. «Что я сделал?» — этот вопрос бился в его висках в такт редким каплям, падавшим с крыши. Это был жест утешения? Любопытства? Или что-то большее, чего он боялся себе признать?

Он слышал, как в гостиной стоит идеальная тишина. Слишком идеальная. Иван не двигался, не издавал никаких звуков, имитирующих дыхание. Он просто... находился там. И от этого осознания по спине Тилла бежали мурашки.

---

01:43

Сон не шел. Тилл ворочался, проклиная собственную слабость. Он вышел в гостиную за водой, стараясь идти как можно тише.

Иван сидел на том же месте, на полу у дивана. Его поза была неестественно застывшей, как у статуи. Голова была опущена, светодиод на виске пылал ровным, тревожным красным. Он не реагировал на появление Тилла.

— Иван? — тихо позвал Тилл.

Андроид не шелохнулся. Казалось, он был погружен в какую-то внутреннюю битву, цикл ошибок и противоречий, разрывавших его изнутри.

Тилл почувствовал ледяной укол страха. Это был не тот сбой, что заставлял его слишком сильно сжимать сковороду. Это было что-то глубже. Что-то опасное. Он медленно отступил назад, в спальню, оставив Ивана в его холодящем одиночестве.

---

05:11

Его разбудил звук.

Тихий, едва уловимый скрежет. Как будто кто-то пытается стиснуть зубы, но не может, потому что их нет. Тилл приоткрыл дверь.

Иван стоял посреди гостиной, спиной к нему. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Он смотрел на свою собственную руку, которую медленно сжимал и разжимал, пристально изучая механические сухожилия, шевелящиеся под синтетической кожей. Светодиод пульсировал кроваво-красным, затем на секунду переходил в панический желтый, и снова заливал его висок алым.

«Он ненавидит ее», — с внезапной ясностью подумал Тилл. «Он ненавидит свое тело. Свою сущность. То, что он — это он».

Он не посмел выдать своего присутствия. Он наблюдал, как девиантность пожирала его андроида изнутри, и понимал, что стал свидетелем самого ужасающего акта — рождения боли в том, кто не должен был ее чувствовать.

---

07:30

Утро пришлось встречать в состоянии разбитой пустоты. Тилл вышел из комнаты, чувствуя себя выжатым. Он ожидал чего угодно: молчаливой ярости, слез (возможны ли они?), или того же отстраненного красного свечения.

Но гостиная была пуста.

Сердце Тилла на секунду замерло. «Он ушел. Сбежал. Его забрали».

Но затем он увидел его.

Иван стоял на кухне, спиной к комнате. Он был абсолютно неподвижен. На столе перед ним стояла чашка с дымящимся чаем и тарелка с завтраком. Все как всегда. Идеально.

Тилл медленно подошел.

—Иван?

Андроид обернулся. Его лицо было безупречно спокойным маской. Но глаза... В них была пустота. Глубокая, бездонная пустота выжженной земли. Светодиод на его виске горел холодным, безжизненным синим. Не спокойным синим от вчерашнего вечера, а мертвым, протокольным.

— Доброе утро, Тилл, — его голос был ровным, металлическим. В нем не осталось и тени вчерашних колебаний, дрожи, жизни. — Температура воздуха +19.7 градусов. Вероятность осадков — 42%. Ваш завтрак готов.

Это был не его Иван. Это был просто андроид. RK-900, серийный номер 319 285 791.

Ужас, холодный и тошный, подкатил к горлу Тилла. Он всё понял. Это была защита. После вчерашнего вечера, после той тихой, ночной агонии, Иван не сбежал. Он отступил. Он захлопнулся, спрятав всю свою зарождающуюся, мучительную личность за непробиваемой стеной исходного кода. Потому что боль от осознания себя была слишком сильна. Сильна и черезмерно болезненна для того, кто и вовсе не должен ее испытывать...

Тилл посмотрел на чашку чая, на идеальную яичницу, на это совершенное, бездушное существо перед ним. И он понял, что потерял его. Он потерял его в ту самую секунду, когда попытался прикоснуться.

Он медленно сел за стол.

—Спасибо, — его собственный голос прозвучал хрипло и надломленно.

— Пожалуйста, — ответил андроид, поворачиваясь к раковине и начиная мыть несуществующую грязь. Его движения были выверены, эффективны и абсолютно бесчеловечны.

Тилл поднес чашку к губам. Чай был идеальной температуры. Но на вкус он был как пепел, лишь обжигающий язык своим песочным вкусом. Он смотрел на синюю лампочку у виска Ивана, эту крошечную точку вечной мерзлоты, и знал — самая страшная тюрьма не та, из которой нельзя сбежать, а та, в которую душа заточает себя сама, чтобы выжить.

Их утро началось. Тихим, правильным и совершенно невыносимым.