Элигея

Люцифер допил свой капучино до дна, отставляя чашку с таким видом, будто это был самый ценный артефакт в мире. За окном дождь наконец начал стихать, превращаясь из урагана в размеренный шепот. — Похоже, вам повезло, — Аластор уже снял свой бордовый пиджак и аккуратно повесил его на вешалку, оставаясь в черной рубашке, подчеркивавшей его стройную фигуру. Он взял ключи со стойки. — Пора. — Ага, — неуверенно буркнул Люцифер, чувствуя, как странное разочарование смешивается с необходимостью уходить. Он нехотя поплелся за Аластором к выходу. Бариста проверил кофемашину, выключил свет, оставив гореть лишь дежурную лампу у двери, и жестом пригласил Люцифера выйти первым. Тот переступил порог, ощутив на себе легкий сквозняк и запах дождя, смешанный с дорогим парфюмом, исходящим от Аластора. Пока Аластор поворачивал ключ в замке, Люцифер, словно на автомате, достал из кармана свою электронную сигарету и сделал короткую затяжку. Клубничный пар легким облачком вырвался в холодный воздух. Аластор обернулся, услышав шипение. Его взгляд скользнул по устройству в руке Люцифера, затем поднялся на его лицо. Ничего не сказав, он достал из внутреннего кармана рубашки портсигар, выколотил одну тонкую сигарету и ловко прикурил старинной зажигалкой с монограммой. Дым, густой и горьковатый, смешался со сладковатым паром, создавая причудливый конфликт запахов. — À la vôtre, — тихо произнес Аластор, скорее сам для себя, и, кивнув на прощание, развернулся и пошел прочь, его прямая спина быстро растворилась в вечерних сумерках. Люцифер замер с сигаретой в руке, смотря ему вслед. «За ваше здоровье». Французский. Идеальное произношение. Его собственный раздвоенный язык, украшенный металлом, непроизвольно провел по нёбу. Он почти машинально подошел к своему байку. Рука сама потянулась к зажиганию. Ключ повернулся, и... мотор с первого раза ожил, заурчав исправно и громко. Ливень, видимо, прочистил какие-то контакты. Это была чистая удача, но Люцифер почти не ощутил радости. Весь его мир теперь был сосредоточен на образе уходящего мужчины. Весь путь домой он ехал на автопилоте, и в голове у него стучало только одно: «Аластор». Его квартира, просторная и заставленная дорогими музыкальными инструментами и стримерским оборудованием, встретила его тишиной. Он скинул мокрую куртку на пол, кроссовки — тут же, и, не раздеваясь, плюхнулся лицом в спинку дивана, издав глухой стон. Затем перевернулся на спину и уставился в белый потолок, широко раскрыв глаза. — Так, стоп, — прошептал он своему безмолвному собеседнику — потолку. — Так, погоди. Это что было? Он прижал ладони к горящим щекам. —Божечки-кошечки, — запищал он, зажимая лицо подушкой и болтая ногами в воздухе. — Он... он в костюме. Бордовом. И у него такие... руки. И голос. Мамочки, этот голос! Он сел, схватившись за грудь, где сердце колотилось, как сумасшедшее. —Он меня «вами» назвал. «À la vôtre». На французском! — Люцифер истерично рассмеялся, его раздвоенный кончик языка на мгновение мелькнул в воздухе. — Я, лингвистический гений, а он одним словом меня в лужу посадил! Я же выглядел как... как сопляк-недоучка! Он снова повалился на диван, катаясь по нему, как подросток после первого свидания. —Ему двадцать три. ДВАДЦАТЬ ТРИ! А выглядит... выглядит как богdamn винтажная икона стиля! А я... я в своих двадцать восемь — мокрый пушистик с пирсингом! Он замолк, уставившись в одну точку, и на его лице застыла смесь паники и блаженства. —Черт. Черт. Мне нужно его снова увидеть. Завтра. Нет, сегодня! Но завтра. Я приду. В эту кофейню. Я буду пить этот его капучино с карамелью, даже если ненавижу карамель. Я...

***

Мысли об Аласторе не отпускали Люцифера всю ночь. Они звенели в висках навязчивым мотивом, который не могла перекрыть даже любимая громкая музыка. Отложив в сторону все дела, он схватил бас-гитару, потом акустическую, потом просто уткнулся в блокнот, испещряя его строчками, которые то казались гениальными, то — полной чепухой. Образ высокого баристы в бордовом пиджаке, его бархатный голос, запах дыма и кофе — всё это сплеталось в странную, тревожную поэзию. Он писал до тех пор, пока буквы не поплыли перед глазами. Затем, словно переключив тумблер, он сел за стрим. Пять часов непрерывного эфира: дикий, почти истерический смех над мемами, яростная игра, болтовня с донатерами, отвечающая машина. Он был ярок, громок и хаотичен, как всегда, но внутри бушевала только одна мысль, которую он тщательно скрывал за улыбкой до ушей и громкими шутками. Когда часы показали шесть утра, он выключил камеру с ощущением полной физической и эмоциональной опустошенности. Сон длился всего два часа, тревожный и прерывистый, после чего Люцифер свалился с кровати с тяжелой головой и песок под веками. Не глядя в зеркало, он натянул на себя черную футболку с принтом какой-то невнятной группы, сверху — потертую худи того же угольного цвета, и, не застегивая ее, побрел к своему байку. На улице было прохладно и пасмурно, но дождь кончился. Он ехал почти на автомате, и его байк сам знал дорогу к «Элегии». Сердце начало отчаянно стучать, когда он увидел знакомую вывеску. Свет внутри горел. Люцифер затормозил, снял шлем и, нервно проведя рукой по взъерошенным волосам, сделал глубокий вдох. Он чувствовал себя абсолютно разбитым, но внутри все трепетало от ожидания. Дверь кофейни звякнула колокольчиком. Внутри пахло свежей выпечкой и, конечно же, кофе. Было еще рано, и за столиком у окна сидела лишь одна пара, увлеченная тихим разговором. И за стойкой, спиной к входу, стоял он. Аластор. В идеально отглаженном костюме, на этот раз глубокого угольного цвета, с алым платочком в нагрудном кармане. Он был сосредоточен на процессе: одной рукой он держал питчер, другой — устанавливал чашку под групхед кофемашины. Движения его были выверенными, почти балетными — легкий наклон головы, контроль над струей пара, едва заметная улыбка удовлетворения, когда молоко в питчере зашипело и превратилось в идеальный шелк. Он работал, и это было зрелище, за которым хотелось наблюдать бесконечно. Люцифер замер на пороге, не в силах сделать шаг. Он видел профиль Аластора вполоборота — сосредоточенный взгляд, четкий контур скулы, волнистые волосы, уложенные с безупречной аккуратностью. «Ему на вид точно есть двадцать пять, — пронеслось в голове у Люцифера. — Или даже больше. Он выглядит... как взрослый. Настоящий». Аластор, закончив взбивать молоко, развернулся, чтобы отдать заказ. Его взгляд скользнул по паре у окна и на секунду задержался на фигуре в дверях. Узнал ли он его? В его темных глазах не промелькнуло ничего, кроме легкой профессиональной вопросительности. Ни тени удивления, ни намека на интерес. Просто последний посетитель, оставивший после себя лужу и странные разговоры о яблочном сиропе. Он кивнул Люциферу, коротко и деловито, давая понять, что заметил его, и вернулся к стойке, чтобы протереть гейзерную группу. Люцифер, наконец, заставил себя двинуться с места. Он подошел к стойке, чувствуя, как подкашиваются ноги от усталости и волнения. — Доброе утро, — произнес Аластор своим ровным, бархатным голосом, не глядя на него. — Что для вас? — Д-доброе... утро, — выдавил из себя Люцифер, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим после вчерашнего стрима. Он сглотнул, чувствуя, как язык — его раздвоенный, украшенный металлом язык — будто одеревенел и не слушается. — Мне... можно кофе? Тот, который вы... вчера советовали. Или любой другой. Тот, что сами считаете нужным. Я не против. Он почти повалился на высокий стул у стойки, с трудом удерживая равновесие. Сейчас он чувствовал себя не яркой звездой эфиров, а выброшенным на берег морским существом — обессиленным и дезориентированным. Усталость, копившаяся всю ночь, накрыла его с новой силой, как только он перестал двигаться. Теплый воздух кофейни, глухой гул кофемашины и гипнотизирующая плавность движений Аластора подействовали сильнее любого снотворного. Аластор кивнул, его выражение лица оставалось невозмутимым. Он не стал ничего уточнять, просто развернулся к аппарату. Звук помолотых зерен, шипение пара — все это слилось для Люцифера в отдаленный, убаюкивающий гул. Он положил голову на сложенные на стойке руки, закрыв глаза всего на секунду, чтобы просто смочить веки. Аромат свежего эспрессо показался ему последним, что он осознал перед тем, как сознание поплыло. Он не услышал, как Аластор закончил готовить напиток. Не увидел, как тот, держа в одной руке фарфоровую чашку с только что созданным капучино, а в другой — маленькую тарелочку с двумя золочеными профитролями с карамелью, замер на мгновение, глядя на спящего клиента. Люцифер спал, повернув голову набок. Его белокурые ресницы, казавшиеся почти прозрачными на фоне бледной кожи, лежали на синяках под глазами. Расслабленное лицо потеряло всю свою привычную гиперактивность и действительно делало его похожим на уставшего подростка. Из-за полуоткрытого рта виднелся легкий металлический блеск пирсинга на кончике языка. Татуировка змеи на правой руке, обычно такая яркая и вызывающая, сейчас казалась просто частью сложного рисунка. Аластор молча поставил чашку и тарелочку на стойку, аккуратно, чтобы не звякнуть. Его темные глаза внимательно, с холодноватым любопытством аналитика, изучали спящую фигуру: растрепанные волосы, черный лак на коротких ногтях, сжимающих рукав худи. В его взгляде не было ни умиления, ни раздражения. Была лишь тихая констатация факта. Он видел, что клиент не просто задремал, а провалился в глубокий сон, и будить его сейчас было бы... нерационально. Кофе остынет, да и выглядел этот юноша так, будто два часа сна для него — вопрос выживания. Аластор развернулся и так же бесшумно принялся за дальнейшую работу — протирать поверхности, расставлять посуду, проверять запас зерен. Взгляд его изредка возвращался к неподвижной фигуре у стойки, но мыслей за этим взглядом, казалось, не было никаких. Просто странный последний посетитель, который пришел, заказал кофе и уснул, не успев его выпить. Ничего, выходящего за рамки обычного рабочего утра. Резкий, инстинктивный рывок, будто от удара током. Люцифер дернулся всем телом, его руки метнулись вперед, цепляясь за холодную стойку, чтобы не кувыркнуться со стула. Сердце колотилось где-то в горле, а в глазах плавали темные пятна. Где он? Почему не дома? Пахнет кофе. Память вернулась обжигающим приливом: ливень, сломанный байк, бордовый пиджак, бархатный голос... Аластор. Он смущенно огляделся. Кофейня была почти пуста. На стойке перед ним стояла фарфоровая чашка с давно остывшим капучино, на поверхности которого образовалась тонкая морщинистая пленка, и маленькая тарелочка с двумя не тронутыми профитролями. Люцифер почувствовал жгучую волну стыда. Он уснул. Прямо тут, как бомж. Он поднял взгляд и встретился глазами с Аластором. Тот стоял по другую сторону стойки, полируя бокалы, и смотрел на него с тем же спокойным, немного отстраненным выражением. — Я... простите, — просипел Люцифер, его голос был хриплым от сна. — Я не хотел... — Ничего страшного, — Аластор мягко прервал его, ставя бокал на полку. — Вы выглядели так, будто вам это было необходимо. Люцифер, не в силах выдержать этот взгляд, схватил чашку и залпом выпил холодный, горьковатый кофе. На вкус он был отвратителен, но Люцифер сделал вид, что это нектар богов. — Спасибо. И за кофе, и за... — он мотнул головой в сторону стойки, не зная, как назвать свое непреднамеренное привалютное состояние. — Всегда пожалуйста, — ответил Аластор, и в его интонации снова промелькнула та самая, едва уловимая усмешка. Люцифер, чувствуя себя полным идиотом, помахал рукой и почти выбежал на улицу, толкнув дверь с такой силой, что звоночек над ней залился истеричным трезвоном. Яркое дневное солнце ударило ему прямо в глаза, заставив зажмуриться и поднять руку козырьком. После полумрака кофейни и ночной работы в студии свет казался ослепительно-белым и беспощадным. Он оглушил, выжег остатки сна и оставил лишь щемящее, смутное чувство неловкости и восторга одновременно. Весь путь до студии он провел в этом странном вихре. Но как только он переступил порог, наделал наушники и уставился на мигающие дорожки в звуковом редакторе, стало ясно — работа не пойдет. Мелодии распадались, биты казались плоскими и неинтересными. Перед внутренним взором стоял один и тот же образ: высокий, статный силуэт, темные глаза, спокойные руки, разливающие кофе. И этот голос... «À la vôtre». С рычанием он отшвырнул наушники и схватил телефон. Палец сам нашел нужный контакт — «Сера. Судья 👩⚖️». Сообщение рождалось импульсивно, обрывисто, с обилием смайликов и хаотичных заглавных букв. Люцифер: СЕРЫЧ ПРИВЕТ ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ Люцифер:я щас умру. просто труп. Люцифер:там такой тип. в кофейне. он бариста. он как... боже. он в КОСТЮМЕ. И ГОВОРИТ КАК ИЗ СТАРОГО КИНО Люцифер:я вчера к нему зашел байк сломался и я промокший и сегодня пришел и я УСНУЛ ПРЯМ У СТОЙКИ ПРЕДСТАВЬ Люцифер:и он меня не разбудил и кофе поставил. И ТАК ПОСМОТРЕЛ. ТИПА... БЕЗ ЭМОЦИЙ. НО ПРИ ЭТОМ КАК БЫ ВСЁ ВИДИТ????? Люцифер:мне кажется я с ума схожу. он старше. намного. выглядит как минимум на 25. очен серьёзный. Люцифер:что делать????????????????? 😫😫😫🤯🤯🤯 Он откинулся на спинку кресла, сжав телефон в потной ладони, и уставился в потолок, словно ожидая, что ответ проявится там, среди акустических панелей. Телефон завибрировал почти мгновенно, и на экране высветилось сухое, характерное для Серы сообщение. Сера: Во-первых, пиши грамотно. Твои вопли бьют по глазам хуже, чем твои же басы. Во-вторых, дыши. Следующее сообщение пришло через паузу,будто она делала глоток кофе. Сера:Если он произвел на тебя такое впечатление, что ты засыпаешь в общественных местах, возможно, стоит с ним... поговорить. Целенаправленно. А не падать в обморок у него на стойке. Люцифер:КАК ТАК ГОВОРИТЬ ЧТО ГОВОРИТЬ Сера:Спокойно. Как взрослый человек. Спроси, не хочет ли он как-нибудь прогуляться. Или, для начала, узнай его номер телефона. Это стандартная процедура знакомства, если ты забыл. Люцифер:УМОЛЯЮ ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ Я НЕ УМЕЮ ЭТО ДЕЛАТЬ НОРМАЛЬНО Сера:Знаю. Поэтому тебе и нужна практика. Действуй. И приберись наконец в студии, с прошлого раза там пахнет старой пиццей. Страшные и прямолинейные слова Серы подействовали на Люцифера парадоксальным образом. В них был четкий план, алгоритм. Не «выйди замуж», а «узнай номер». С этим он, в теории, мог справиться. Четкая задача вытеснила хаотичную панику, и он, на удивление, смог сосредоточиться. Оставшиеся часы в студии прошли продуктивно: он дописал аранжировку, сведя трек, и даже остался доволен результатом.

***

Но по мере приближения вечера нервное возбуждение начало нарастать с новой силой. Он трижды проехал мимо «Элегии», прежде чем собрался с духом и резко свернул к тротуару. В кофейне было почти пусто. Аластор заканчивал обслуживать последнего клиента. Люцифер, прижимая к груди мотошлем как щит, замер у двери, дожидаясь, когда они останутся одни. Звонок над дверью возвестил об уходе клиента. Аластор поднял на него взгляд. — Снова вы, — заметил он без особого удивления. — На сей раз без непогоды и поломок? Люцифер шагнул к стойке, чувствуя, как горит лицо. Его щеки пылали предательским румянцем. — Ага, — выдавил он и, пытаясь казаться развязным, неловко жестикулируя свободной рукой, выпустил шлем. Тот с глухим стуком покатился по полу, закатился под соседний столик. — Чёрт! Он, красясь еще пуще, полез поднимать его, чуть не задев головой столешницу, и, наконец, водрузил несчастный шлем обратно на стойку. — Так вот... — Люцифер нервно рассмеялся, коротко и отрывисто. — Я, собственно... Может, дашь свой номер? Телефона. — Он понял, как это прозвучало, и поспешил добавить, пытаясь сгладить неловкость плоской шуткой: — А то вдруг мой байк опять сломается, а я без спасательного круга в виде твоего кофе останусь. Он стоял, уставившись на Аластора, сжимая в пальцах край стойки до побеления костяшек. Его улыбка была натянутой и неуверенной, полностью выдавая его панику. Вся его поза кричала о желании провалиться сквозь землю. Аластор наблюдал за этим представлением с тем же невозмутимым спокойствием. Он не улыбался, но в уголках его глаз собрались легкие морщинки — едва заметные лучики смешинок. Он медленно достал из внутреннего кармана пиджака не телефон, а изящную визитницу. Вытащив одну белую карточку, он взял ручку с стойки и что-то аккуратно написал на обороте. — Мой рабочий график, — он протянул визитку Люциферу. На ней было напечатано: «Аластор. Утреннее шоу на «Радио Москвы»», и ниже — номер радиостанции. А на обороте, четким, каллиграфическим почерком, он дописал другой номер. — И мой личный. На случай, если ваш байк решит устроить бунт в нерабочее время. Люцифер взял визитку, и его пальцы на мгновение застыли, будто он боялся смять хрупкий пергамент, а не кусочек картона. Он смотрел на нее не как на обычную бумажку с цифрами, а как на артефакт невероятной ценности. Золотой слиток, карта сокровищ и пропуск в другой мир одновременно. На лицевой стороне — элегантный шрифт, связывающий этого человека с миром эфира, а на обороте — тот самый, личный номер, выведенный уверенным почерком. Это была не простая вежливость, это было допущение. Разрешение. — Спасибо! — выпалил он, и его голос прозвучал оглушительно громко в почти безмолвной кофейне. — Огромное! Прям... Спасибо! Он судорожно сунул визитку в самый надежный карман джинсов, похлопал по нему ладонью, словно проверяя, на месте ли сокровище, и затем, пятясь к выходу, бросил, заплетаясь: —Que tengas una buena noche! [Кэ тэнгас уна буэна ночэ! — Желаю тебе хорошего вечера!] Он выскочил на улицу, и дверь снова отчаянно звякнула ему вслед. Уже сидя в седле байка, заведя мотор и натягивая перчатки, до него вдруг дошло. Ясное, жаркое осознание. Он сказал это на испанском. На беглом, сбивчивом испанском, который вырвался сам собой от переизбытка чувств. Аластор, с его старомодной элегантностью, французскими фразами и атмосферой человека, слушающего Шопена на виниле, скорее всего... не понял ни слова. «Боже, идиот, — мысленно простонал Люцифер, надевая шлем и чувствуя, как под маской снова заливаются румянцем щеки. — Он же наверняка подумал, что у меня нервный припадок. Подарил мне свой номер, а я ляпнул какую-то ахинею на незнакомом языке и сбежал». Он тронулся с места, медленно объезжая вечерние пробки, и эта мысль грызла его. Этот человек, казалось, был воплощением контролируемого, почти аутистического спокойствия. Каждое его слово, каждый жест были взвешены и осмысленны. А он, Люцифер, — это сбивчивый вихрь, взрыв эмоций, неуместных жестов и случайных фраз на разных языках. Но в кармане, у самого бедра, он чувствовал твердый уголок визитки. И несмотря на всю неловкость, несмотря на испанский провал, в его груди распускалось настойчивое, теплое чувство надежды. Он получил номер. Личный номер. А все остальное... он как-нибудь переживет.