Элигея

--- Люцифер не получил ответа на свой трек. Ни через минуту, ни через час, ни к вечеру. Он проверял телефон так часто, что мог бы заряжать его от кинетической энергии своих нервных взглядов. Он пытался убедить себя, что все в порядке — Аластор не из тех, кто пачкает пальцы лишними словами в смс. Но червячок сомнения точил изнутри: а вдруг трек оказался настолько плох, что парень даже не смог найти слов для вежливого «спасибо»? Или, что хуже, он его просто удалил, не дослушав. Не подумайте, что Люцифер был не уверен в себе мямлей. О, нет. На сцене, перед тысячами подписчиков, в студии звукозаписи — он был харизматичным, почти наглым вихрем. Но когда дело касалось мнения этого конкретного, статного брюнета с глазами цвета темного кофе, Люцифер превращался в подростка, ждущего вердикта строгого экзаменатора. Он знал, что такое суд — не понаслышке, с его сестрой-судьей. И сейчас он чувствовал себя точно на скамье подсудимых, где Аластор был верховным арбитром, чье молчание весило больше любого приговора. --- Тем временем, день у Аластора выдался продуктивным и, что редкость, связанным с внешним миром. Он посетил небольшое, но уважаемое печатное агентство, специализирующееся на интеллектуальной прозе и детективах. Его агент, немолодая женщина с седыми волосами, уложенными в строгую башню, и в пенсне на цепочке, встретила его сдержанной улыбкой. — Рукопись ждут, Аластор, — сказала она, поправляя очки. — Редактор в восторге от вашего «санитара». Говорит, это тот редкий случай, когда изысканный стиль не конфликтует с леденящей кровь фабулой. Как только допишете последние правки — сразу в печать. Аластор кивнул, удовлетворенный. В его мире, где все было подчинено контролю и эстетике, такой фидбэк был высшей формой признания. Он вышел из здания, ощущая редкое чувство глубокого, тихого удовлетворения. Воздух пах типографской краской и старыми книгами — его любимый аромат. По пути домой его взгляд упал на телефон. Он вспомнил о треке Люцифера. Он его послушал. Конечно, послушал. И, как и в прошлый раз, нашел его грубым, слишком громким и эмоционально неприкрытым. Но в этот раз он уловил в нем что-то еще — странную, щемящую ноту той самой «грусти», о которой пелось в припеве. Это была не его эстетика, не его мир. Но это был искренний кусок чужой души, переложенный на биты и басы. И в этом была своя, неоспоримая ценность. Он не ответил. Не потому, что ему было все равно, а потому, что не нашел нужных слов, которые не звучали бы фальшиво или снисходительно. Но файл остался сохранен на его устройстве. И когда он вечером садился за пианино, его пальцы сами выиграли мелодичную, меланхоличную последовательность аккордов, чуждую его обычному репертуару. Он фыркнул и перешел к Баху, отгоняя навязчивый мотив. Если бы Люцифер знал, что его трек, пусть на секунду, заставил пальцы Аластора сыграть нечто отличное от выверенной классики, он бы, наверное, не спал всю ночь — но уже от восторга. А так, он просто ворочался, гадая, увидит ли завтра в глазах баристы хоть каплю одобрения. --- За полчаса до закрытия «Элегии» Люцифер припарковал свой байк у тротуара. Он не заходил сразу, сначала сделал пару глубоких вдохов, поправил цепочку на шее и закатал рукав худи, чтобы татуировка змеи была на виду. Он вошел не как ураган, а почти неслышно, позволив двери мягко закрыться за его спиной. Аластор протирал стойку. Он поднял взгляд, и в его темных глазах мелькнуло нечто вроде ожидания. —Вечер, — просто сказал Люцифер, подсаживаясь на свой привычный стул. Они разговаривали. Вернее, говорил в основном Люцифер, засыпая Аластора вопросами о книге, и каждый лаконичный, но содержательный ответ заставлял его внутренне ликовать. Затем разговор неизбежно свернул на музыку. Люцифер, нервно почесывая затылок, состроил кривую ухмылку. —Ну что, тебя, наверное, чуть не вырвало от моего трека? Признавайся. Я всё переживу. Он фальшиво рассмеялся, выдавая свое напряжение. Аластор поставил на место последний блестящий бокал. —Я сказал, что он неплохой, — его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — В нем есть смысл. Пусть и скрытый за... изобилием нецензурной лексики и вульгарными метафорами. Люцифер замер, широко раскрыв глаза. Он только кивал, чувствуя, как уши наливаются жаром и наливаются кровью. «Неплохой». От Аластора это звучало как восторженная ода. Вскоре кофейня закрылась. Они вышли на прохладный ночной воздух. Люцифер не торопился уходить, бесцельно переминаясь с ноги на ногу и сжимая в кармане ключи от байка. Аластор тоже не спешил. Он достал из кармана пальто портсигар, выколотил одну тонкую сигарету и, прежде чем прикурить, взглянул на Люцифера. —Вы не против? — Нет-нет, всё в порядке, я не спешу, — поторопился ответить Люцифер. Затем последовал жест, от которого у Люцифера перехватило дыхание. Аластор протянул ему открытый портсигар. Молча. Вопрос витал в воздухе. Люцифер, не раздумывая, взял одну сигарету. Его пальцы слегка дрожали. Но настоящий удар ожидал его дальше. Аластор чиркнул зажигалкой и, склонившись, аккуратно поднес огонь к кончику его сигареты. В этот миг расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Люцифер видел идеальную линию бровей Аластора, тень ресниц на скулах, чувствовал легкий, дорогой запах его парфюма, смешанный с дымом. Сердце замерло, пропустив удар, а потом забилось с удвоенной силой. Он затянулся. Горло, привыкшее к сладковатому пару электронной сигареты, не сдалось, не выдав ни единого покашливания. Он прислонился к шершавой кирпичной стене кофейни, и они стояли так вдвоем в ореоле уличного фонаря. Аластор смотрел куда-то вдаль, в темноту переулка, вдыхая тишину и покой ночи. Люцифер же украдкой любовался им: четким профилем, расслабленной, но гордой осанкой, тем, как он держит сигарету — с непринужденным, почти архаичным изяществом. И когда взгляд Аластора, оторвавшись от горизонта, медленно скользнул в его сторону, Люцифер резко отвел глаза, делая вид, что с огромным интересом рассматривает граффити на стене дома напротив. Его зрачки метались, пытаясь зацепиться за что угодно, лишь бы не выдать того шторма, что бушевал у него внутри. Они курили молча, и это молчание было громче любой музыки и красноречивее любых слов. --- Окурок Люцифера, брошенный в урну, пролетел с легким, сухим щелчком. Они молча дошли до байка. Ритуал повторился: Люцифер, стараясь быть галантным, протянул шлем Аластору, тот принял его с коротким кивком. Дорога до дома Аластора была привычной уже, но от этого не менее волнующей. Руки, обвивающие его талию, ровное дыхание за спиной — все это Люцифер впитывал, как губка, чтобы потом, в одиночестве, прокручивать в голове снова и снова. У подъезда они обменялись короткими «спокойной ночи». Люцифер ждал, пока темный силуэт в красном пальто не растворится за тяжелой дверью, и только тогда, с глупой улыбкой, рванул прочь, унося с собой частичку этой ночной тишины. Так началась их новая, странная и прекрасная рутина. Следующую неделю Люцифер аккуратно, как на работу, приезжал к «Элегии» за полчаса до закрытия. Иногда он заказывал кофе, неизменно обращаясь к Аластору с одной и той же фразой: «Сделай мне то, что считаешь нужным». Он пил и горький эспрессо, и кисловатый фильтр-кофе, даже не морщась, потому что был слишком занят тем, что украдкой разглядывал Аластора, переставляющего стулья или протирающего питчер. Он так и не заметил, что Аластор каждый раз готовил ему разный напиток — не из желания угодить, а из чистого, холодного любопытства, словно ставя эксперимент над его вкусовыми рецепторами. За эту неделю в душе Люцифера созрела новая, пугающая и захватывающая цель: позвать Аластора на настоящее свидание. Не на прогулку «за компанию» и не на поездку на байке, а куда-нибудь, где они могли бы просто побыть вместе. Но мысль об этом заставляла его кровь стынуть в жилах. Спешить было нельзя ни в коем случае. Один неверный шаг, одно неловкое слово — и хрупкий мостик, протянувшийся между ними, мог рухнуть. А услышать отказ... Люцифер был уверен, что его сердце, такое громкое и уязвимое, просто разлетится на миллион острых осколков, которые уже не собрать. Тем временем Аластор получил из типографии коробку с авторскими экземплярами своей книги. Он взял в руки первый томик в строгом темно-синем переплете с серебряным тиснением. Пахло типографской краской и бумагой. Он не писал для денег или славы; гонорары были скромными, а известность — ограниченной кругом ценителей жанра. Для него это было глубоко личным интеллектуальным досугом, редкой возможностью вывести наружу те темные, сложные лабиринты, что скрывались за безупречным фасадом. Выпустить книгу в свет было все равно что впустить кого-то в самую сокровенную комнату своего сознания. И пока Люцифер изводил себя страхами и надеждами, Аластор стоял у окна, проводя пальцами по глянцевой обложке, и в его мире царила полная, удовлетворенная тишина. --- — Не знаю, не знаю, не знаю! — Люцифер метался по гостиной, как тигр в клетке, заложив одну руку за спину, а другой сжимая телефон у уха. Его босые ноги бесшумно шлепали по прохладному паркету. — Ресторан — это же так... официально! Прямо вот «здравствуйте, приглашаю вас на свидание». А если он скажет «нет»? Или вежливо отшутится? Или подумает, что я слишком тороплюсь? Может, лучше просто предложить прогуляться? Опять прогуляться? Он уже, наверное, думает, что у меня кроме парков и байка в жизни ничего нет! Он резко развернулся и потянулся к электронной сигарете, валявшейся на столе, но так и не затянулся, просто зажал ее в кулаке. В трубке послышался ровный, терпеливый выдох. —Во-первых, перестань бегать. Я почти слышу, как у тебя дым из ушей идет. Во-вторых, ты снова накручиваешь себя на пустом месте. — Это не пустое место! — взорвался Люцифер. — Это Аластор! Он... он другой! Он не из тех, кого можно просто так взять и позвать «выпить кофе». Для него это работа! И он, черт возьми, каждый раз надевает пиджак, чтобы вынести мусор, кажется! Какой ресторан?! — Именно поэтому ресторан — нормальный вариант, — невозмутимо парировала Сера. Голос ее доносился будто из другого, совершенно спокойного измерения. — Ты покажешь, что относишься к нему и к его времени с уважением. Что это для тебя — событие, а не спонтанная вылазка. Ты же не в забегаловку приглашаешь, а в приличное место. — Но это же так пафосно! — застонал Люцифер, проводя свободной рукой по лицу. — Он подумает, что я выпендриваюсь. Или что я... не знаю... пытаюсь его купить ужином! Сера фыркнула. —Во-первых, он о тебе такого мнения, что ты едва ли сможешь его удивить пафосом. Во-вторых, если бы он думал, что ты пытаешься его «купить», он бы уже перестал с тобой разговаривать. Он явно не из робкого десятка и ценит прямолинейность. В-третьих, — и здесь ее голос стал мягче, почти отеческим, — Люцифер. Ты взрослый мужчина, который своим трудом заработал на все свои «пафосные» рестораны. Веди себя соответственно. Люцифер замер посреди комнаты, уставившись в стену. Его пальцы нервно постукивали по корпусу телефона. —А если он откажет? — прошептал он, и голос его вдруг стал маленьким и уязвимым. — Тогда ты будешь знать ответ и перестанешь изводить и себя, и меня, — безжалостно, но справедливо констатировала Сера. — Но, исходя из того, что он до сих пор позволяет тебе возить себя на этом твоем огнедышащем ведре, шансы на отказ, на мой взгляд, невелики. Решайся. Худший судья, перед которым ты предстанешь, — это ты сам. Она положила трубку. Люцифер еще какое-то время стоял неподвижно, затем медленно опустился на диван. Он взял подушку, прижал ее к лицу и издал долгий, глухой стон. Потом отбросил подушку, и его взгляд упал на телефон. Он представил себе Аластора — его спокойные глаза, легкую усмешку, его безупречную элегантность. Ресторан... Да, возможно, Сера права. Возможно, это тот самый жест, который он поймет. Ясный, взрослый, уважительный. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди закипает знакомый коктейль из страха и дикого, неудержимого желания рискнуть. «Завтра, — пообещал он себе. — Завтра я решусь».