В неположенных местах

Кристина так и не поняла, что на неё нашло в тот миг. Все гнетущие мысли, болезненные чувства и переживания будто стёрлись из памяти, уступив место этому необъяснимому стихийному порыву. Она встала и наклонилась через стол прямо к лицу Генриха… Но на этот раз поцеловал её он. Поцеловал сразу настойчиво, глубоко и всё же по-своему нежно. Кристина прикрыла глаза, опираясь локтями о жёсткую столешницу. От резкого движения порвалась шнуровка её платья, но ей было уже всё равно на такие глупые мелочи. Ощущение тёплого блаженства окутало её тело, будто мягкое одеяло, а заодно исцелило израненную душу. Долго целоваться, перегнувшись через стол, было не очень удобно — начали болеть спина и локти, что слегка мешало наслаждаться столь трепетным, волнующим моментом. Поэтому Кристина, на время разорвав поцелуй, обошла стол и, как только Генрих поднялся со своего кресла, вновь прижалась губами к его губам. Он приобнял её за талию, провёл пальцами вдоль позвоночника, задержался у шеи, запустив ей в волосы пятерню… Немного растерянная, ещё не привыкшая к подобного рода объятиям и прикосновениями, Кристина лишь робко сжимала плечи Генриха похолодевшими пальцами — было очень приятно чувствовать мягкую бархатную отделку дублета, а под ним — твёрдые мышцы… Вдруг подумалось, что ей хочется коснуться их без дублета. Эта мысль вызвала странный, незнакомый доселе трепет, заставила сердце биться чаще, а ноги — дрожать; возможно, если бы не объятия Генриха, Кристина бы точно упала… Поначалу лёгкое, едва заметное волнение разрасталось в её душе, словно свет утреннего солнца, становилось всё ярче, заполняло её сознание — но не пугало, а напротив, пробуждало некое любопытство и желание узнать, до чего это может дойти… Поцелуи становились всё жарче, глубже, и вскоре губы Генриха оказались на шее Кристины — принялись ласкать чувствительную кожу, язык чуть задел мочку уха… Кристина не сдержала тихого стона, ей хотелось делать что-то подобное в ответ — расстегнуть дублет Генриха, сорвать платок с его шеи и прижаться к ней губами, почувствовать учащённый пульс; хотелось касаться его везде, забраться руками под ткань рубашки, положить ладони на его ягодицы… Но она боялась, что все эти действия будут выглядеть нелепыми и неумелыми, поэтому лишь осторожно поглаживала его плечи и тихонько постанывала, откликаясь на трепетные касания и поцелуи. Вдыхала его пьянящий запах — древесный, мятный, чуть горьковатый… Ощущала его горячее дыхание на своей шее, а твёрдые ладони — на талии: видимо, Генрих почувствовал, что Кристина дрожит, что ставшие какими-то ватными ноги её уже почти не держат… Поэтому он приподнял её и усадил на край стола — на пол тут же со звоном, шорохом и шумом полетели лежавшие на нём вещи: пара кожаных перчаток, несколько пергаментных свитков, серебряный кубок из-под вина; на треть полная стеклянная бутылка, слава Богу, не упала, зато рухнули и разбились старые песочные часы, и весь песок рассыпался по ковру и каменным плитам пола… Кристине было всё равно, едва ли она обратила на это внимание. Теперь их лица оказались на одном уровне, и целоваться в таком положении было гораздо удобнее: Кристине не приходилось запрокидывать голову и вставать на цыпочки, а Генриху больше не надо было наклоняться к ней. Она обхватила ногами его поясницу, желая стать ещё ближе к нему, прижаться настолько сильно, насколько это вообще было возможно… Её влекло к нему с небывалой силой, что буйствовала в душе, подстёгивала дрожь по всему телу, учащала сердцебиение и вызывала смутно знакомые чувства в животе и ниже… между ног. Генрих гладил её бёдра, как бы невзначай задирая подол платья — Кристина была не против, она бы уже давно сбросила с себя это платье, вмиг ставшее ненужным, мешающим… В нём было жарко, и шёлк на отделке подола шуршал, раздражая слух. Но и торопиться не хотелось, хотелось смаковать каждое мгновение этой неожиданной близости, чтобы потом сохранить в памяти всё до мелочей. Порванная шнуровка на лифе окончательно ослабла, и плотная ткань начал сползать с плеч и груди. Неосознанным жестом Кристина попыталась поправить его, а потом поняла — плевать. Генрих тут же покрыл поцелуями все обнажившиеся участки её тела — узкие плечи, выпирающие ключицы и ложбинку между ними. Купаясь в этом тёплом блаженстве, Кристина запрокинула голову и вновь тихо простонала — и вдруг ощутила, как самые кончики его пальцев осторожно, несмело начали поглаживать её грудь сквозь тонкую камизу, что вроде бы стыдливо скрывала всё, что должна была, и в то же время не совсем… Ещё ни один мужчина не касался её груди, и сначала эти прикосновения, пусть и весьма сдержанные, деликатные, немного напугали Кристину. Но вожделение усиливалось, пульсировало в висках, трепетало в животе. Губы чуть ныли от лёгкой боли, оставленной глубокими поцелуями и покусываниями: Генрих обхватил лицо Кристины ладонями, словно не желал отпускать её больше никогда, и поцеловал сначала медленно, осторожно, затем — требовательнее, напористее, и она почувствовала его язык внутри своего рта… Этими откровенными прикосновениями и сладкими, влажными поцелуями Генрих будто бы безмолвно показывал, чего хотел от неё в тот миг… И она вняла. Новый виток страсти придал Кристине решимости. Вслепую она расстегнула золочёные пуговицы на его дублете, и Генрих не преминул тут же снять его — повезло, что дублет упал прямо на спинку кресла, а не на пол. Тут же он сорвал с себя зелёный шейный платок, и серебряная брошь зазвенела по каменным плитам… Кристина коснулась дрожащими пальцами его обнажившейся шеи, легко задела тонкий белый шрамик на нижней челюсти, наверняка оставленный бритвой, а не вражеским оружием. Подушечки пальцев приятно кольнула лёгкая щетина. Когда Генрих вновь принялся целовать её ключицы, ей вдруг пришло в голову, что надо бы предупредить, напомнить… — У меня… у меня ещё не было… — выдохнула Кристина, не открывая глаз. Голос звучал сипло, у неё не было сил полноценно вдохнуть, но Генрих её услышал. Он отстранился, сделал небольшой шаг назад и замер, тяжело дыша. Несмотря на это, желанное блаженство, окутавшее её тело и душу, никуда не делось. Кристина невольно залюбовалась своим мужчиной: в тот миг Генрих был таким живым, настоящим, искренним: с растрёпанными тёмно-русыми волосами, которые обычно были идеально зачёсаны назад, с лёгким румянцем на острых скулах, с припухшими от поцелуев губами… Глядя на него, Кристина улыбнулась, что, кажется, его чуть смутило, ибо румянец стал ярче, а брови недоуменно приподнялись. — Я это понял, — кивнул Генрих, нежно коснувшись её пылающей щеки. В его зелёных глазах светилась бесконечная забота, по-отечески тёплая, смешивающаяся, впрочем, с жгучим вожделением. — Если ты хочешь остановиться, скажи. — Я не хочу останавливаться, — чуть растерялась Кристина, всё ещё не сводя с него восхищённого взгляда. — Просто предупредила. — Если ты уверена… — Он сделал паузу и, лишь увидев её решительный кивок, продолжил: — Просто не волнуйся и попытайся расслабиться. Как только почувствуешь боль или что-то неприятное, сразу говори. Кристина вновь кивнула, тронутая его заботой. Отчего-то ей думалось, что не каждый мужчина был бы столь осторожен с девушкой, и в который раз убедилась, насколько ей повезло. Генрих завёл ей за ухо короткую каштановую прядь и на миг прижался губами ко лбу, вновь заставив её задрожать от желания — этот короткий, почти невинный поцелуй принёс ей не меньше удовольствия, чем предыдущие в губы, в шею… Следом Генрих присел на колени — Кристина не позволила ему сделать это во время того своеобразного предложения выйти замуж, но теперь он всё же наверстал… Снял с Кристины обе туфли, расстегнул ремешки, что придерживали её чёрные шерстяные чулки, которые тотчас сползли с ног. Задрав наконец подол платья, нижнюю юбку и камизу, Генрих осторожно прикоснулся губами к одному колену Кристины, затем к другому… Она почувствовала, что задыхается. Окончательно перестала сдерживать стоны, а вожделение, бушующее в крови, заполонило её разум, ослепило, лишило осторожности и предусмотрительности… Мир за стенами этой комнаты окончательно перестал существовать, к тому же теперь и сама комната потихоньку исчезала из её поля зрения. Поначалу сидеть на жёстком дубовом столе было неудобно, но вскоре Кристина забыла и об этом. Генрих очень осторожно стянул с неё изящные женские брэ и поднялся, в глазах его читался вопрос — всё ли в порядке? Продолжать ли? Ответом послужил поцелуй, который подарила ему Кристина: она притянула его к себе, сжав кружево на воротнике его чёрной шёлковой рубашки, и впилась в его губы так глубоко и требовательно, как только могла. Лишь бы быть ближе к нему. Лишь бы он не прекращал вселять в неё это немыслимое блаженство, это удовольствие, что обласкивало не только тело, но и душу, и заставляло забыть об острой боли и горечи потерь. Генрих охотно отвечал на поцелуи, то поглаживая её бёдра и колени, то щекоча чувствительную кожу шеи и ключиц и как бы невзначай опуская ткань платья всё ниже и ниже… Камизу не трогал, но в конце концов она тоже поползла вниз, открывая грудь — Кристине очень хотелось вернуть всё на место, но она смогла справиться со столь неуместным сейчас стеснением. Почувствовала лёгкое, неуверенное прикосновение к внутренней стороне бедра — кожа там была особенно нежной, отчего стало щекотно, и Кристина не сдержала смешок. Генрих же взглянул на неё с тревогой. — Мне нужно тебя подготовить, — каким-то сдавленным, заниженным, чуть хрипловатым голосом сказал он, не убирая руки. — Ты не против? Она покачала головой, пытаясь представить, что сейчас будет. Но долго ждать ей не пришлось: Генрих развёл её ноги в стороны, заставив ощутить очередной прилив смущения, который Кристина, впрочем, успешно поборола. Он положил левую ладонь на её промежность, чуть погладил влажные жестковатые волосы, затем пальцы коснулись самой чувствительной точки и принялись осторожно массировать её круговыми движениями. Кристина закрыла глаза, пытаясь выровнять лихорадочное дыхание. Стоны смешивались с рваными выдохами, пальцы судорожно вцепились в край столешницы, внутри всё горело и бурлило, сердце стучало о рёбра, вожделение пульсировало в низу живота и там, где Генрих её сейчас касался… Он явно знал, что делал, понимал, куда стоит надавить, а где быть нежнее, чтобы доставить девушке удовольствие. Эти прикосновения поистине сводили с ума. Кристина закусила губу, молясь об одном: чтобы её стоны не перешли в крики… Прежде ей никогда не было так хорошо, то, что она порой делала наедине с собой, не шло ни в какое сравнение с тем, что творил сейчас Генрих. Его прикосновения, объятия и поцелуи заставляли её забыть обо всём на свете, хоть на время отринуть боль, страшные воспоминания, навязчивые мысли и чувство вины. Теперь для Кристины существовал лишь Генрих и то блаженство, что он дарил ей. Его свободная рука легла на её грудь — то чуть сжимала её, то нежно поглаживала, словно пытаясь успокоить. Иногда Генрих наклонялся и целовал Кристину, легко покусывал её губы и тут же касался их кончиком языка… Убирал непослушные пряди от её лица, поглаживал волосы, что-то шептал на ухо — она не могла разобрать ни слова, ибо сердце стучало по вискам чересчур громко. Потом Генрих осторожно, очень медленно ввёл в неё один палец, и Кристина шумно выдохнула, запрокинув голову. Тут же схватилась за его свободную руку, потому что ей вдруг показалось, что она куда-то падает… Видимо, закружилась голова от неожиданных и новых ощущений, немного непривычных, но безумно приятных, заставивших её простонать громче и протяжнее, чем прежде. — Всё в порядке? — взволнованно уточнил Генрих, тут же вынув палец. — Всё… хорошо, — кивнула Кристина, с улыбкой взглянув на него. — Очень хорошо. И вновь он поцеловал её в лоб, и вновь сбивающая с ног волна слившихся воедино нежности и страсти накрыла её с головой. Генрих двигал средним пальцем очень осторожно, и тот довольно легко скользил внутри благодаря обильной влаге, а большой палец то и дело касался той самой чувствительной точки, удваивая удовольствие. Не менее приятно было и от горячих поцелуев в шею, и от тихого неразборчивого шёпота у самого уха, и от поглаживаний по плечу, ключицам, груди, с которой всё сильнее сползала одежда… Кристина вслепую ловила губы Генриха, коротко, словно дразня, целовала и отстранялась, а в следующий миг впивалась в них с такой страстью, которой сама от себя не ожидала. Ей хотелось большего, и даже ощущение второго пальца внутри не удовлетворило этого ненасытного желания. Кристина немного осмелела: провела ладонью по груди Генриха, спустилась ниже и коснулась пряжки его ремня, дабы убедиться, что он… тоже очень сильно её хочет. Если честно, это польстило Кристине: она никогда не считала себя очень привлекательной девушкой и даже сейчас не ожидала, что способна вызвать у мужчины такую реакцию… И как он только держится? Не разрывая очередного тягучего поцелуя, Кристина усмехнулась прямо в губы Генриха и осторожно погладила твёрдый бугорок сквозь ткань штанов — издеваться не хотела, лишь немного поддразнила. Сама не знала, откуда в ней взялся этот задор и эта смелость… И теперь настал черёд Генриха стонать и делать судорожные вдохи. Движения пальцами стали быстрее, чуть грубее, хотя ни боли, ни каких-то ещё неприятных ощущений Кристина не испытывала — эта резкость тоже приносила горячее удовольствие. — Продолжай так, — попросила она с лёгкой улыбкой. Чувство теплоты, сгущавшееся в низу живота, становилось сильнее, разливалось по телу вместе с кипящей от возбуждения кровью… Кристина закусила губу, уткнулась лбом в плечо Генриха, зажмурилась, готовая отдаться этому всепоглощающему теплу… Но его пальцы вдруг исчезли, отчего приятная пульсация стала тянущей и едва ли не болезненной. Кристина была готова расплакаться от разочарования, но вместо этого, не отрываясь от плеча Генриха, лишь сдавленно прошептала: — Прошу, пожалуйста… — Тебе точно будет этого достаточно? — Правой рукой он взял её за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза, полные нежности и заботы, хоть и чуть затуманенные страстью. — Может, ты хотела бы большего? — Хотела бы. Когда его длинные умелые пальцы скользили внутри неё, Кристина не помнила о «большем», но теперь, когда Генрих почти напрямую предлагал ей… В то же время ей до сих пор не верилось, что она может отдаться ему прямо сейчас, здесь, на отцовском столе; что он будет принадлежать ей всецело и продолжит дарить это незабываемое согревающее блаженство. Эти мысли заставили едва погасшее вожделение разгореться с новой силой: после того, как Генрих убрал пальцы, пульсация между ног почти утихла, но теперь вернулась, и колени задрожали вновь, и горячая кровь прихлынула к щекам… Кристина потянулась за ещё одним поцелуем, глубоким и влажным; почувствовала, как язык Генриха столкнулся с её языком, а ладони его осторожно легли на её полуобнажённую грудь, пальцы погладили нежную кожу, отчего по ней тут же побежали тысячи мурашек. Кристина сжимала его плечи, чуть царапая кожу через ткань рубашки, ерошила волосы, приводя причёску в полнейший хаос, проводила пальцами вдоль позвоночника, обхватывала поясницу ногами, как никогда отчётливо ощущая твёрдость его члена… Через несколько минут горячих, жадных ласк и поцелуев Генрих нашёл в себе силы отстраниться. Легко проведя тыльной стороной ладони по щеке Кристины, он мягко улыбнулся и сказал: — Приляг-ка. Она послушно откинулась на жёсткую столешницу, что, впрочем, не принесло ей неудобства или боли. Помогла Генриху повыше приподнять её юбки, окончательно перестав стесняться собственной наготы: хотя самые сокровенные места были обнажены, платье и камиза ещё оставались на ней, и это внушало Кристине некоторое успокоение. Но всё же не заволноваться она не могла. Одно дело — два пальца, и совсем другое… Лишь сейчас она поняла, что стол — не лучшее место для того, что они собирались сделать. Просто целоваться и ласкать друг друга на нём было легко, но вот дальше… Эти навязчивые мысли мешали расслабиться, настроиться на получение удовольствия, а не боли. Генрих сразу почувствовал, что Кристина напряглась. Нежно провёл рукой по её животу, спустился к бедру, другая рука коснулась её пальцев, что вцепились в край столешницы… Эти лёгкие, ласковые, чуткие прикосновения продолжали возбуждать и в то же время заставили её сердце утихомирить свой бешеный стук, вызванный внезапно вспыхнувшим волнением. Кристина прикрыла глаза, выдохнула, понимая, как необходимо ей сейчас расслабиться, и отгоняя непрошенный страх. — Если будет больно, говори сразу, — попросил Генрих, продолжая поглаживать её бёдра и живот сквозь ткань платья. Она ответила сдавленным «угу» и в тот же миг услышала звон пряжки ремня, шорох одежды… Пошире развела ноги и вскоре почувствовала прикосновение головки его члена к своей промежности, сделала ещё пару глубоких вдохов-выдохов: пока происходящее приносило Кристине лишь бескрайнее наслаждение, но лёгкое волнение, точившее её изнутри, всё же немного мешало погружаться в это наслаждение полностью. Генрих вновь слегка надавил двумя пальцами на ту чувствительную точку, прикосновения к которой были особенно приятными, и, не прекращая осторожно её массировать, медленно вошёл. Кристина шумно выдохнула — лёгкая, едва заметная боль быстро прошла, и, хотя какого-то немыслимого блаженства, возносящего прямо на небеса, она не почувствовала, ей всё равно было достаточно приятно просто от того, что она наконец-то воссоединилась со своим мужчиной… Которого так любила и желала с самого начала, просто сперва не понимала и боялась себе признаться. И в то же время что могло быть правильнее и разумнее, чем их постепенное сближение, давшее возможность им получше узнать друг друга, а не бросаться с головой в омут чувств с неизведанным дном? Вместе с выдохом из груди Кристины вырвался слабый стон, и Генрих замер. — Всё хорошо? — чуть дрогнувшим от тревоги голосом спросил он. — Не больно? — Нет, — улыбнулась Кристина, в который раз тронутая этой тёплой заботой. — Только помедленнее, ладно? Разумеется, Генрих прислушался. Первые движения были плавными, осторожными; плотское удовольствие нарастало постепенно, и Кристина чутко к нему прислушивалась, не желая вновь оказаться во власти ненужного волнения и страха, которые легко могли всё испортить. Сама подавалась вперёд навстречу каждому мягкому толчку, а руку как-то невольно положила себе на грудь… Кончиками пальцев провела по покрытой мурашками коже, поднялась к шее, прикусив губу и прикрыв глаза. Знала, что Генрих любуется ей, и это заставляло её смущённо улыбаться, однако Кристина не останавливалась: гладила свою грудь, вырисовывала замысловатые узоры на ключицах, что вкупе с неторопливыми движениями Генриха понемногу погружало её в мягкое облако блаженства… Со временем его движения стали быстрее и чуть жёстче, хотя он по-прежнему был предельно осторожен и внимателен: прежде чем позволить себе ускориться, вновь спросил у Кристины, всё ли хорошо… Стол чуть поскрипывал, ткань шуршала, звенела пряжка ремня, и пока ещё негромкие стоны и рваные выдохи не перебивали этих звуков. Пока… Генрих сжимал её бёдра порой слишком сильно, теряя контроль над собой, и вдруг легко коснулся её левой руки, что сжимала ткань платья на животе… Это прикосновение заставило Кристину разжать похолодевшие пальцы, и она быстро переплела их с пальцами Генриха, согреваясь в тепле его ладони. Она чуть приподнялась, ловя его взгляд — слегка затуманенный страстью, но всё ещё полный ласки и нежности, а не низменной похоти и собственнического желания обладать… Сейчас Генрих был её и для неё, а не для себя, и Кристина особенно это ценила. Как-то неловко улыбнувшись и поймав её ответную улыбку, он скользнул ладонью по её животу выше — к груди, и теперь соприкасались уже две пары рук… Тут Генрих резко наклонился, прижавшись к губам Кристины, и она поняла, насколько истосковалась по его поцелуям. Отвечала порывисто, жадно, отстранялась, чтобы набрать воздуха, а он тут же припадал к её шее, целовал и покусывал — наверняка останутся красные следы, которые придётся прятать шейными платками и высокими воротниками… Она сжимала его плечи, гладила спину, закинув ноги на его поясницу, позволяя ему входить в неё особенно глубоко и вновь слегка надавливать на ту особо чувствительную точку, только не пальцами, а основанием члена… Вдруг Генрих, обхватив Кристину за талию, поднял её — теперь она сидела, а не лежала на столе, и вновь его лицо было прямо напротив её лица, и вновь они слились в безудержном поцелуе, долгом и жарком… — Ты как? — осведомился Генрих, на миг оторвавшись от его губ. — Всё хорошо, — отозвалась запыхавшаяся Кристина и коснулась ладонью его щеки. Переполнявшие их эмоции, бурные и противоречивые, заставляли их негромко посмеиваться, глядя друг на друга. Движения стали резче и быстрее, но боли это не причиняло — она наслаждалась каждым из них, чувствуя, как удовольствие нарастает, поглощает её, словно морская волна, накрывает с головой… Со стоном она запрокинула голову, и Генрих тут же коснулся языком места возле сонной вены, словно пытался контролировать её пульс. Кристине стало щекотно, и она как-то по-дурацки хихикнула, чувствуя его ладони на своей совсем уже обнажившейся груди. Эмоции переплетались, смешивались, перебивали одна другую, а в голове царила блаженная пустота. Кристина могла думать лишь о неожиданно свалившемся на неё счастье — отдаться Генриху и получить взамен его всего, стать с ним единым целым и больше никогда не разлучаться… Какое же это было невероятное по силе чувство… Сердце стучало в бешеном ритме, напряжённые ноги непроизвольно дёргались, пальцы вцепились в плечи Генриха, сминая его взмокшую рубашку… Кристина уткнулась лбом в его грудь, тяжело и прерывисто дыша и чувствуя его дрожащую ладонь на своём затылке. Её ничем не сдерживаемые стоны превратились в какой-то сдавленный скулёж, и расслабиться как прежде уже не получалось: тело напрягалось само собой, готовясь к пику удовольствия… И он наступил. Пульсация между ног усилилась в разы, дрожь охватила всё её тело от макушки до кончиков пальцев, волна наслаждения заставила прижаться к Генриху так, будто Кристине было мало этого соединения, этих крепких объятий — будто ей хотелось целиком раствориться в нём… Глаза заслезились, дыхание спёрло. И больше всего восхитило её не плотское удовольствие, которое, хоть и принесло ей облегчение, длилось, впрочем, недолго, а яркая вспышка счастья, что заполнило её душу и заставило пустить одинокую слезу от смешанных, необъяснимых чувств. Генрих замер, однако Кристина понимала, что с каждым мгновением ему всё тяжелее сдерживать себя. Он чуть отстранился, обхватил её лицо ладонями… — Ты всё? Она кивнула, шмыгнув носом и сдерживая непрошенные слёзы и нервный смех. С ласковой улыбкой Генрих поцеловал её в лоб. — Я сейчас. Кристина кивнула и вновь уткнулась лицом в его плечо. Вдруг она почувствовала, каким жёстким был стол и как она устала на нём сидеть — ноги чуть затекли, ягодицы побаливали… Ей было жарко, взмокшая камиза прилипла к телу, и всё никак не получалось выровнять дыхание. А движения Генриха, хоть и были по-прежнему осторожными, больше не приносили наслаждения, и в какой-то момент Кристина даже ощутила боль — лёгкую, но ноющую, какая бывает, когда касаешься зудящего комариного укуса. Она стиснула зубы, не зная, стоит ли ей потерпеть или лучше попросить остановиться, но Генрих вдруг особенно крепко прижал её к себе, шумно выдохнул, не сдержав нескольких хрипловатых стонов… И замер, словно каменное изваяние. — Стой… — пролепетала Кристина, отстраняясь. — Вот сейчас мне больно. — Прости, — встревоженно выдохнул Генрих и осторожно вышел из неё — по внутренней стороне её бедра тут же потекло что-то вязкое и тёплое. — Прости, мне стоило быть сдержаннее… — Всё хорошо, — улыбнулась Кристина, в который раз тронутая его заботой. Чуть наклонив голову вбок, она коснулась его скулы кончиками пальцев, пригладила растрепавшиеся волосы в бессмысленной попытке придать им некогда ухоженный вид… — Это было… волшебно, — едва смогла подобрать слово она. Спрыгнула со стола, одёргивая юбки — стоило вытереть бедро и всё, что было выше, но Кристине в тот миг было не до этого. Она вновь оказалась в объятиях Генриха — он наскоро застегнул ремень штанов и привлёк её к себе. Щекой она прижалась к его груди, слыша, как входит в нормальный ритм биение его сердца. Её сердце тоже вполне успокоилось, дыхание стало ровнее и тише, лишь ноги немного дрожали после столь долгого сидения на столе. Желание одновременно смеяться и плакать тоже никуда не делось, но Кристина держала себя в руках — отвлекалась на мысли о том, что у её платья порвана шнуровка, что камизу теперь хоть отжимай, как и рубашку Генриха, и что ей теперь нужно как-то дойти до своих покоев, чтобы привести себя в порядок … Генрих гладил её по волосам и то и дело целовал в макушку, а Кристина счастливо улыбалась, слушая биение его сердца и понимая, что рядом с таким мужчиной она перенесёт все последствия войны куда легче, чем в одиночестве.