В неположенных местах

Слуги вынесли из комнаты медную ванну, из-за чего собственные покои тут же показались Кристине в два раза просторнее. Она закуталась в шерстяной красный халат, промокнула волосы полотенцем и протянула его Натали, которая стелила ей постель. — Возьми, повесь у камина, чтобы поскорее высохло, — сказала Кристина. Зима была в разгаре, близился зимний солнцеворот, самая тёмная, холодная и длинная ночь в году, и вывешивать бельё за окна не имело смысла: там оно заледенеет, и его всё равно придётся класть у огня. Натали не отозвалась на слова Кристины, словно вообще не услышала их, так и продолжив какими-то будто бы заученными, неосознанными движениями заправлять подушки в наволочки. Вообще-то она была очень толковой и расторопной служанкой, всегда быстро выполняла приказы, свои обязанности знала назубок и ни разу не заставила свою госпожу повысить на неё голос… Именно исполнительность, ответственность и преданность Натали вызвала в Кристине нежные дружеские чувства к ней, и ей казалось, что они прошли проверку и временем, и войной… Пожалуй, любая другая леди на её месте бы просто разозлилась и накричала на служанку или, того хуже, велела бы её выпороть. Но Кристина лишь осторожно подошла к Натали и несмело коснулась её плеча. — Нужно повесить полотенце сушиться, — повторила она, кивнув на камин. — Отвлекись от подушек. Натали вздрогнула, будто очнулась от долгого сна, и, часто-часто заморгав, посмотрела на Кристину большими виноватыми глазами. Её губы чуть задрожали, и она нервно сглотнула. — Простите, миледи, сейчас. Она забрала полотенце и подошла к очагу; хотела было повесить его на стоявшую у огня металлическую раму, но выронила полотенце, как могла быстро подняла его и всё же разместила на раме, то и дело оглядываясь на Кристину, явно надеясь, что леди не увидела её оплошности… Кристина, конечно, увидела, но уж точно не собиралась ругаться по этому поводу. — Теперь придётся отнести его в прачечную, — заметила она с мягкой усмешкой. — О, конечно, миледи, я мигом… — пролепетала Натали и, взяв полотенце, метнулась было к выходу, но Кристина перехватила её за руку. — Милая, с тобой всё хорошо? — обеспокоенно поинтересовалась она, проведя пальцами по мягким светлым волосам, убранным в обёрнутую вокруг головы косу. — Ты сегодня весь вечер сама не своя, будто не слышишь меня вообще и ничего вокруг не видишь… Да забудь ты про это чёртово полотенце! — покачала головой Кристина, увидев, как Натали пытается стряхнуть с белой пушистой ткани невидимые пылинки, что зацепились за ворс в те недолгие мгновения, когда полотенце лежало на полу. — Ты в порядке, Натали? Как ты себя чувствуешь? — Всё хорошо, миледи, правда, — отозвалась служанка, взглянув на неё жалобно. — Просто немного устала. И правда, под её голубыми глазами пролегли едва заметные, но всё же вполне видимые тёмные круги, а все движения были неловкими и будто бы неосознанными — Натали напоминала скорее марионетку в руках неопытного кукловода, нежели живого, полного жизни человека, красивую молодую девушку, всегда такую деятельную, подвижную, улыбчивую… И взгляд её тоже явно противоречил словам — если бы Натали «немного устала», то точно не сдерживала бы сейчас слёзы и не смотрела на Кристину так, будто та приказала её казнить. — Если устала, то приляг, — ласково предложила леди Коллинз, кивнув в сторону кровати, которую так бережно и усердно застилала сама Натали. — Я пойду к себе, — покачала головой та, — не буду вам мешать. Она осторожно высвободилась из цепкой хватки Кристины и поспешила к дверям, оставив свою госпожу в недоумении и расстроенных чувствах. Прежде они не раз засыпали вместе на шёлковых простынях, рядом с Натали Кристине всегда спалось спокойнее, и кошмарные сны её почти не одолевали… Да, у служанки был свой закуток в крыле для прислуги, но она редко оставалась на ночь там, предпочитая просторные и тёплые покои своей госпожи — и кто бы её за это осудил? Уж точно не Кристина. А сейчас она с печалью наблюдала, как Натали, пошатываясь, идёт к выходу, прижимая к себе влажное испачканное полотенце, как самое дорогое сокровище. И эта шаткая походка Кристине не понравилась — казалось, что служанка сейчас упадёт в обморок. Поэтому, когда Натали пошатнулась как-то слишком уж сильно, Кристина бросилась в ней, вновь подхватила под руку и, не терпя возражений, повела к постели. И несчастное полотенце вновь выпало из ослабевших пальцев Натали, только на него уже никто не обратил внимания. Кристина уложила девушку на белые простыни, накрыла тяжёлым меховым одеялом и погладила по голове, мельком задев лоб и с облегчением убедившись, что хотя бы жара у Натали не было. Сама она присела на край кровати, скинув лёгкие домашние туфли, но служанке своей позволила лечь прямо в обуви, фартуке и платье-котарди: возможно, ночью, под одеялом, Натали станет во всём этом жарко, но сейчас она отчего-то начала дрожать, заставив Кристину в тревоге оглядеться — вроде все окна плотно закрыты и завешены тяжёлыми шторами, ни один сквозняк не должен залететь внутрь… — Вы так добры, миледи, — вдруг подала голос Натали, продолжая из последних сил глотать слёзы. — Брось, как будто ты не знаешь меня почти пять лет, — с усмешкой отозвалась Кристина и поправила ей одеяло. — Разве я прежде не была добра к тебе? Натали не ответила — её веки неумолимо тяжелели, она проваливалась в мягкую бездну сна, поэтому Кристине оставалось лишь погасить свечи на прикроватной тумбочке и, осторожно встав с кровати, задёрнуть полог балдахина. От невыразимой нежности щемило сердце, хотелось одновременно улыбаться и плакать, глядя на спящую Натали, и Кристина отвела взгляд. Видит Бог, она не загружала свою служанку непосильной работой — ни в последнее время, ни когда-либо ещё, — так с чего вдруг она так умаялась, что с ног падает? Или дело не в телесной усталости, а душевной? Недавно отгремевшая война круто изменила жизни многих жителей королевства, и не в лучшую сторону, лишив чувства уверенности в завтрашнем дне, спокойствия и внутреннего умиротворения. И Натали, и Кристина до сих пор тяжело переживали утраты и не могли справиться с болью потерь… Возможно, именно эта боль лишила Натали былой расторопности, ловкости рук и проворства, сделала её задумчивой и закрытой, всегда такой печальной и отстранённой. Кристина тоже сильно страдала от этой боли. И если во время войны с ней помогала справляться Натали, то теперь нашёлся ещё один человек, всегда готовый её выслушать и поддержать, утешить и немного заглушить пресловутую боль. Оставив Натали спать в своей постели, Кристина переоделась в халат потоньше — из лёгкого белого шёлка, чудно гармонировавшего с новенькой льняной камизой, украшенной серебристым кружевом. Обычно Кристина не любила наряжаться, предпочитая в одежде удобство, а не красоту, но для этого вечера решила сделать исключение. Поправив отросшие чуть ниже уровня подбородка каштановые волосы и вновь обувшись, она прихватила небольшую свечку в подсвечнике с ручкой и тихо покинула комнату. *** Генрих Штейнберг, лорд Бьёльна и жених леди Кристины, занимал небольшие покои в гостевом крыле — тесноватый, но уютный рабочий кабинет и совмещённую с ним спальню. Кристина неплохо знала дорогу от своей спальни до этих комнат, но постоянно останавливалась в тёмных коридорах своего замка, Эори, и задумывалась: стоит ли? Всё-таки Натали занимала не так много места на кровати, они легко поместятся вдвоём… Но мысль, точнее, стремление, желание, что захватили её разум, то и дело подталкивали Кристину вперёд, и она пыталась найти доводы не оставаться в своей спальне, а заглянуть в покои жениха. Она даже опасалась, стуча в массивную дубовую дверь, что ей никто не ответит, ибо час был поздний, дело шло к полуночи, вдруг Генрих уже спит? Однако всё же с облегчением выдохнула, услышав негромкое, но вполне отчётливое «войдите». Кабинет был скупо освещён десятком почти прогоревших свечей, что ютились в паре бронзовых канделябров на столе. Огонь в очаге тоже давал немного света, выплясывая на потрескивающих дровах, но в целом в этой комнатке царил приятный полумрак, и Кристинина крошечная свечка, конечно, не смогла его разогнать. Генрих сидел в кресле у очага, склонившись над столом и бездумно вертя в пальцах перо: перед ним лежал развёрнутый пергамент, но на нём не было написано ни строчки, лишь пара чернильных клякс резко выделялись на светло-коричневой поверхности. Казалось, Генрих на самом деле не видел ни стола, ни пергамента, ни клякс, ни пера, а на их месте представлял нечто иное, что захватило его воображение и заставило забыть обо всём… В том числе и о том, что он был больше не один. Кристина усмехнулась и прошла в глубь кабинета, нарочито громко хлопнув дверью, чтобы привлечь внимание Генриха. Он, разумеется, вздрогнул от внезапного гулкого звука, но отчего-то не поднял головы и не взглянул на гостью… Приблизившись к креслу, Кристина поставила свой подсвечник на стол и положила руки на плечи Генриха, наклонившись к нему поближе. — Я думала, ты уже спишь, — сказала она, постаравшись сделать голос мягким и тягучим, как мёд. Он тихо улыбнулся и коснулся пальцами её руки. Вообще, Генрих выглядел так, будто и впрямь с минуты на минуту собирался спать, но в последний момент что-то его отвлекло: на нём был лишь серый мужской халат и, вероятно, брэ под ним — и ни чулок, ни рубашки, ни обуви… Осознав это, Кристина сглотнула и почувствовала, что краснеет, хотя на ней самой тоже было не так много одежды… И это вгоняло её в ещё более жгучее смущение. — То же самое я думал про тебя. — Интонация его низкого голоса, все придыхания и паузы, бархатистость и лёгкая хрипотца после долгого молчания заставили Кристину почувствовать лёгкую дрожь, горячей волной прошедшую по телу. А когда она поймала пронзительный взгляд Генриха — в зелени радужек плескались и насмешка, и нескрываемая нежность, — то даже чуть отпрянула, почувствовав, как неистово заколотилось её сердце. — Хочешь вина? — Генрих кивнул на небольшой кувшинчик на столе, который Кристина, на удивление, даже не заметила поначалу. Она покачала головой и присела на подлокотник кресла, скинув туфли. — Я сейчас стараюсь меньше пить. — Давай я тебе стул принесу, — Генрих хотел было встать, но Кристина крепче сжала его плечи, призывая оставаться в кресле. — Мне и так удобно, — хмыкнула она, как бы невзначай провела большим пальцем ноги по его голени и принялась осторожно массировать плечи, почувствовав, что Генрих всё ещё немного напряжён после тяжёлого дня. — Натали уснула в моей постели, — призналась Кристина дрогнувшим голосом, с удовольствием заметив, что Генрих прикрыл глаза в ответ на её прикосновения, — вот я и решила… — Она не договорила, так и не придумав, как выразить, что именно она решила. — Слушай, я понимаю, что вы подруги и она для тебя не просто служанка, — заговорил Генрих, не открывая глаз, — но всё же ты слишком многое ей позволяешь, тебе не кажется? — Ты прав, она моя подруга, — ощутив укол гнева в глубине души, поспешила ответить Кристина. — Она одна из самых близких мне людей, почти как сестра. Меня никогда не беспокоило её низкое происхождение, потому что Натали очень умна и благодарна. Она… плохо себя чувствует в последнее время, — после короткой паузы добавила Кристина, хоть и понимала, что внимательный Генрих явно заметил неважное состояние служанки своей невесты, — а сегодня слишком устала за день, и я не могла позволить ей идти в крыло для прислуги через весь замок. — Она продолжала поглаживать плечи Генриха сквозь ткань халата, но со временем одна её рука переместилась на его шею, а другая — на полуобнажённую грудь… — Я думаю, Натали заслужила хотя бы одну ночь поспать на мягкой перине и шёлковых простынях, под тёплым одеялом и балдахином, что защитит её от утреннего солнца. Генрих с теплотой улыбнулся и скользнул ладонью по талии Кристины, привлекая ближе к себе — и вот она уже сидела не на подлокотнике, а на его коленях… — Что ж, оно и к лучшему, — кивнул он и положил вторую руку на её ногу, чуть отодвинув тонкий шёлк халата. Кристина тихо простонала, почувствовав его губы на своей шее. — А ты-то где собралась спать? — усмехнулся Генрих возле её уха, заставив её вздрогнуть. — А я с тобой… — выдохнула она первую пришедшую в голову мысль, с ужасом осознав, что за этим, собственно, и пришла. — Какой наглой ты стала. — Так ты сам и провоцируешь. Больше на разговоры не было сил — Генрих сжал её подбородок и притянул к себе, дразня, провёл языком по её губам, а затем прижался к ним своими губами. Его руки по-хозяйски блуждали по её телу, и Кристине казалось, что вся её немногочисленная одежда уже ничего не прятала, ибо подол камизы оказался задран до бёдер, халат сполз с плеч… А брэ на ней и не было вовсе. Она нарочно решила их не надевать, уходя из комнаты. Оттого теперь явственно чувствовала, насколько мокро стало между ног. Впрочем, робость, которой она поддалась во время предыдущего раза — первого раза, — на сей раз улетучилась, по венам полился поистине охотничий азарт… Что уж говорить о страсти и вожделении, охвативших её душу и тело? Разум был будто бы затуманен, внизу живота зрело приятное тепло, ещё ниже возникла уже знакомая слабая пульсация… Разорвав долгий, глубокий поцелуй, Кристина коснулась губами мочки уха Генриха, следом поцеловала его в шею, вдохнув запах мыла и мятного зубного порошка, а рукой так и водила по груди, забравшись под ткань халата и иногда царапая кожу. Ей так нравилось осязать ладонью твёрдые мышцы и тёплую кожу — и ощущать учащённый стук сердца, того же ритма, что и её… Генрих подался вперёд, заставив её встать — халат тут же скользнул вниз, на пол, но Кристина не придала этому значения, — поднялся сам и тут же обхватил её талию, прижимая к себе так близко, что ей стало тяжело дышать. Она поднялась на цыпочки, обвила руками его шею, следом запустила пальцы в тёмно-русые волосы, чуть влажные, по-видимому, после купания… Усмехнулась прямо в его губы: как удачно, что они оба в этот вечер приняли ванну! Тот поцелуй оказался столь жадным и горячим, долгим, тягучим, что у Кристины закружилась голова. Наверное, если бы Генрих не обнимал её за талию, прижимая к себе, она бы упала. Когда они на миг оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Кристина игриво кивнула в сторону стола, намекая на то, чтобы повторить их предыдущий опыт… Правда, это было не очень удобно, и у неё потом целый день болели ягодицы и поясница, поэтому теперь Генрих с улыбкой покачал головой и, взяв её за руку, повёл в глубь кабинета, к маленькой, едва заметной двери в смежную спальню. Кристина оставалась босой, и ощущение холодного каменного пола под разгорячёнными ступнями вселяло в неё какой-то поистине детский восторг. В спальне не горело ни одной свечи, но глаза быстро привыкли к полумраку; к тому же окно не было зашторено, благодаря чему в комнату лился слабый серебряный лунный свет. И Кристина понимала, что окутавший комнату сумрак не спрячет её наготы — камиза в тот миг показалась ей совершенно бесполезной, будто она стояла перед Генрихом полностью без одежды. Впрочем, возможно, скоро так и будет… В прошлый раз смущение обезоружило Кристину, помешало проявить инициативу, быть более деятельной и вовлечённой в процесс — слава Богу, Генрих отнёсся к этому с пониманием, ведь то был её первый раз… Но теперь Кристина словно почувствовала какой-то толчок в спину, какой-то призыв действовать, а не стоять столбом, ожидая ласк и нежности от своего мужчины и не давая ему ничего взамен. Она смело развязала пояс его халата, затем потянула его вниз — Генриху оставалось лишь вытянуть руки из рукавов, чтобы тяжёлая серая ткань спала с его плеч, и отбросить халат куда-то прочь. Кристина тут же провела ладонями по его груди, чуть царапнула ключицы, следом схватила за подбородок и притянула к себе, заставив наклониться ниже, чтобы она смогла вновь его поцеловать… Генрих сжимал её талию, гладил спину, иногда касался ягодиц, и эти прикосновения заставляли её буквально гореть от желания — и она прижималась к нему ещё ближе, ещё крепче обнимала и ещё глубже целовала, то проводя языком по зубам, то покусывая его губы… Порой Генрих целовал Кристину в шею, то нежно, будто боялся повредить тонкую кожу, то с безудержным напором, покусывая и тут же зализывая крошечные следы от зубов. Кристина постанывала и по-дурацки посмеивалась от этого: страсть и трепет, счастье и волнение, вожделение и любовь смешивались в её душе, растекались по телу, заставляя её дрожать и делать судорожные вдохи. Генрих пятился к кровати, но Кристина не торопилась: окончательно осмелев, скользнула пальцами по его торсу вниз, чуть царапнула кожу на животе и потянулась к завязкам брэ… С трудом опустив взгляд, увидела, насколько сильно возбуждение Генриха. Она и сама уже изнемогала от желания поскорее воссоединиться с ним, но по опыту предыдущего раза знала: в этой жаркой подготовке, касаниях и поцелуях — удовольствия больше всего. Решив не отступать на полпути, Кристина чуть спустила с Генриха брэ и принялась осторожно, опасаясь сделать что-то не так, ласкать его рукой — интуитивно, как могла… не сдержала выдоха облегчения, когда он запрокинул голову, прикрыв глаза, и издал судорожный полустон-полувздох. Его руки по-прежнему лежали на бёдрах Кристины, и пальцы сжали тонкую ткань камизы, следом впились в ягодицы, скользнули к талии… Она чувствовала, как Генрих пытается задрать подол её камизы, и старалась не думать о смущении, что одолевало её при этом: закусив губу едва ли не до крови, она пронзительно смотрела на него, своего мужчину, такого прекрасного и уязвимого, принадлежащего только ей одной… Но как только Генрих попытался избавить Кристину от камизы, она убрала руку и невольно отпрянула, поправив задранный подол и сползший с плеча рукав. Отвернулась, пытаясь выровнять дыхание и справиться… нет, уже даже не со смущением, а с полноценным стыдом, обжигающим и одновременно холодным, помешавшим ей окончательно отдаться тому блаженству, что они с Генрихом дарили друг другу в тот миг. Он взглянул на неё с недоумением и некоторой опаской. — Всё в порядке? — Может, я не буду ничего снимать? — неловко ухмыльнулась Кристина, дёрнув себя за рукав. — В прошлый раз мы вообще в одежде остались, и ничего… не помешало… — Конечно, если тебе так удобнее, но… почему? — Генрих говорил ровным, серьёзным голосом, словно вовсе забыв об охватившем его возбуждении. И собственная нагота, кажется, его совсем не смущала — впрочем, он вновь подтянул брэ к бёдрам, но они на самом деле мало что скрывали. — Возможно, тебе не всё во мне понравится, — всё так же глупо улыбаясь, отозвалась Кристина. Она стояла, отвернувшись, но то и дело ловила обеспокоенный взгляд Генриха, чьи зелёные глаза казались непривычно тёмными. Ей и впрямь было чего стыдиться, хотя бы небольшой груди и шрамов — особенно на боку, от раны, что зарубцевалась совсем недавно, оставленная ей Джонатом Карпером во время битвы за Эори. Да и в целом собственная фигура казалась Кристине по-мальчишечьи нескладной, неженственной, лишённой всяческого изящества и соблазнительности. С помощью одежды ей ещё как-то удавалось придать своему телу привлекательный вид: где-то потуже затянуть шнуровку, где-то добавить ваты под подкладку, где-то выбрать юбку попышнее… Но обнажённая, стоявшая перед таким же обнажённым мужчиной, который, видит Бог, был просто потрясающе хорош… Кристина не могла. Она знала, что Генрих не станет на неё давить, поэтому немного удивилась, когда он сделал шаг вперёд и нежно провёл пальцами по её волосам, убирая прядь за ухо. — Ты можешь не раздеваться, если хочешь, — сказал он, глядя ей в глаза, — но ты должна понимать, что я люблю тебя любую. Для меня важно не только твоё тело, хотя я нахожу его поистине прекрасным, но и ты сама, твоя личность и душа. Поверь, тебе нечего опасаться — от меня ты никогда не дождёшься осуждения за внешность и какие-то мнимые недостатки. С этими словами он осторожно поцеловал её в лоб, и Кристине показалось, что она задыхается. Она распахнула глаза и пошатнулась — если бы Генрих не обхватил её за талию, она бы точно упала… Его слова заставили её голову кружиться, а сердце — вновь заколотиться с дикой скоростью и забарабанить по рёбрам, отдаваясь эхом в ушах. Кристина схватилась за плечи Генриха и взглянула ему в глаза одновременно с недоверием и желанием убедиться, что ей не послышалось. — Ты меня любишь? — проронила она беззвучно — не хватило сил даже на вопросительную интонацию. — Люблю… — отозвался Генрих, не скрывая недоумения. — Разве я давал поводы в этом сомневаться? — Ни мгновения, — тут же покачала головой Кристина, чувствуя безудержное желание одновременно рассмеяться и заплакать от переизбытка чувств. — Я… я тоже люблю тебя, — поспешила она ответить признанием на признание, — хотя, думаю, ты уже давно это понял. — И всё же для меня важно, что ты сказала это вслух, — кивнул Генрих. Наклонился было, чтобы поцеловать её, но Кристина вдруг отстранилась, высвободилась из его объятий… На миг опустила взгляд — Генрих всё ещё был возбуждён, и как при этом ему хватало сил говорить так спокойно и ровно, сдерживаясь в эмоциях? Что ж, пожалуй, он не только любит её, но и хочет, поэтому стоит поскорее удовлетворить это на самом деле взаимное желание. Кристина сама сняла с себя камизу и отбросила туда же, где уже лежал халат Генриха, — на небольшой стул возле кровати. Руки почти против её воли потянулись к груди, дабы прикрыть, и вдруг стало неловко из-за чересчур тёмных и густых волос между ног, но Кристина сдержала себя. Вдруг вспомнила, что Генрих вообще-то уже всё это видел в прошлый раз, так зачем же прятать это сейчас? Потому она вновь набросилась на него с поцелуями, вновь принялась всячески ласкать его тело и получать ответные ласки, и невыразимое вожделение разгоралось внутри всё сильнее… Вскоре и его брэ отправились вслед за остальной одеждой. Наконец они добрались до постели. Прохладная простыня приятно остужала распалённую от страсти кожу, а ощущение под собой мягчайшей перины и высоких подушек возносило Кристину на вершины блаженства. Но куда большее удовольствие ей доставлял Генрих: он целовал её, не ограничиваясь губами — то и дело прижимался к шее, к тому месту, где пульсировала венка… Затем переместился к груди, отчего Кристина вновь покраснела, но всё же молча позволяла ему выцеловывать нежную кожу, касаться языком затвердевших сосков и уже не сдерживала полноценных, звучных стонов и звонкого хихиканья, когда он проводил пальцами по её рёбрам, чуть щекоча. На его руках отчётливо выступали вены, что вызывало у Кристины какой-то буйный, первобытный восторг. Сама она царапала его плечи, взъерошивала и без того растрепавшиеся тёмно-русые волосы, то поглаживала, то сжимала пальцами шею… И вскоре пальцы Генриха оказались у неё между ног, а лицо — вновь напротив её лица; губы касались её лба и висков, другой рукой он перебирал пряди её волос, словно старался обласкать её всю, каждую часть её тела, чтобы доказать, что стесняться Кристине нечего… Да она уже и не стеснялась: распласталась по постели под своим мужчиной, уже гораздо смелее и увереннее водила кончиками пальцев по его груди, спускалась ниже, дабы продолжить те ласки, что начала сразу после того, как раздела его. Касаться друг друга руками и целоваться им уже было мало — стоило всё же сделать то, чего им нельзя было делать ни сейчас, ни тогда, на столе… Однако обоюдное влечение оказалось куда сильнее всех мнений и правил, сильнее закона, что негоже жениху и невесте делить ложе до свадьбы… С чего бы? Более того, ощущение его внутри себя показалось ей донельзя правильным — что тогда, что сейчас. К тому же в первый раз ей было немного больно поначалу, приходилось привыкать к этому ощущению, пробовать его, решать, каково ей… Сейчас же Кристина полностью расслабилась, полностью отдалась этому ощущению, этому счастью — стать со своим мужчиной единым целым. Генрих входил медленно, осторожно, движения его были плавными, и блаженство нарастало постепенно, наполняло нутро, разливалось по венам с кровью. Чувствовать его так близко к себе было чем-то, что словами не передать… Кристина закинула ноги на его поясницу, руки её блуждали от шеи через широкую спину к напряжённым бёдрам и ягодицам; его грудь прижималась к её груди, а язык то и дело проникал в рот, сталкиваясь с её языком… И это непередаваемое не могло длиться слишком долго, ибо удовольствие усиливалось с каждым толчком, с каждым поцелуем и касанием, с каждым взглядом Генриха, полным любви, нежности и заботы… Он двигался всё быстрее и резче, но по-прежнему достаточно аккуратно, чтобы доставлять лишь удовольствие, а не боль. Кровать мерно поскрипывала, постель шуршала, и их сбившиеся дыхание, перемежаемое стонами, становилось всё громче, свидетельствуя о приближении пика удовольствия. Кристина впилась ногтями в плечи Генриха, стиснула зубы и откинула голову — он не преминул воспользоваться шансом прижаться губами к её шее… Она зажмурилась и полностью отдалась той горячей, головокружительной, сбивающей с ног волне блаженства, не сдержав протяжного, до неприличия громкого стона. Около минуты она приходила в себя, лёжа на спине, тяжело дышала и смотрела в потолок — Генрих вышел из неё и улёгся рядом, и Кристина чувствовала его тёплые взгляды, понимая, что он любуется ей, растрёпанной, зацелованной и залюбленной до изнеможения. В тот миг она уже не была воительницей и правительницей, которая с таким трудом отвоевала своё законное наследство и получила власть над землями отца… Она была просто женщиной, которая нуждалась в любви — и получила её сполна. Но когда сладкая пульсация между ног наконец унялась и голова перестала кружиться, она поняла, что что-то не так. Что-то отличается то того, что было тогда… Конечно, Кристина прекрасно осознавала, что каждое соединение с мужчиной неповторимо, иначе грош ему цена, но всё же… Она опустила руку вниз, коснулась внутренней стороны своих бёдер и всё поняла. — Ты не… — Так некстати вернувшееся смущение не позволило ей закончить вопрос, но всё же на то, чтобы взглянуть на Генриха и обнаружить, что он по-прежнему крайне возбуждён, сил хватило. — Мог бы продолжить, зачем было останавливаться? — В прошлый раз, когда я продолжил, тебе было больно, — отмахнулся он и натянул на себя шерстяное бежевое одеяло. — То было впервые, а сейчас я уже… — Кристина вновь не договорила и подползла к Генриху, коснувшись его щеки, склонилась над ним, заглянула в затуманенные страстью глаза. — Я очень благодарна тебе за то, что ты уделяешь мне столько внимания и заботы, но подумай и о себе тоже. — Это можно легко исправить, — хмыкнул он и хотел было опустить руку под одеяло, но Кристина легко шлёпнула его по тыльной стороне ладони. Она прижалась губами к его щеке, затем к виску, скользнула рукой вниз, вновь провела пальцами по торсу… Коснулась его нежно, дразня, и Генрих прикрыл глаза с шумным выдохом. Кристина хитро улыбнулась. — Я ведь тоже хочу быть… для тебя, — прошептала она ему прямо на ухо и обхватила губами мочку. — И, может, я пока мало что умею, но для меня важно, чтобы ты тоже… был счастлив. Наконец, она коснулась его губ своими; поцелуй вышел глубоким, напористым, требовательным, а рука Кристины всё быстрее двигалась под одеялом. В тот же миг она почувствовала, как Генрих положил ладонь на её талию и затем скользнул ниже, к ягодицам… Ей до безумия это понравилось, и лишь усталость и обеспокоенность состоянием своего мужчины не позволили ей вновь сильно возбудиться. — Кстати, ты помнишь, что перед бракосочетанием в церкви нам придётся пройти через таинство исповеди? — с той же наглой усмешкой пропела Кристина. — Разве мы не обязаны сообщить священнику о том, что мы тут делали, а? — Тогда он вместо того, чтобы нас поженить, даст нам пожизненную епитимью, — неловко рассмеялся Генрих, впившись пальцами в её бедро — кажется, он был близок к разрядке. — Да плевать, — закатила глаза Кристина. — Я с радостью посмотрю на лицо святоши, когда он услышит, что я рассталась с невинностью не на брачном ложе, а на столе своего отца… Что мне это до безумия понравилось и я ни о чём не жалею. Она заглушила очередным поцелуем его хрипловатый стон и почувствовала на своей руке нечто тёплое и вязкое. Самодовольно усмехнулась, вытерла ладонь прямо о простыню и нырнула к Генриху под одеяло… положила голову на его плечо, а он приобнял её, привлекая к себе, оставил на её лбу непередаваемо нежный поцелуй и закрыл глаза. В ту ночь они впервые заснули вместе.