У смерти твои глаза

Гермиона открыла глаза в полумраке. Она лежала на диване, и впервые за долгое, слишком долгое время, её не мучила боль. Не тянуло в груди, не жгло в плече, дыхание было ровным, а кожа — чистой, без липкого слоя пота и крови. Ощущение было таким, будто она наконец хорошенько выспалась. И это насторожило сильнее, чем если бы боль наполняла каждую клетку тела. Волшебница опустила взгляд — кто-то переодел её в мягкую, свободную рубашку и тёмные штаны. Затем прислушалась, но квартира молчала: ни скрипа половиц, ни звуков шагов, ни шороха чужой мантии. Только слабое гудение улицы где-то внизу, будто Лондон дышал за стенами, не ведая, что в этой старой коробке из камня тоже есть жизнь. Медленно, чуть задержав дыхание, девушка приподнялась. Пружины под ней хрипло застонали, и звук этот показался особенно громким для этой тишины. Гермиона на миг замерла, снова прислушалась, но ответом ей была лишь тишина. Гермиона встала. Ноги чуть дрожали, голова кружилась, пульс бился быстрее положенного, но всё же она определённо была жива. Жива. Но почему? Она обвела взглядом комнату: большие окна, тяжёлые тёмные шторы, книжные полки, покрытые пылью, несколько кресел, ковёр, посеревший от времени. Всё казалось выцветшим, уставшим, будто застрявшим в чьей-то чужой памяти. В этом не было ни блеска, ни изящества, ни ледяной аккуратности — ничего из того, с чем у неё ассоциировался Малфой. Эта квартира совершенно ему не подходила. В представлении Гермионы, его квартира была бы другой. Глянцевой, без изъянов, без книг с изношенными корешками, без пыли на люстре и продавленных кресел. Его квартира должна была быть лощёной, выверенной, кричащей о богатстве хозяина и его статусе. Она должна была быть идеальной. Раздражающе идеальной. Точно не такой, как эта. Наконец взгляд упал на резную дверь, и Гермиона сразу бросилась к ней. Обхватила ладонью латунную ручку, дёрнула с силой обеими руками, но дверь даже не шелохнулась, словно её намертво впаяли в косяк. Волшебница шагнула назад, развернулась, схватила с тумбы кованый подсвечник, подняла над головой и с глухим треском обрушила его на панель. Раздался звон, искры, металл завибрировал, но дверь осталась невредимой. Ни вмятины, ни царапины, ни-че-го. С губ сорвался сдавленный вскрик, но Гермиона не отчаивалась. В два шага она оказалась у одного из окон и ударила по стеклу кулаком. Отражение чуть дрогнуло, но не лопнуло. Боль прострелила руку, и гриффиндорка, не думая, взяла с книжной полки тяжёлую, гранёную, явно очень древнюю и баснословно дорогую вазу. Размахнулась и со всей силы запустила ею в окно. Ваза разбилась, как только коснулась поверхности. Стекло же — не шелохнулось, не расползлось трещинами, даже не зазвенело. Ну конечно же, квартира была под охранными чарами. Гриффиндорка даже слегка разочаровалась бы в Малфое, если б это было не так. Гермиона стояла тяжело дыша, в окружении осколков, с тёплой кровью на ладонях и обжигающей яростью в горле, но стиснула зубы и направилась изучать другие помещения. Комната за комнатой — всё было таким же: полумрак, старинная мебель, тонны пыли, отсыревшие обои, высокие потолки, помутневшие окна. И ни одного выхода. Ни лестницы, ни чердака, ни потайного хода. Была старая кухня с огромной плитой, на которой явно давно никто не готовил. Стеклянный сервант с потемневшим серебром внутри, кофейник и пара кружек. Гермиона задержала взгляд на столовых ножах, которыми можно было разве что выколоть глаз, и проследовала дальше. Был тёмный и угрюмый кабинет, где на всех горизонтальных поверхностях расположились магические книги. Она с любопытством коснулась шершавого корешка наугад, тот отозвался лёгким жжением, и Гермиона резко одёрнула руку. Интересно, это защита от меня или от всех маглорождённых? Была спальня, которая тоже выглядела неживой. И лишь запах дыма, мяты и кожи — его запах — наводил на мысль, что иногда Малфой ночевал здесь. Наконец, Гермиона вернулась в гостиную и подошла к камину. Слабая надежда вновь дрогнула внутри. Девушка присела перед ним, осмотрела внимательно. Вдруг он пригоден для перемещения? Оставалось найти Летучий порох и проверить. Волшебница перевернула всё вокруг: заглянула под кресло, в ящики, проверила каждую банку на кухне, даже полезла под кровать — и ничего. Ни грамма, ни щепотки пороха. Она снова вернулась к камину, прислонилась лбом к каменному выступу и закрыла глаза. Это была клетка. Некогда роскошная, тёплая, обставленная, как квартира старого лорда — но клетка. Запертая наглухо. Окутанная чарами, к которым у неё пока нет ключа. И это ощущение отозвалось внутри уже привычной яростью. Вдруг раздался хлопок аппарации, и перед Гермионой появилось крошечное существо в холщовой рубашке до пят, с глазами, как два блюдца. Она посмотрела на Гермиону снизу вверх и, кажется, была не слишком удивлена её присутствием. — Мисс проснулась, — произнесла эльфийка, чуть поклонившись. Голос её звучал тонко и сипло, но спокойно. — Это хорошо. Гермиона заметила, как взгляд домовика проскользил по её лицу, а затем замер на сбитых в кровь костяшках пальцев. — Мисс, вы не должны вставать. Хозяин сказал, чтобы вы отдыхали. Чтобы вы были... Она сглотнула, будто подбирая слово, — ...в целости. — Хозяин, — ядовито выпалила Гермиона, хоть и злость эта была направлена не к домовику, а тому, на кого он работал. — Как мило. И что, хозяин велел покормить пленницу? Эльфийка, переступив с ноги на ногу, кивнула. — Тинки скоро подаст ужин. И бадьян, — добавляет она почему-то с надеждой. — Бадьян хорошо помогает при ранах. Гермиона чуть расправила плечи и вздёрнула подбородок. Обычно так она реагировала, когда рядом оказывался Малфой, но сейчас его незримое присутствие буквально ощущалось кожей. — Спасибо, но я откажусь. Домовик опустила глаза, отвечая тихо и мягко: — Тинки понимает. Она уже почти дезаппарировала, как вдруг Гермиона бросила короткое: — Тинки, стой. Эльфийка замерла. — Сколько тут входов? — Гермиона сделала шаг ближе. — Есть чёрный ход? Чердак? — Тинки не может говорить об этом с мисс, — ответила эльфийка и её голос задрожал. — Хозяин Драко запретил. — Конечно, — усмехнулась Гермиона, разве что не закатывая глаза. — Хозяин Драко. Домовик ушла, растворяясь в пространстве комнаты, и почти сразу на столике у дивана появился поднос с горячей едой. Желудок тут же отреагировал спазмом, напоминая, что он давно не получал ничего такого горячего и сытного, но Гермиона твёрдо решила не притрагиваться к еде в стенах этого дома. Лучше уж умереть от голода. Грейнджер унесла поднос на кухню, вернулась в гостиную, в эту пыльную, полутёмную камеру с видом на мёртвую Темзу, и села обратно на диван. Нужен план. Побег? Он пока невозможен. Но если этот ублюдок вернётся — а он вернётся — она должна быть готова и к бою, и к пыткам, и к разговорам. Мысль о Малфое ударяет в грудь, как шрапнель. Болезненно и жгуче, разрывая плоть. Почему, чёрт побери, он меня не убил? Гермиона сжала кулаки до побелевших костяшек на тонких пальцах. У него был шанс. Шанс исполнить приказ и заслужить доверие Тёмного Лорда. Она ведь видела, на что Малфой способен. Видела, как он в ярости метнул заклятие, и Невилл, её дорогой Невилл упал, и больше не поднялся. Она слышала хруст костей, чувствовала запах чужой крови и её собственной желчи — её вырвало тогда. А Малфой? Малфой стоял, будто ничего не случилось. И ни один мускул не дрогнул на его блядском аристократическом лице. Он не человек — он чудовище. Так почему она всё ещё жива? Или, может, он просто решил поиграть с ней в только ему понятную игру. Может, у него есть план. Может, он хочет, чтобы она расслабилась, поверила, а потом, когда будет особенно уязвима, он сделает что-то такое, что сломает её окончательно. Уничтожит вначале её душу, а только потом — плоть. Гермиона судорожно вдохнула и прикусила губу. Нет. Не в этот раз, Малфой.

***

Время шло. Гермиона не могла сказать, как долго она пребывала в одиночестве в этом замкнутом пространстве отсыревших стен и вековой пыли. В квартире не было ни часов, ни намёка на ритм. Лишь слабый свет, пробивающийся сквозь пыльные окна, рассказывал, как ночь сменялась рассветом, а затем закат медленно окрашивал Лондон в тускло-кровавые оттенки. Грейнджер не ела, не пила. Иногда от усталости и бессилия засыпала прямо на диване, и сон её был тревожный, скомканный, словно ум пытался всё ещё держаться на поверхности, а тело тянуло ко дну. В сознании то и дело проносились обрывки лиц, крики, свет заклятий и трупы. Море трупов. Проснувшись в очередной раз в холодном поту, Гермиона поднялась с дивана, который, казалось, успел уже принять форму её тела, и направилась к большому окну, вглядываясь в словно вымерший город. И тут воздух задрожал, разрезаемый магией. Она резко подняла голову и встретилась взглядом с аппарировавшим в гостиную Малфоем, который выглядел гораздо хуже, чем в последнюю их встречу. Заметно бледнее, щеки ввалились, под светлыми глазами залегли тени. Но почему-то в этом не было никакого удовлетворения. Не было облегчения. Не было победы. Только тревожная дрожь под сердцем, которую гриффиндорка оттолкнула прежде, чем позволила ей пустить корни под рёбрами. Малфой сделал два длинных, быстрых шага и оказался прямо перед Гермионой. И не успела она опомниться и отступить, его пальцы, холодные и крепкие, как стальные кольца, обвили её шею. Одним резким рывком он прижал волшебницу к окну, и тонкое, прохладное стекло завибрировало от удара её спины. Его светлые глаза сейчас были почти чёрными, как штормовое небо. В них не было ничего, кроме злости. Такой неразбавленной злости, что воздух между ними будто заискрился. Гермиона забилась в его хватке, попыталась ударить, освободиться, вцепиться ногтями в его запястье, но Малфой держал её крепко, словно гнев сковал его мышцы сталью. — Убей меня, — хрипло бросила она, глядя в его лицо снизу вверх. — В этом же смысл, да? Очередной триумф верного семейства Малфой? Слизеринец не ответил. Лишь сжал челюсть, и на его шее дёрнулась вена. Глаза горели адским пламенем. Плечи подрагивали, как у зверя, который держит себя на грани, но уже готов сорваться и вцепиться зубами в горло жертвы. — Почему ты не убил меня? — прошипела волшебница. — Почему? — повторила она, уже тише. Не умоляя. Просто желая знать. Он сжал кулаки, сквозь зубы выдохнув ярость, как яд: — Потому что я — идиот.