У смерти твои глаза

Малфой хотел причинить Грейнджер боль. Настоящую. Такую, от которой мир рассыпается в прах, а голос рвётся криком из горла. Хотел сильнее сжать пальцы на её тонкой шее, чтобы стереть блеск в этих чёртовых янтарных глазах, чтобы воздух в лёгких заканчивался вместе с этим вечным, выматывающим сопротивлением. Хотел. И не мог. Руки дрожали от ярости, а губы — от отвращения. К ней. К себе. Ко всему блядскому миру. Эта грёбаная девчонка сведёт его в могилу. И плевать если только его — собственная жизнь Драко Люциуса Малфоя давно не заботит, но он знает, что за собой утянет всех, кто ему ещё дорог. Он стоял на коленях, лбом почти касаясь холодного мрамора. Его тело – натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Боль от Круциатуса такая ощутимая, что её можно обхватить пальцами, смять в подобие шара и швырнуть о стену. Рвутся мышцы, лопаются сосуды, кровь буквально кипит в венах, разнося этот жар по всем органам, превращая их в бесформенную жижу. Не успел слизеринец отдышаться от долгой пытки, как за Круцио последовал Легилеменс, раскалённой иглой пронзающий висок. Волдеморт бесцеремонно рылся в голове юного Пожирателя, как в грязной куче старья. Искал. Смотрел. Выдирал воспоминания с корнями. — Ты говоришь, она мертва, — голос был сухой, как наждачная бумага, сдирающая слой за слоем воспоминания. — Но я видел только её падение. Где тело, Драко? Он хотел сказать, что не успел, что было не до этого, что их мог кто-то увидеть и нужно было срочно исчезнуть. Он же десятки раз репетировал это в своей голове. Но ослабленный пытками и окклюменцией мозг отказывался функционировать. — У тебя сорок восемь часов, Драко. Принеси мне грязнокровку. Или ты присоединишься к ней. Вместе со своей дорогой матерью. Слова впились в кожу, как клеймо. Малфой почти не помнил, как его отпустили, не помнил, как встал, как вышел и аппарировал обратно в Лондон. Он не чувствовал ничего, кроме одного — отсчёт пошёл. Девчонка должна умереть. Драко снова смотрит Грейнджер в глаза, и она не дёргается, не сопротивляется, не пытается вырваться. Просто смотрит в ответ, и руки её сжимают его запястье — ту самую кисть, которая всё ещё держит волшебницу за горло. Тонкая, хрупкая шея под пальцами пульсирует бешено, будто сердце пытается вырваться наружу. Так просто. Один рывок — и всё это закончится. Но он не может. Как будто смерть Грейнджер — окончательная точка, за которой уже нет возврата, а оставить её в живых — последний, изломанный шанс остаться человеком. Он ненавидел её. Ненавидел себя. Ненавидел это дрожание в пальцах и этот горький вкус во рту. И всё же палочка оказалась в руке Драко прежде, чем он успел передумать. — Ступефай. Тело Гермионы вяло обмякло, и он осторожно — не столько по своей воле, сколько потому что иначе не выходит — левитировал её обратно на диван. И только после этого позволил себе выдохнуть. Глухо и устало. А после исчез с хлопком, аппарируя в библиотеку Мэнора.

***

      «Что есть смерть, если не обманчивый след?       Что есть тело, если не сосуд?       Чтобы поверили в смерть, нужно лишь лишить мир правды,       и создать ей подобие — мёртвое, но убедительное.       За это магия потребует цену.       И ты заплатишь не кровью,       а связью,       живой нитью,       которую не перерезать потом никогда».       — «Искусство Тайного Пути», том IV. Архив семейства Малфой Драко не знал, кто писал эти строчки — тёмный маг или просто безумец — но знал одно: это должно сработать. И это — всё, что у него есть. А с последствиями он разберётся позже. На пергаменте расплылась очередная чернильная клякса, вызванная спешкой. Драко переписывал всё от руки, каждую линию рун, каждый виток схемы. Перепроверял снова и снова. На деревянном столе в семейной библиотеке перед ним уже лежали всё нужное: чёрная соль, лунный камень, перо гиппогрифа, клочок волос Гермионы, его собственная кровь, закопчённая свеча и зеркало. Малфой вытер ладонью вспотевший лоб. Его пальцы дрожали, как перед дуэлью, и ещё раз окинув взглядом пергамент, он захватил с собой всё нужное и аппарировал обратно. Хлопок. Квартира встретила его прежней тишиной, хоть Грейнджер и была уже в сознании. Лежала на диване, бледная и обессиленная. И прежде, чем она снова попыталась что-то предпринять, прежде чем оказала очередное тщетное сопротивление, Драко чуть хриплым голосом произносит: — Петрификус Тоталус. И тело волшебницы замирает. Лишь в медовых глазах по-прежнему плещутся ярость, страх и ненависть, и он не может выдержать этот взгляд. Да и времени остаётся всё меньше. Поэтому Драко разворачивает пергамент и приступает к подготовке, вычерчивая на паркете круг и нужные символы. Воздух пропитан запахом жжёного дерева, железа и чего-то старого, затхлого, как будто сама смерть присела в углу и ждёт своего часа. Малфой выкладывает по периметру круга всё, что требует текст: волосы, кровь, камень, перо, зеркало. Пять точек. Один центр. Он — связующее звено. — Per speculum mors… per speculum vita… Голос его был ровным и холодным, и ничего не в облике слизеринца не выдавало внутреннюю дрожь. — Per speculum mors… per speculum vita… Второй раз — сквозь зубы. Магия сгустилась в воздухе, как яд, как липкий, обволакивающий лёгкие дым. Казалось, она шевелится между написанных каллиграфическим почерком букв, вползает в рот, застревает в горле. Драко сглотнул и продолжил, не сбиваясь. Грейнджер не двигалась, но он чувствовал её взгляд. И взгляд этот, как адское пламя, обжигал до костей, но не давал сгореть, оставляя в вечной агонии жара, от которого невозможно укрыться. Вдруг волшебница резко выгнулась, а затем закрыла глаза. Без звука. Без последнего вдоха. Просто потеряла сознание, и Драко нервно выдохнул, потому что пока всё шло точно по плану. Тело Грейнджер мягко поднялось в воздух, как будто кто-то невидимый аккуратно подхватил юное тело под спину и колени. Она зависла в центре круга, и волосы её, волнистые и тяжёлые, растрепались в воздухе, как водоросли на глубине Чёрного озера. Драко снова начал читать. Слова ритуала текли вязко и ритмично, словно кровь из открытой раны. Его голос становился всё ниже, всё хриплее. Кожа покрылась испариной. Круг начал светиться изнутри белым. Где-то в углу лязгнул металл. Или это его собственное сердце? И всё это время повторялось слово: — Vinculum… vinculum… vinculum… Связь. Связь. Связь. Что это, чёрт подери, значит? Но у Драко не было времени думать. Через два часа он должен был приволочь её тело к ногам Волдеморта как доказательство, как грёбаный трофей, как напоминание, что никто из Сопротивления не спасётся. Малфой убеждал себя, что ритуалы старых родов — это всегда пафос и театральщина. Что им надо было как-то оправдать все эти браки по расчёту, вот и добавили в формулировки словечки вроде «связь», «сплетение судеб», «отражение душ». Да и что это может значить на самом деле? Одинаковые родинки? Похожие сны? Пусть даже невозможность убить друг друга — плевать. Сейчас это всё не важно. — Ex uno corpus. Ex uno umbra. Fiat imitatio, fiat mors. Круг вспыхивает. Вспышка резкая, как от волшебного фотоаппарата, и такая же слепящая. Несколько секунд Драко ничего не видит, кроме пятен, пляшущих перед глазами. Он отступает на шаг, поднимает руку, чтобы прикрыться, но уже поздно — в центре круга клубится туман. А среди тумана — размытая фигура, очертания которой с каждой секундой медленно обретают плоть. Магия гудит под кожей, как рой шершней. Свет мигает. Пространство вздрагивает. Воздух вибрирует, будто стекло перед тем, как разлететься на мириады осколков. И всё это время в его ушах гулко повторяется одно единственное слово, будто выжженное изнутри: Связь. Связь. Связь. Внезапно всё стихает. Пульс выстреливает в горло и Малфой делает удивлённый вдох. Перед ним парит в воздухе, будто на тонкой невидимой леске, она. Грейнджер. Одна лишь оболочка. Без дыхания, без внутреннего света, без прошлого, настоящего и будущего. Как будто смерть очистила её до зеркального отражения. Драко бросает взгляд на диван, чтобы убедиться, что настоящая Гермиона Грейнджер снова лежит на диване без сознания, и сердце пропускает удар. У него получилось. Ритуал сработал. Гермиона Грейнджер мертва для всего магического мира, и теперь у него есть доказательство.