У смерти твои глаза

Тело отзывалось болью, словно в него вернули жизнь насильно. Как будто кто-то тянул за сухожилия, вгрызался в мышцы, впихивал пульс в вену с той яростью, с какой волшебник закрывает сундук со сбежавшими Пикси. Гермиона судорожно вдохнула и тут же пожалела об этом — лёгкие будто покрытыми иглами, а сердце срывается с такта. Она лежала на диване, затёкшая, как онемевшая конечность, к которой внезапно вернулся кровоток: каждая клетка в теле горела, дрожала, пульсировала. Мир вокруг плыл. Волшебница приподнялась на локтях. Кожа липла к ткани одеяния, мышцы ныли, голова слегка кружилась, и девушке пришлось на миг закрыть глаза, чтобы унять эти американские горки. Секунда. Две. Три. И она наконец может сфокусировать взгляд на светлом пятне, контрастирующим с тёмным деревом журнального столика. Свежее издание Ежедневного пророка, ещё пахнущее типографской краской. ГЕРМИОНА ГРЕЙНДЖЕР МЕРТВА. Заголовок — лаконичный, как выстрел. Как Авада Кедавра прямо в сердце. На чёрно-белой колдографии под ним — её собственное тело висит на стене Хогвартса. Безжизненное лицо с распахнутыми веками, свалявшиеся в абсолютный беспорядок волосы, порванная ткань мантии, неаккуратно затянутая петля на шее, а рядом — герб школы, изуродованный чёрной меткой. Это её лицо. Это её одежда. Это её смерть. Судорога скрутила живот. Последние кадры вспыхнули в голове, как выцветшая киноплёнка: Малфой, его длинные пальцы на её горле, заклинание, запах жжёного дерева, яркий свет. И пустота. Что ты сделал, Малфой? Она снова уронила голову на подлокотник дивана, сжимая титульный лист газеты так, что тот зашуршал и порвался у сгиба. Сердце било по рёбрам. Логика пыталась вскочить на пьедестал, разобрать, объяснить, выстроить схему. Но логика проигрывала измотанному магией телу. Малфой появился в аппартаментах так, как всегда появляется страх: без предупреждения, без звука и без шанса на сопротивление. Гермиона замерла. Он стоял возле камина, облокотившись о каменную кладку с привычной ему вальяжностью. Идеально уложенные пепельные волосы. Чёрная, без единой складочки мантия. Фарфоровая кожа. Губы, изогнутые в привычной насмешке. Он выглядел так, будто последние сутки провёл в СПА. Никаких следов: ни боли, ни усталости, ни тревоги. Только выверенный стиль и раздражающая безупречность. — Вижу, ты уже ознакомилась с последними новостями магического мира, — голос, словно ледяная вода, пролился медленно, обдавая холодом. Гермиона всё ещё сжимала газету в руках. Драко сделал шаг вперёд, подходя ближе. — Официально ты мертва, Грейнджер, — сказал он и кивнул на газетный выпуск, не пытаясь вырвать его из рук. — Поздравляю. Ты — страшная сказка на первых полосах. Он всегда любил драму, — на губах появилась фирменная слизеринская усмешка. Малфой прошёл мимо неё и сел в кресло, закинув ногу на ногу. — Я использовал древний тёмный ритуал рода Малфоев, с помощью которого когда-то скрывали нежелательных потомков. У каждой чистокровной семьи свои скелеты в шкафу. Он откинулся назад и посмотрел на Гермиону, которая всё ещё молчала. — Тёмный Лорд поверил. Все поверили. И знаешь, что самое прекрасное? — он чуть наклонил голову. — Никто. Тебя. Не ищет. И на секунду стало так тихо, что было слышно, как шуршит скомканный угол газеты в трясущейся руке волшебницы. Гермиона вскочила так резко, что голова закружилась, а перед глазами поплыли бесформенные пятна, но злоба держала её на ногах — как костыль, как крепкие объятия. — Ты вообще понял, что ты сделал? — выплюнула она, и голос её дрожал от закипающей ярости. Малфой даже не пошевелился. Так и сидел в кресле, будто вырезанная умелым скульптором мраморная статуя. Прекрасная, пугающая, бесчувственная. Слишком безупречный для этой пыльной квартиры. Слишком спокойный для происходящего ада. — Эта магия, а не игрушка, Малфой. Ты хоть пытался понять, что этот ритуал значит? Какие будут последствия? — Конечно, — он ответил почти лениво, будто обсуждали не проклятие, а прогноз погоды. — Тёмная магия имеет свою цену. Всегда. — И? Малфой чуть вскинул бровь. — Было там… — он на секунду сделал вид, что вспоминает. — Что-то вроде: «ты заплатишь не кровью, а связью — живой нитью, которую не перерезать потом никогда». Слова падали с глухим лязгом, как лёд в стакан с огневиски. Гермиона застыла, ощущая, как эти слова пробираются под кожу. Связь. Живая нить. Навсегда. — Что это значит? — голос у неё сорвался на шёпот. Она сделала шаг к Малфою. Потом ещё. Он не двинулся. Не встал. Не поднял палочку. Только смотрел так, словно выжидал. Грейнджер стояла почти вплотную, смотря на слизеринца сверху вниз. Взгляд острый, как бритва, вонзался в его аристократичное лицо. Она чувствовала себя ничтожной рядом с ним — он был отточен, как оружие, а она — жалкий осколок вчерашней войны. Но сейчас внутри неё кипел вулкан. — Ты применил ко мне тёмную магию, заключил ритуал без моего согласия, Малфой! Ритуал, у которого есть цена! И ты даже не понимаешь, какая! — Могла бы просто поблагодарить, Грейнджер, — он наконец встал. Медленно, как тот, кому надоело играть в вежливость. — Мне не за что тебя благодарить, — прошипела она. — Ты играешь с тьмой, даже не зная правил. — Какая, к чёрту, разница? — он подался вперёд. — Подумаешь, связь. Лучше было бы сдохнуть и висеть на стене Хогвартса, да? — Лучше было бы обдумать всё ещё раз, — выкрикнула она, тыкая в его грудь пальцем. — «Ты заплатишь связью». Что это значит, скажи мне! Он одним резким движением перехватил её запястье, заключая его в кандалы своих длинных пальцев. — Не смей ко мне прикасаться, Грейнджер, — выдохнул он сорвавшимся на хрип голосом. — А то что? — бросает она резко, почти шипя. — Убьёшь меня? Рядом с ним она всегда срывается. Словно всё внутри неё оголяется, становится уязвимым. Малфой умеет вырывать из неё всё живое, всё человечное. Злость – чужеродное чувство для Гермионы. Она — добрая, искренняя, чуточку наивная, с обострённым чувством справедливости, эмпатичная, умеющая сопереживать. Она — хороший, в общепринятом значении этого слова, человек. Но смотрит на Малфоя и чувствует обволакивающую, ослепляющую злость, что действует как самый убойный наркотик. Злость на него – раковая опухоль, разрастающаяся в мозге девушки и выпускающая метастазы по всему телу. Больно. Безнадёжно. Летально. И прямо сейчас эта злость подначивает её — сидит на левом плече, как дьявол, и шепчет гадости в ухо. — Мы же оба знаем, что ты этого не сделаешь, — её голос сочится ядом. Липким, смертоносным. — Ты не убийца, Малфой. Ты просто… просто напуганный мальчик, играющий в чудовище. Он наклоняется ближе. Так близко, что Гермиона может разглядеть тёмные прожилки на его светлых радужках, и её дыхание застывает в горле. — Есть вещи страшнее смерти, — говорит он тихо, словно обрушивает эти слова прямо в её янтарные глаза. И резко делает шаг в сторону, отпустив запястье волшебницы. Повисшая на миг тишина ощущается словно натянутая струна на грани разрыва. В нём ней нет ни лёгкости, ни успокоения. — Я спас тебе жизнь, Грейнджер, — говорит вдруг Малфой с ледяным презрением в голосе. — И всё, что ты умеешь — это ныть и тыкать пальцем, как будто у тебя в твоей идеальной моралистической системе напрочь отсутствует благодарность. Он ухмыляется своей фирменной, выводящей из себя ухмылкой. — Вы, гриффиндорцы, все такие моралисты, аж тошнит. Потому и дохнете так тупо и так бесславно. Прямо как твой шрамоголовый дружок. Она не выдерживает остроты слов и бросается на него. Просто бросается. Как будто в ней самой — заряд Бомбарды. Малфой вскидывает руки, чтобы остановить атаку, и — вдруг — яркая вспышка разрезает пространство. Они оба упали. Одновременно, как марионетки, у которых кто-то разом перерезал все нити. Гермиона, задыхаясь, лежала на полу, уставившись в потрескавшийся потолок, будто где-то там скрывались ответы, какого чёрта сейчас произошло. Грудная клетка сжималась, тело чуть трясло, а где-то рядом хрипло дышал Малфой. Они сели почти одновременно. Пульс в висках долбил, а в ушах стоял звон. — Что за хуйня? — выдохнул он, глядя на неё широко раскрытыми кварцевыми глазами. И вдруг всё встало на места. Ритуал. Нить. Связь. Грёбаная связь. Как будто кто-то собрал в голове волшебницы рассыпавшийся пазл, но детали были вырезаны из ржавого металла и впивались прямо в мозг. Она, не думая, с силой прикусывает нижнюю губу, и видит, как Малфой замирает. Его взгляд становится стеклянным, губы дрожат, и вот на них выступает капля алой, сверкающей в тусклом свете, крови. Точно в том же месте, где зубы Гермионы оставили укус на собственных губах. Малфой моргает и медленно тянется к палочке в кармане мантии. Проводит кончиком по своей ладони, и в ту же секунду волшебница чувствует, как кожу на её левой руке разрывает боль, будто по живому. Смотрит и видит ту же рану. Та же форма. Та же глубина. Те же стекающие к запястью багряные капли. — Ты связал нас, Малфой, — голос сорвался, и в нём впервые за долгое время — не ярость, а страх. Настоящий, обволакивающий, холодный страх. — Ты действительно связал нас!