У смерти твои глаза

Гермиона сидела среди десятка раскрытых книг в полутёмном кабинете и вчитывалась в очередные строки, склонившись так близко, что едва не касалась страниц лбом. На столе, заваленном томами, стояла початая кружка уже остывшего кофе и надкусанный маффин с сыром — последний из тех, что принесла Тинки вместе с книгами. Прежде чем обосноваться здесь, девушка не удержалась и навела порядок: разгребла заваленный чертежами и пожелтевшими свитками стол, вытерла пыль, сдёрнула тяжёлые тёмные шторы, чтобы в комнату хлынул дневной свет, и даже вымыла полы, потому что иначе находиться в помещении было просто невозможно, каждые пять минут чихала бы от вековой пыли. С палочкой всё заняло бы куда меньше времени, но Гермионе было не привыкать: одиннадцать лет она прожила в маггловском доме, где уборка не имела ничего общего с щелчком пальцев. Когда с этим было покончено, она попросила Тинки починить старую кофеварку, принести запас молотого кофе и маленький букетик живых цветов — апартаментам отчаянно не хватало дыхания жизни. И теперь, к вечеру, Гермиона наконец позволила себе погрузиться в любимое — в книги, в поиски ответов, в строки, пахнущие пылью и временем. Только вот мысли то и дело ускользали прочь. Стоило перевернуть страницу, и она снова оказывалась в гостиной, лицом к лицу с ним. Светлые, будто исчерченные трещинами льда, радужки. Расширенные зрачки. Скулы такие острые, что о них можно было бы порезаться, проведи по ним пальцами. Тёплое дыхание на коже. Запах дыма, мяты и кожи, въевшийся, кажется, в каждую клеточку и не выветрившийся до сих пор. Грейнджер ещё в Хогвартсе считала несправедливым, что такая привлекательная внешность досталась человеку настолько отвратительному. Тогда он был просто юным снобом, избалованным и ядовитым. Теперь — черты лица стали резче, голос — глубже, взгляд — холоднее, а душа, казалось, окончательно потемнела, но от этого противоречие лишь усиливалось. Но почему же она снова и снова возвращается мыслями к тем минутам странной, удушающей близости? Почему сердце сбивается с ритма, едва в памяти всплывает его лицо? Или всё дело в этой проклятой связи? Пальцы сами тянутся к плечу, туда, где недавно касались его руки, оставив ощущение ожога, до сих пор саднящего. Другая рука касается шеи, и под пальцами бешено стучит пульс в ярёмной вене. Гермиона закрывает глаза, пытается отдышаться, внушая себе, что всему виной замкнутое пространство, изоляция и отсутствие нормального общения. Строки в книге плывут, но вдруг одна фраза врезается в сознание так отчётливо, что она перечитывает её несколько раз, будто проверяя, не привиделось ли: «Связь кровью не только приковывает жизнь к жизни, но и воздвигает таинственное зеркало ощущений: что испытывает один, то отзовётся в плоти другого. Боль, касание, дрожь дыхания — всё переходит, всё повторяется, пока жива связь.» Гермиона резко закрыла книгу. Да-да. Всё именно так и есть. Это ритуал. Только он. Чем глубже она погружалась в изучение, тем сильнее убеждалась: нужно найти способ разрушить заклятие, пока оно окончательно не свело их с ума. Ей просто необходимо верить, что новые, пугающие эмоции — не её собственные, а лишь побочный эффект ритуала. А в том, чтобы убеждать себя в удобной лжи, Гермиона Грейнджер всегда была чертовски хороша.

***

Так Гермиона провела и весь следующий день — глаза слипались от усталости, кофе жёг желудок и уже давно не бодрил. Книги, строчки, буквы, исписанный пергамент, кончики пальцев покрыты чернилами. И всё, что волшебница смогла понять — они действительно связаны. Не только их жизни, но и физические ощущения. Скорей всего, не все, потому что она вроде не чувствовала чужого голода или усталости, но в этом ещё предстояло разобраться. Может даже провести пару экспериментов. Но Малфой не появлялся в апартаментах. Лишь присылал книги через эльфийку. И это бесило. Их связывало общее проклятие, но, похоже, у него нашлись дела поважнее, чем разбираться в том, как их магические нити тянутся друг к другу. Грейнджер поднялась, размяла затёкшие плечи и подошла к окну. За стеклом Лондон уже окутали сумерки, город плыл в серо-синем мареве, дождь дробил небо на струи, стекая по крышам и мостовым. Ей вдруг нестерпимо захотелось выйти на улицу, шагнуть под этот дождь и подставить лицо прохладным каплям, вдохнуть полной грудью свежесть, разрезанную запахом мокрого асфальта и осенних листьев. И от одной этой мысли сердце забилось быстрее, кровь понеслась по венам горячими толчками. Дыхание стало прерывистым, на щеках выступил румянец. Жар скатился всё ниже — к животу, вызывая знакомое томление. Она замерла. Это… не её желание. Не её воображение. Это было чужое возбуждение, проникшее в неё, как ток, и разливающееся по каждой клетке. Да чем ты там занят, Малфой?! Она бросилась в ванную, ледяные струи хлестали по лицу, по шее, но холод не отрезвлял. Вода, приседания, яростный крик в пустоту — всё было тщетно. Ощущение становилось гуще, липче, сильнее, пока разум не начал сдавать позиции телу. В отчаянии Гермиона схватила кухонный нож и, сжав зубы, провела им по ладони. Красные капли упали на паркет. Пара мгновений, и Драко материализовался прямо перед ней, бледный и разъярённый, демонстрируя собственную окровавленную ладонь. — Что за хуйня, Грейнджер?! — выпалил вместо приветствия. Его мантия куда-то исчезла, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, а волосы растрепаны, будто совсем недавно по ним скользили чужие наманикюренные (почему-то в этом у девушки не было сомнений) пальцы. Эта деталь кольнула её сильнее, чем его голос, полный раздражения. — Это я хочу у тебя спросить, — выплюнула Гермиона, даже не пытаясь смягчить злость в голосе. — Что за хуйня, Малфой?