У смерти твои глаза

Это должен был быть прекрасный вечер. Настолько прекрасный, насколько вообще способен быть вечер в его жизни — без заданий Тёмного Лорда, без пыток и тренировок, без чёртовых ритуалов. И, разумеется, без гриффиндорских всезнаек, отравляющих всё своим вечно нравоучительным тоном. У Пэнси были на него планы: ужин, огневиски, ленивые разговоры и долгие поцелуи, которыми она умела оплетать, как змея. А у Малфоя план был всего один — хотя бы на несколько часов перестать быть проклятым солдатиком в чужой игре. Просто, блять, отдохнуть. Чёрт, ему всего восемнадцать лет. Восемнадцать, а он уже тащит на себе больше, чем многие взрослые маги могли бы вынести. В этом возрасте он должен был орать на стадионах, спорить с приятелями о тактике квиддича, напиваться в дешёвых пабах и, да, трахаться, пока есть силы. А вместо этого он превратился в одно из чёртовых звеньев войны. Как будто кто-то когда-либо спрашивал его, чего он хочет. Сегодня же, впервые за долгое время, у него было право на иллюзию свободы, и он позволил себе погрузиться в неё с головой. Пэнси устроилась у него на коленях, как будто это её законное место. Губы скользили по его шее, оставляя влажные поцелуи с привкусом вина, тонкие пальцы ловко раздвигали ворот рубашки, пробираясь всё глубже. В крови уже плескался огневиски, горячими волнами растекаясь по жилам и почти — почти! — размывая острые углы тревожных мыслей. Почти. Потому что, дементор бы её побрал, из головы никак не уходила Грейнджер. Он готов был поклясться, что прямо сейчас эта чёртова гриффиндорка наверняка вынашивает очередной план, как довести его до белого каления. Стиснув зубы, Драко решительно двинул ладонь под короткую юбку Паркинсон, пытаясь захлебнуться в привычном возбуждении и заткнуть чужой назойливый образ, но в следующее же мгновение его ладонь словно вспороли невидимым клинком — острая, жгучая боль пронзила кожу. — Блять! — рык сорвался с его губ прежде, чем он успел сдержаться. Руку обожгло так, что Малфой выдернул её, как ошпаренный, и увидел на ладони свежую, глубокую рану, из которой сразу выступила кровь. — Что за… — выдохнул он, резко отодвигая Пэнси. — Драко? — её голос звучал одновременно обиженно и испуганно, но ему сейчас было плевать. — Вот же сука… — прошипел он сквозь зубы, обращаясь явно не к брюнетке. — Мне придётся уйти. Он даже не дал Паркинсон времени возразить. Её округлившиеся глаза и приоткрытые губы расплылись в воздухе, и в следующую секунду он уже стоял в собственных апартаментах. — Ты сама порезала себя ножом, чтобы выдернуть меня сюда, а виноват я? У тебя крыша съехала, Грейнджер? — и голос его звенел от злости. Малфой приподнял ладонь, и пара капель крови упала на паркет. Гермиона стояла прямо напротив, упрямая, с красным от злости и стыда лицом. — О да, прости, что отвлекла тебя от… важных дел, — последняя фраза прозвучала с таким неприкрытым сарказмом, что Малфой мгновенно понял, о чём она. Он прищурился, губы скривились в уже привычной ухмылке. — Ты, значит, почувствовала? Ну конечно. Не могла не почувствовать, — его голос стал тише, и в нём появилась нотка самодовольной насмешки. — Знаешь, что я почувствовала? — выпалила она, не выдержав, переходя на крик. — Что пока я ночь напролёт рылась в этих книгах, пытаясь найти хоть что-то, что спасёт нам жизнь, ты развлекался! Ты — предатель, лицемер и… клоун! Да, клоун, Малфой! Потому что ты весь из себя важный, трагический слизеринский герой, а на деле — жалкий мальчишка, которому нужно, чтобы его кто-то гладил по голове! Драко резко сделал шаг вперёд, и воздух между ними будто вспыхнул. — Ты вообще не имеешь права меня так называть! — рыкнул он, и голос его сорвался. — Ты вмешиваешься в то, что тебя не касается! — Ах да? — глаза Гермионы блестели, пока ярость, концентрированная и забористая, слетала с бледно-розовых губ девушки. — Это не касается меня? Это ритуал, Малфой! Мы связаны! Твои эмоции рвут мне голову! Я почувствовала твоё чёртово возбуждение и не смогла от него избавиться, как бы ни пыталась! Малфой остановился. В его глазах мелькнула тень — то ли осознания, то ли ярости, и он резко схватил Грейнджер за руку, крепко, так что костяшки его пальцев побелели. — Ты правда это чувствуешь? — взгляд пронзает гриффиндорку насквозь, а жевательные мышцы гуляют под кожей, отражая напряжённую ярость. Она стиснула зубы, но даже не попыталась вырваться из крепкой хватки. — Да. Хотела бы не чувствовать, но не могу. Его взгляд метнулся по её лицу — от глаз к губам и обратно. Он наклонился ближе, непозволительно близко, почти касаясь лбом её виска, с губ обоих тотчас сорвался рваный выдох и два дыхания смешались в воздухе. — Докажи. Гермиона секунду смотрела на него с неприкрытой ненавистью в медовых глазах, а потом резко потянулась и прижалась к его губам. Яростно, уверенно, словно вообще не сомневалась. Это был не поцелуй — это было нападение, вызов, крик. Драко сначала хотел оттолкнуть Грейнджер, плюнуть, рассмеяться ей в лицо, но не смог. Что-то внутри оборвалось, и он сам вцепился в неё, будто утопающий, хватаясь за соломинку. Её губы на вкус были пряные от кофе, которым она наверняка поила себя все эти дни. Он втянул этот вкус, и в ту же секунду почувствовал что-то совершенно новое. Это что-то — как первый всплеск магии — бесконтрольное, но чарующее. Хватит одного раза, чтобы нуждаться в этом ощущении, жаждать его, молить о нём. Нужно ещё, нужно больше, нужно прямо сейчас. Её поцелуй — горячий мёд, струящийся по венам. Её поцелуй — кипящая лава, сжигающая его изнутри. Её поцелуй — грозовая вспышка, разрывающая тьму в его голове. Она была золой и огнём, пульсом и жаждой. С каждой её искрой злости он чувствовал, как у неё горит грудь, как сердце колотится, сбиваясь с ритма. Через ритуал он ощущал её возбуждение, такое же резкое, дикое, непрошенное, как и его собственное. Не просто желание, а смесь ярости и притяжения, будто ненависть сама превратилась в топливо. Драко чувствовал, как в ней всё сопротивляется, разум вопит: «Нельзя!», а тело предательски рвётся навстречу. И эта двойственность сводила его с ума сильнее, чем сам поцелуй. Малфой сжал девушку сильнее, чувствуя под ладонью дрожь в её пальцах, и эта дрожь отзывалась в нём самом. Её дыхание рвалось горячими толчками, и каждый он ощущал так, будто оно прорывало грудную клетку, ломало рёбра и касалось его собственных лёгких. Ему хотелось разорвать эту связь, уничтожить, вычеркнуть Грейнджер из своего мира, и в то же время ещё никогда он не чувствовал себя настолько живым. Он ненавидел её. Он хотел её. И чёрт возьми, из-за ритуала теперь даже не понимал, где заканчивается одно и начинается другое. Его ладонь скользнула к её талии, прижимая ближе, так сильно, что между ними не осталось ни расстояния, ни воздуха, ни выбора. Драко словно забывал, где он и кто перед ним — руки жили отдельно, сами. Одна обхватила её затылок, сжимая волнистые пряди, вторая скользнула под ткань рубашки, на горячую кожу поясницы. Грейнджер дёрнулась, резко выдохнула, и это её ощущение он тоже уловил: протест, перемешанный с дрожью, с тем самым предательским жаром, который сжигал и его. Это только сильнее подстегнуло его отчаянное желание, и он вжался в неё ещё требовательней, углубляя поцелуй. И вдруг Грейнджер оттолкнула его обеими руками, так, что он едва не потерял равновесие. — Ты охренел, Малфой?! — голос звенел, как удар стекла о камень. Она провела тыльной стороной ладони по губам, будто стирая его прикосновения. — Пора разорвать этот чёртов ритуал. Немедленно. И, не давая Драко ни единого шанса на ответ, развернулась и почти бегом скрылась в кабинете, а он остался стоять посреди комнаты, с бешено колотящимся сердцем и всё ещё горящими руками, на губах ощущая её вкус, терпкий, сладковатый, слишком явственный, чтобы от него избавиться. Он провёл языком по нижней губе, будто проверяя, не привиделось ли. Нет. Всё было до отвращения реально. И хуже всего то, что ему хотелось снова.