У смерти твои глаза

Сидя на прохладном полу и вжавшись лбом в острые колени, Гермиона Грейнджер жалела, что в школьные годы так и не овладела окклюменцией. Прямо сейчас ей отчаянно хотелось собрать все до единого воспоминания о недавних событиях, развернувшихся в гостиной этих чёртовых апартаментов с чёртовым Драко Малфоем в главной роли, запихнуть их в мысленную коробку, замотать в десятки слоёв скотча и спрятать на самую дальнюю полку сознания. И никогда к ним не возвращаться. Но вместо этого Гермиона снова и снова прокручивала случившееся в голове, разбирала на мельчайшие кадры, как старый фильм, и, Мерлин, упивалась каждым из них. Её пальцы до сих пор ощущали обжигающий жар его кожи, губы дрожали от воспоминания о его прикосновениях, а сердце никак не могло сбавить темп — будто оно всё ещё билось в такт его бешеному дыханию. Гермиона сама не знала, что на неё нашло: была ли это новая, незнакомая грань ненависти, которая выливалась через край, или всему виной был тёмный ритуал, запутавший их судьбы в один узел, а может, и вовсе дело было в этих блядских светлых глазах и острых скулах, но ей хватило одного его хриплого «Докажи», чтобы потерять рассудок и наброситься на слизеринца первой. И хуже всего было то, что ей понравилось. Понравилось до боли, до отчаяния, до предательства самой себя. Её ещё никто и никогда не целовал так яростно, так требовательно, не прижимал к себе так крепко, что хотелось раствориться в его силе. Никто не заставлял сердце стучать с такой дикой, безумной скоростью, что на внутренней стороне грудной клетки непременно должны были остаться гематомы. Поцелуй с Малфоем — неистовый, томный, чувственный, кружащий голову и выбивающий почву из-под ног. Идеальный. Чёрт. Драко Малфой целовался именно так, как должен целоваться Драко Малфой: будто это война, в которой он всегда выигрывает. Его губы были дерзкими, нетерпеливыми, требовательными, и всё же в их стремительности было что-то невыносимо честное, обжигающе настоящее. Она чувствовала, как вместе с его дыханием в неё проникает холодная сила, как сталь, обволакивая её изнутри, и от этого хотелось и бежать, и прижаться крепче одновременно. Его поцелуй — расплавленное серебро, струящееся по венам. Его поцелуй — осколок льда, пронзающий до дрожи. Его поцелуй — лунный свет, обнажающий самые тёмные углы её души. И всё это было бы невыносимо, если бы не ритуал. Грёбаный ритуал, усиливающий каждый миг, каждую эмоцию, каждое движение в десятки раз. Их связь превращала прикосновение в молнию, взгляд — в удар сердца, поцелуй — в катастрофу. Там, где обычная страсть могла бы затухнуть, у них она разгоралась в пламя, пожиравшее всё вокруг. Гермиона ощущала не только собственное безумие, но и его — ярость, голод, невыносимое желание, захлёстывающее волной, и это сводило её с ума ещё больше, чем собственные чувства. Да, во всём определённо был виноват ритуал, потому что просто невозможно, чтобы она испытывала что-то подобное к Малфою. К злейшему врагу. К тому, кто должен был убить её. К тому, кто всё ещё может её убить. Это точно ритуал. А значит — пора с ним покончить. Эта мысль придала Гермионе сил, и она наконец поднялась с пола, подошла к двери и аккуратно выглянула в гостиную. Никого. Лишь тишина, наполненная отзвуками её собственного сердца. Оно постепенно сбавило безумный темп, волнение отступило на полшага, и к гриффиндорке вернулись решительность и азарт. Если Малфой не собирается ей помогать, она всё сделает сама. На кухне быстро закипела вода, и вскоре крепкий, горький кофе обжигал губы, возвращая ясность мыслей. Гермиона обложилась новыми книгами — стопки пергамента и древних фолиантов возвышались перед ней крепостью, за которой она укрывалась от хаоса реальности. Пальцы листали страницы с жадностью, пока взгляд не зацепился за строчку, выделенную старинными рунами: «Заклятие слияния судеб восходит к эпохе первых магов. Связанные кровью, они обречены делить дыхание и боль, силу и слабость, пламя сердца и тень мыслей. Эмоции становятся нитью, удерживающей узел: чем сильнее чувство, тем крепче связь». Гермиона провела кончиком пера по строчке, будто вычерчивая её прямо в собственной голове и нахмурилась. Значит, эмоции — не побочный эффект, а механизм связи. Их чувства усиливают друг друга, питают ритуал, делают его живым. Всё, что она ощущала, было отражением того, что творится в его голове и теле. Их ненависть разжигала ненависть, их гнев становился общим, их желание... Гермиона зажмурилась, отгоняя воспоминание о его губах и о том, как кровь превращалась в пламя под кожей. Если эмоции — механизм, значит, их можно выключить. Как любое заклятие, которое питается источником. Если найти способ разорвать эмоциональные нити, ритуал ослабнет, а, возможно, исчезнет совсем. Эта мысль, как спасательный круг, всплыла в сознании, и Гермиона ухватилась за неё, вцепилась, стараясь не отпускать. Но вдруг её накрывает такой острой волной гнева, первобытного и дикого, что кровь приливает к лицу. Это точно не её эмоции. Такой ярости она никогда прежде не испытывала. — Мерлин... — прошептала Гермиона, едва не сломав перо. Она зажмурила глаза и попробовала дышать медленно и глубоко, как в книгах по медитации. Вдох. Выдох. Снова вдох. Но это не помогло. Она сделала десятки приседаний, отжималась от пола до дрожи в руках, вцеплялась ногтями в кожу ладоней, лишь бы притупить накатывающий гнев. Бесполезно. Его ярость текла в её венах, и ничто не могло остановить этот поток. Только спустя какое-то время накал стал стихать. Как отступающая буря, как отгремевший гром. И на смену ему пришла усталость, такая тяжёлая, что казалось, весь мир рухнул ей на плечи. Гермиона опустила голову на стол, но глаза уже не слушались, ресницы смыкались сами, и в конце концов она не выдержала. Свернувшись калачиком на диване, в одежде, с открытой книгой на груди, девушка уснула, унося с собой лишь один обрывок мысли: «Это можно обратить. Я должна это обратить».

***

Утром, после оставленного Тинки завтрака и прохладного душа, Гермиона вернулась к книге, на которой остановилась. «Заклятие слияния судеб было обратимо…» Гермиона замерла, пальцы едва касались букв, как если бы неосторожное движение могло развеять чудо. Она читала дальше, вбирая в себя слова, будто драгоценные капли: пара рун, несложное заклинание на латыни — и всё. Всего лишь несколько символов между ней и свободой. Между ними и разрывом этой болезненной, мучительной связи. Она ощутила, как внутри, там, где ещё вчера была пустота, взорвался фейерверк. Яркий, ослепляющий, разноцветный, от которого дыхание перехватило. Радость, такая чистая, солнечная, такая настоящая, что Гермиона не сомневалась, что это её собственная эмоция, а не отголосок Малфоя. Гермиона уже и не помнила, когда в последний раз испытывала подобное. Вкус победы — сладкий, терпкий, будто свежий гранат. Это чувство нужности, значимости, словно мир снова давал ей возможность быть собой, а не пешкой в чужой игре. На губах сама собой распустилась улыбка, широкая, почти детская, от которой в уголках глаз выступили крошечные капли слёз. Она смеялась и плакала одновременно, в груди распускались огненные лепестки облегчения, и казалось, что даже стены этих апартаментов стали светлее. Вот оно — то, чего она так жаждала: путь к себе. Маленькая трещина в оковах, первый шаг к свободе. Резкий хлопок аппарации разорвал тишину, как удар грома. Гермиона вздрогнула, поспешно смахнула со щёк горячие слёзы, стерла улыбку с губ и выпрямилась. Когда она подняла глаза, её лицо уже хранило привычную маску: приподнятая бровь, холодный прищур — всё в нём должно было кричать: «Опять ты, Малфой», а не «Я до сих пор ощущаю вкус твоих поцелуев». — Дай угадаю, ты что-то нашла, Грейнджер? — голос его был спокойным, но в нём слышался привычный стальной холод. — Или… — он позволил себе паузу, приподняв уголок рта в знакомой ухмылке, — это просто передоз кофеином на тебя так действует? — Какой догадливый, — колко бросила она, морщась так, будто слова сами имели горький привкус. — Я нашла один способ снять ритуал. Теоретически. Но никаких гарантий. Драко смотрел на неё пристально, и в этом взгляде было что-то большее, чем привычное превосходство. Под этим взглядом Гермиона почувствовала, как жар возвращается к щекам. Она сделала пару быстрых шагов к столу, схватила первую попавшуюся книгу, перелистнула страницы, словно была чем-то занята. Всё, лишь бы не таять как сладкая вата под палящим, слишком близким светом его ртутных глаз. — Ну что ж, — протянул он, голос понизился. — Выкладывай.