У смерти твои глаза

Чёртова Грейнджер. Как же давно он не чувствовал ничего подобного. Её радость была слишком яркой, слишком чистой, слишком неподходящей к этой чёртовой жизни. Ослепляющей, как первые лучи летнего солнца, нагло вторгшиеся в комнату, когда ты ещё не готов вставать. Кружащей голову, как первый полёт на метле, когда небо и земля меняются местами быстрее, чем успеваешь выругаться. Пьянящей, как первый бокал огневиски, слишком обжигающий, слишком крепкий, но дарящий долгожданное расслабление. Она была манящей, как запретный поцелуй, как дрожь кожи под пальцами, как — здесь Драко зло скривился, — первая любовь. Чушь. Он понятия не имел, что такое «первая любовь». Но если она и существовала, то, вероятно, именно так и должна была ощущаться. Эмоции Грейнджер ворвались в него, будто полчище безумных фейри. В миг наполнили кровоток, пробрались до самого сердца — как будто тысячи пузырьков воздуха лопались одновременно и взрывались в груди, мешая дышать. Он не был готов. Не к этому. Слизеринец уже давно привык к привычному коктейлю из гнева, ярости, страха, тревоги и усталости. Всё остальное выветрилось из него ещё до начала войны. Радость? Он почти забыл, что это за зверь. И вдруг — она. Малфою пришлось зажмуриться, чтобы не выдать себя ни проклятой дрожью ресниц, ни неуместной улыбкой. Он едва удержался от того, чтобы не рассмеяться — слишком нелепо выглядела эта радость в его холодном, вычищенном до костей внутреннем мире. Он сделал глоток кофе, спрятался за чашкой, как за щитом, и вымученно пробормотал Нарциссе что-то вроде извинения: срочные дела, мам, не жди меня. Та лишь приподняла бровь — ей не привыкать. И уже через секунду Драко стоял в своей комнате, сжимая пальцы так сильно, что костяшки побелели. Не дав себе времени передумать, он резко развернулся на каблуках, и воздух закрутился вихрем, когда он исчез. Щелчок аппарации. И он шагнул прямо в её пространство, пропитанное неразбавленной, первосортной радостью. Конечно же, Грейнджер нашла возможное решение их общей проблемы. Она сидела, окружённая ворохом книг, будто в крепости из бумаги и чернил, и хоть и отчаянно пыталась спрятать торжество под маской равнодушия, блеск в медовых глазах выдавал её с головой. Этот свет был слишком явным, слишком живым — словно крошечное солнце, пробившееся в его привычный полумрак. Драко поймал себя на том, что на миг захотел протянуть руку, коснуться её щеки и ощутить это тепло на кончиках пальцев, пересчитать созвездия веснушек нервными окончаниями. Абсурд. Он резко тряхнул головой, словно стряхивал капли ледяного дождя, и вернул себе привычное холодное выражение лица, опускаясь в кресло. — В общем, я нашла «заклятие слияния судеб», — голос гриффиндорки прозвучал чуть тише обычного, будто она боялась, что слова потеряют вес, едва сорвавшись с языка. — По механике оно схоже с тем, что связало нас. В его основе — эмоции, как главный связывающий механизм. — На её щеках проступил румянец, и Малфой, к собственному раздражению, почувствовал, как уголки его губ предательски поползли вверх в самодовольной улыбке. — И именно этот механизм можно обратить. — Звучит не слишком надёжно, Грейнджер, — протянул он лениво, облокотившись на спинку стула. — Если твоя копия исчезнет со стены, мы оба окажемся там через пару часов. Романтическое свидание в мире мёртвых — через чур драматично даже для тебя, не находишь? — Мы же не отменяем твой ритуал, — она резко захлопнула книгу, будто ставя точку. — Мы лишь разрываем эмоциональную связь. Драко нахмурился. В её словах была логика, но и риск оставался слишком велик. Он уже хотел предложить подождать, взвесить, поискать обходной путь, но Грейнджер, как всегда, ударила прямо в самое слабое место. — Или ты хочешь, чтобы я и дальше знала о каждом твоём свидании? Её слова, словно кинжал, полоснули воздух. Драко прищурился и медленно, очень медленно изогнул губы в усмешке. — Говоришь так, будто тебе не понравилось то, что ты чувствовала. Он произнёс это намеренно мягко, с тягучей насмешкой, почти мурлыча. Но внутри всё сжалось. Потому что сам он никогда, ни за что, даже под Круциатусом, не признался бы, что ему охуеть как понравилось ощущать её радость. Настоящую, искреннюю, незамутнённую тенью войны. Радость, в которой не было места ни страху, ни вине, ни крови. Чёртова Грейнджер. Это чувство было опьяняющим. Он бы разлил его по маленьким флакончикам и носил в кармане, используя в те дни, когда мир рушится под ногами. Это было лучше, чем Феликс Фелицис, — вдохновляющий, жгучий коктейль, который заставлял поверить, что жизнь всё ещё способна удивлять. На мгновение в глазах волшебницы мелькнуло что-то — крошечная искорка, которая совсем не походила на злость. Смущение? Это было даже вкуснее, чем её радость. Но, разумеется, Грейнджер тут же натянула на лицо привычную маску раздражения и скрестила руки на груди, словно ставила между ними щит. — Самоуверенный клоун, — процедила она сквозь зубы. — Думаешь, я горю от восторга, когда мне приходится делить каждую твою похабную эмоцию? Поверь, Малфой, твоё возбуждение — последнее, что мне хотелось бы чувствовать. Драко хмыкнул, вытянул ноги и развалился в кресле, будто был хозяином ситуации. — Забавно. Потому что пару дней назад у меня сложилось впечатление, что ты была совсем не против. Он сказал это безразличными, равнодушным тоном, но внутри у него плескался пожар. Образ горячих и требовательных девичьих губ, завладевающих его губами, по-прежнему преследовал его. И, Мерлин, он бы отдал многое, чтобы снова ощутить эту необузданную страсть с привкусом ненависти. Гермиона резко отвела взгляд, уткнувшись в книгу, будто страницы могли укрыть её от этой насмешки. Но Драко, связанный с ней ритуалом, чувствовал слишком ясно: её раздражение — лишь покров, под которым бьётся смятение. Её сердце стучало неровно, а в груди разрасталось то самое проклятое тепло, которое она тщетно пыталась заглушить логикой. — Мы должны попробовать, — выдохнула она наконец, но голос её дрогнул. — Чем раньше — тем лучше. Малфой прищурился. Он видел, что её решимость — это не просто разумный шаг. Это ещё и бегство. Бегство от него. — Ну что ж, тогда командуй, Грейнджер. Наша жизнь — в твоих руках, — бросил он с ядовитой усмешкой, хотя в глубине души едва заметно скреблось что-то вроде тревоги.

***

Через пару часов, после десятков уточнений и бесконечных «подожди, Малфой, давай отрепетируем ещё раз», они оказались в гостиной, там, где всё и началось. Пространство будто пропиталось воспоминанием: в воздухе снова витал запах жжённого дерева с привкусом тёмной магии, и вся атмосфера вибрировала, как небо перед ударом молнии. Драко достал палочку, начертил в воздухе сияющие руны, глубоко вдохнул, ощущая, как сердце неприятно ёкнуло, и произнёс: — Vinculum animarum solvite. Вспышка озарила комнату ослепительно-белым светом, и их обоих отшвырнуло в стороны. В ушах звенело, глаза жгло, но Гермиона первой вскочила на ноги, выхватила приготовленное лезвие, уверенно провела им по ладони и затаила дыхание. На её коже тут же выступила алая капля. Она резко вскинула взгляд на Малфоя — его ладонь осталась сухой. — Получилось! — воскликнула она, и её голос звенел от ликования, переливаясь радостью так, что в груди Драко что-то ощутимо сжалось. Потому что он… он ничего не чувствовал. Пустота. Словно кто-то вырвал кусок его самого и оставил зияющую дыру. Там, где недавно бушевали чужие эмоции — её радость, её злость, её смущение — теперь была лишь тишина. Он думал, что ненавидит эту связь. Был уверен, что она — бремя. Но прямо сейчас, в эту самую секунду ему казалось, что он ослеп и оглох одновременно. Драко поднялся с пола, стряхнул пыль с мантии и процедил сквозь зубы: — Поздравляю, Грейнджер. Он собирался добавить что-то едкое, привычно уколоть словом, но не успел. Девушка резко побледнела, зажала ладонью грудь и, не успев издать ни звука, рухнула на пол. — Блять! — выдохнул Драко, уже оказываясь рядом. Он опустился на колени, рывком переверачивая гриффиндорку к себе. Под его пальцами бился слабый, едва ощутимый пульс, дыхание было сбивчивым, а лицо — смертельно бледным. — Грейнджер! — позвал он, встряхивая её за плечи. — Грейнджер, слышишь? Никакой реакции. Он сжал зубы. — Гермиона! Имя сорвалось с губ неожиданно, почти с отчаянием, и отозвалось горькой пустотой в груди. Но даже это не вернуло её к жизни. Сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёбра изнутри. Неужели связь и правда держала её живой? Неужели в их переплетении было что-то большее, чем просто эмоции? Драко выругался, сжал палочку, очертил выведенные ранее руны и почти закричал: — Vinculum redite! И в тот же миг кто-то словно выдернул пробку, и в грудь хлынуло сразу так много всего: её испуганный трепет, горечь, страх, но вместе с этим и облегчение. Он едва не застонал от резкого контраста, когда пустоту в груди залили её чувства. Гермиона распахнула глаза, шумно втянув воздух, будто вынырнула из-под воды. Он встретил её растерянный, до боли живой взгляд, и выдохнул. — Не получилось, — сказал он глухо, но внутри ощутил облегчение. Пустота исчезла. Всё вернулось на свои места. А вместе с эмоциями и острое, жгучее желание снова коснуться её губ, снова прижать к себе и ощутить под пальцами тепло её тела. Ритуал. Это только последствия ритуала. Не больше. Драко буквально насильно впечатывал эту мысль в своё сознание, выжигая клеймо на живой плоти. Он сжал зубы и поднялся с пола. — Что ж, продолжаем искать, — произнёс он с напускным равнодушием. И, не дав Грейнджер времени что-то ответить, резко развернулся и исчез, оставив её среди книг, тишины и собственных мыслей.