У смерти твои глаза

Предрассветные лучи уже облизывали горизонт, расплавляясь в тусклой ряби над сонной Темзой; город дремал, пряча дыхание в каменных лёгких; а Гермиона Грейнджер всё ещё беспокойно ворочалась на смятых простынях, которые за ночь превратились в спутанный кокон из неслучившегося сна и тревожных мыслей. Мысли не просто крутились — они выбивали ритм шаманских барабанов, водили дикий хоровод, возводили ритуальные костры прямо в её голове, вырывая девушку из мягких объятий сновидения. Эта битва была проиграна ещё до её начала. Внутри, где-то за рёберным корсетом, трепетало юное сердце, и Гермиона уже не сомневалась, чьему ритму оно вторит в эти самые мгновения. Гриффиндорка никогда не умела врать, и все эмоции явственно отражались на её лице, но сегодня впервые в жизни ей удалось быть убедительной в своей лжи. «Получилось!» — с искрящемся в голосе счастье выдохнула она тогда, и даже губы предательски не дрогнули. Радость ли это была? Победа? Малфой никогда не узнает правды. Но в тот миг, когда связь оборвалась, что-то внутри неё рухнуло, словно ядерный взрыв прошёлся по внутреннему миру, стерев всё живое. Оставив гулкую, звенящую, абсолютно нечеловеческую пустоту. Пустоту, от которой перехватывало дыхание так сильно, будто лёгкие наполнились тягучим ядом и каждый вдох причинял боль. Лишь горячие руки Малфоя, его искренняя паника, его лихорадочная тревога, прорвавшаяся внутрь, заставили сердце снова забиться. Он вернул связь. А вместе с ней — и жизнь. А потом ушёл, будто ничего не случилось. И Гермиона осталась один на один с правдой, в которой слишком страшно признаваться даже самой себе. Ей без его чувств — пусто. Ей без него — пусто. Эта мысль действует как игла с адреналином прямо в центр грудины. Гермиона резко подскочила с кровати, устилая пол сорвавшимся дыханием. Ей нужно занять себя: свои руки, своё тело, а главное — свой разум, который, судя по всему, решил обернуться предателем. Она отчаянно хотела верить, что дело в ритуале. Что именно ритуал натянул между ними серебристые нити чувств, как паутину, и что они теперь барахтаются в этой ловушке, сами не замечая, как с каждым движением запутываются всё сильнее. Вот только если дело и правда в ритуале, то почему в те короткие мгновения, когда связь оказалась разорвана, Гермионе сильнее всего на свете хотелось прижаться к Малфою всем телом, уткнуться в его шею, растопить расстояние между ними до последнего миллиметра и — Мерлин, прости — поцеловать его так, будто это единственный способ вернуть себе воздух. Как бы то ни было, нужно наконец разорвать эту связь, и Гермиона вновь погрузилась в старинные фолианты, пахнущие пылью, чернилами и самую малость надеждой. Она проглатывала книгу за книгой, выписывала цитату за цитатой, желая найти хоть что-то, что поможет разобраться и с ритуалом, и с чувствами, упрямо разрастающимися внутри. Как будто всё ещё оставался крошечный шанс, что их можно стереть движением палочкой и парой рун. Гермиона потеряла счёт времени и выпитых кружек кофе. Тинки появлялась дважды, робко прижимая к груди подносы с едой. И оба раза — безрезультатно. — Может, у мисс есть любимое блюдо, от которого бы она не смогла отказаться? — спросила с грустью в голосе Тинки, когда появилась вечером и обнаружила нетронутый обед. — Тинки, спасибо, но я правда не хочу есть, — устало ответила Гермиона, не отрывая взгляда от свитка. Но через секунду её мозг, забивший тревожные сигналы усталости, возмутился. — Хотя знаешь… — она подняла голову. — Я бы отдала всё за бургер. — Бургер? — переспросила эльфийка, нахмурив лоб так глубоко, будто пыталась вспомнить, к какому отделу магических ингредиентов относятся «бур-ге-ры». — Ну, это… котлета с соусом между двух булочек, — Гермиона слабо улыбнулась и мысленно хмыкнула: чем, интересно, питаются чистокровные в своих роскошных поместьях? — Хотя забудь. Я буду рада овсяному печенью. Грейнджер не успела договорить, как в углу стола материализовался аккуратный поднос с румяным печеньем и крошечным букетом свежих цветов. — Спасибо, Тинки, — мягко сказала Гермиона и вернулась в мир тёмной магии и древних заклятий. Спустя какое-то время гостиную прорезал резкий хлопок аппарации, и Гермиона машинально решила, что это снова эльфийка. — Тинки, неужели ты смогла достать мне бургер? — крикнула Гермиона, наконец поднимаясь с кресла. Спина и шея затекли так сильно, что при выпрямлении позвонки хрустнули. Она потянулась, вышла из кабинета и добавила, уже оживлённо: — Ты не представляешь, как ты меня… Но слова застряли в глотке. Гермиона захлебнулась звуком, похожим на вздох, всхлип и крик одновременно. — М-Малфой? Посреди гостиной, на деревянном полу лежал Драко Малфой, и прямо сейчас на его белоснежной рубашке расползалось кровавое пятно. Живот гриффиндорки тут же обожгло болью, будто к нежной коже приложили раскалённый клинок. Импульс был таким ярким, что Гермиона вскинулась, прижала ладонь к месту жжения, но пальцы не оросились алостью. Она точно не была ранена, но ощущала острую, вспарывающую нутро боль так отчётливо, будто лезвие прошло по её собственному телу. Это была его боль. Почему заклятие не отзеркалило? Почему сама Грейнджер не падает рядом, пропитывая паркет своей кровью, смешивающейся с чистой кровью Малфоя? Почему? С этим Гермионе ещё предстоит разобраться, но позже. Сейчас нужно действовать. Боль внутри становится почти невыносимой, ослепляющей, звенящей. Пот выступает по линии роста волос, стекает вдоль шеи, но Гермиона стискивает зубы, выталкивая чужую агонию наружу из чистого упрямства. Она заставляет себя дышать ровно, переводя всё внимание на бледнеющего с каждой секундой Малфоя. — Тинки! — выкрикивает она, дрожащими руками обыскивая карманы и мантию слизеринца. Палочки нет ни в кобуре на предплечье, ни под поясом, ни в складках одежды. Что ж, придётся обойтись без неё — Гермионе не привыкать. — Мисс… — появляется в гостиной эльфийка, и глаза её мгновенно наполняются слезами. — Х-хозяин Драко… — Тинки, — голос Гермионы ломается, но она заставляет его звучать твёрдо. — Мне нужно крововосполняющее и кровоостанавливающее зелье. Магические бинты. И серебряный антисептик. Быстро. На удивление, эльфийка не начинает стенать, не хватается за голову, не падает в истерику. Просто быстро исчезает, а уже через секунду вновь появляется с большой холщовой сумкой, в которой звенят флаконы. — У Хозяина Драко много зелий… Тинки принесла с запасом. Гермиона отбрасывает со лба липкие пряди, закатывает рукава и склоняется над Драко. Она разрывает его рубашку одним резким движением, и ткань трескается под пальцами, обнажая рану. Глубокую, рваную, пульсирующую, от которой веет горячим металлическим запахом крови. Малфой приоткрывает глаза, и волшебница ловит его мутный, стеклянный взгляд, направленный прямо на неё. Гермиона на миг замирает. В этом взгляде нет ни высокомерия, ни ледяного презрения. В нём — что-то обнажённое, болезненно-честное. Она жадно впитывает это что-то, впиваясь взглядом в дрожащие ресницы, в напряжённую линию челюсти и этот упрямый изгиб губ. — Драко… — едва слышно шепчет она, сама того не замечая. — Ты не умрёшь сегодня, слышишь? Гермиона чувствует, как внутри снова вспыхивает новая грань боли, и едва не теряет дыхание. Но сжимает зубы и продолжает. Открывает флакон с серебряным антисептиком — густые, сверкающие капли пахнут мятой. Она заливает ими края раны, и ткань вокруг сразу начинает шипеть, словно обжигается холодным огнём. Малфой дергается, грудь вздрагивает, и Грейнджер едва удерживает руку. — Прости… — вырывается почти беззвучно. Но она не останавливается. Следом берёт флакон с тёмно-бордовой субстанцией кровоостанавливающего зелья. Гермиона вливает его прямо в рану, наблюдая, как плоть под её пальцами постепенно перестаёт пульсировать, послушно подчиняясь древней магии зелий. Тёплая жидкость стекает по её пальцам, размазываясь по коже. Малфой сдавленно стонет — и этот звук почему-то проходит по её позвоночнику горячей волной. — Потерпи, — её голос звучит так непривычно мягко. Когда кровь перестаёт течь, волшебница берёт магические бинты. Те оживают под её прикосновением, словно серебристые змейки, и ложатся поверх раны, самостоятельно затягиваясь. Гермиона бережно поддерживает плечи Малфоя, приподнимая, чтобы бинты могли обернуться вокруг его торса. Её пальцы ненароком касаются его холодной, слишком холодной кожи, испещрённой старыми белёсыми шрамами — и сердце срывается с ритма. Драко наконец закрывает глаза и тело его чуть расслабляется. Гермиона даже не понимает, что пальцы её дрожат. Что взгляд влажнеет. Что чужая боль внутри почти утихла, но на смену ей пришла её собственная, приправленная страхом. Тинки тихонько шмыгает носом рядом. — Мисс спасла Хозяина? — спрашивает она так робко, будто сама боится ответа. Гриффиндорка выпрямляется, тяжело выдыхая, и уже увереннее отвечает: — Я сделала всё, что в моих силах, — переводит взгляд на свои окровавленные руки. — Перенеси его на кровать, пожалуйста, и дай крововосполняющее зелье и зелье Сна без сновидений.

***

Спустя полчаса Драко наконец провалился в сон, тяжёлый, лихорадочный, но всё же сон, а Гермиона расположилась рядом, прислонившись к резной спинке кровати и вслушиваясь в его дыхание. Беспокойное сердце всё никак не находило привычного ритма, то и дело теряя контроль: ускоряясь, когда на его лице проступала тень боли, и предательски замирая в те секунды, когда казалось, что Малфой перестал дышать вовсе. Она не должна была на него смотреть так долго, так внимательно, так жадно. Но не могла иначе. Взгляд Гермионы скользит по его лицу, и она думает о том, что даже сейчас, чуть не угодив в объятия смерти, он всё ещё дьявольски красив. Ей хочется провести кончиком пальца по его прямому носу, по острой скуле и мягкой линии губ. Ей хочется спуститься ниже по сонной артерии, в которой упрямо бьётся пульс, прямо к тонким ключицам и медленно вздымаемой грудной клетке. Ей хочется изучить нервными окончаниями на тонких пальцах каждый шрам от брошенной в него когда-то Гарри сектумсемпрой, или те, что выглядели более свежими. Но смелости хватает только на самый невинный из жестов — прохладная ладонь опустилась ему на лоб, и эта прохлада контрастирует с жаром его кожи. Это так странно. Ей всё ещё кажется, что Драко Малфой, должен быть на ощупь как мрамор — ледяной и бездушный, но вот он лежит возле неё, тёплый, уязвимый, и глупое сердце Гермионы вновь пускается в пляс. Она не сразу заметила, когда его ресницы дрогнули. Не сразу поняла, что он пытается что-то сказать. — Гермиона… — едва слышный, сорванный на дыхании звук пронзает тишину замершей в безвременье комнаты, — …спасибо. Драко снова проваливается в сон, а сердце Гермионы уже не пускается в пляс — оно, вырывается из груди, разбивая ребра изнутри и разбрасывая осколки сомнений во все стороны. Она зажмуривает глаза, пытаясь вернуть себе привычную ясность мысли, но поздно. Ненависть — эта привычная, выстраданная, удобная ненависть — растворилась где-то между его тихим «Гермиона» и этим почти несуществующим, но пугающе искренним «спасибо». Её больше нет. Совсем нет.