У смерти твои глаза

Гермиона никогда не считала себя очень эмоциональной. Логичной — да. Преданной — да. Пожалуй, даже романтичной. Но она точно не была из тех, кто влюбляется стремительно, бездумно, кто растворяется в гормональных всплесках и теряет голову из-за очередной пары красивых глаз. С Роном всё точно было не так. Это было легко, предсказуемо, уютно. Мило — до болезненной нежности. Они медленно, но неизбежно притягивались друг к другу. Дружба перетекала в нечто большее мягко. Незаметно, но закономерно, как меняется время суток. Это была юношеская влюблённость, чистая, искренняя, приправленная адреналиновым привкусом надвигающейся войны. Она обнимала его — и чувствовала себя дома. Она целовала его — и приподнималась над землёй, словно лёгкое перышко в восходящих потоках. Она единожды занималась с ним любовью и чувствовала, что всё это правильно. С правильным человеком, в правильное время. Её чувства к Рону были мягкими и спокойными, как июльский вечер за городом: тёплый, пахнущий нагретой травой и луговыми цветами, тихий, расчерченный золотыми лучами последних фонарей. Это чувство приносило умиротворение, согревало изнутри, но не сжигало; обволакивало, но не затопляло; успокаивало, а не переворачивало мир. В этот раз всё было иначе. То, что она чувствовала к Драко, было намного ярче. Это чувство не было лёгким летним ветром — оно было вихрем, сбивающим дыхание. Это не был тёплый свет фонаря — это был пожар на горизонте, хищный и необузданный. Это была гроза, рвущая небо пополам, и солнечный луч, пробивающий тучи после неё. Это было слишком ослепительно, слишком живо, слишком захватывающе и ужасающе прекрасно. Разум Гермионы кричал — истошно, пронзительно, до сорванных связок — что в этих зреющих чувствах нет ничего хорошего. Что это неправильно, нелогично, запретно. Что это чувство — предательство всех, кого она потеряла на этой войне. Предательство самой себя. Но вспоминает мягкое прикосновение пальцев Драко, и сердце срывается в стремительный, опасный, болезненно сладкий галоп. Вспоминает их поцелуй, и волна мурашек поднимается вдоль позвоночника, захватывая каждый сантиметр кожи. Вспоминает, как ощущался под пальцами его торс, и чувствует жар, опускающийся к низу живота. Если бы она верила хоть в какого-нибудь бога — в старого, забытого, языческого, или в выдуманного кем-то на заре времён — она упала бы на колени и неустанно молилась о том, чтобы всё это творящееся с ней безумие было всего лишь результатом ритуала. Слепым, бессмысленным побочным эффектом древней магии. Но чем дольше она читала, чем глубже погружалась в теорию кровных уз, тем тоньше становилась эта надежда. Пока одним вечером осенним вечером Гермионе не попались строки: «Заклятье крови творит лишь отражение малого: эмоций мимолётных и ран, что связанные наносят друг для друга. Но сердечное не подчиняется ему: ни любовь, ни ненависть не рождены чарой сей». И надежда не просто истончилась — она сгорела так же тихо и беспощадно, как бумага под заклинанием Инсендио, оставив после себя только пепел, забивший лёгкие. Всё, что она испытывала к Драко Малфою — не магия и не последствия ритуала. Всё, что она испытывала к Драко Малфою было реальным. Безжалостно реальным. Это была самая пугающая истина в её жизни. Гермиона выписала цитату на пергамент, снова и снова обводя буквы, будто её перо могло впечатать это послание не в кожу, как чёртова пытка фанатичной Амбридж, а прямо в сердце. В какой-то момент слово «любовь» потеряло очертания, расплылось, превращаясь в бесформенную чёрную рану на листе. Ещё пара резких линий, и острие пера прорвало бумагу, оставив тонкие, злые царапины на столешнице из тёмного дерева. Эти строчки объясняли, почему она осталась цела после ранения Малфоя — он получил удар от другого, чужого для ритуала волшебника. Но чем дольше Гермиона размышляла, тем яснее понимала: отсутствие смертельной угрозы не делает их положение безопасным — оно делает его куда опаснее. Эта связь была бесконечностью, растянутой на двоих. Она не убивала тело, но размывала границы личности, стирала различия между «я» и «он», превращая эмоции в нечто общее, неразделимое, пугающе взаимопроникающее. Это была не защита — это была медленная, неизбежная потеря себя: каждый его страх становился её страхом, каждое его желание — её желанием, каждая его боль — её болью. Так не живут. Так теряют свободу выбора. Так незаметно превращаются в тень другого человека. И если сейчас, когда между ними зарождается что-то опасно живое и трепетное, ритуал ощущается почти как судьба, то позже, когда эта нежность обернётся яростью, отчаянием или ненавистью — он станет их общей тюрьмой. Поэтому связь нужно разорвать. И чем раньше, тем лучше. Это была единственная, но впервые за долгое время, важная зацепка, и Гермиона придвинула книгу ближе. «И связь кровная, что узлом стянута, не знает развязки людской. Разорвана быть может лишь там, где жизнь касается края. Ибо не смерть одна разрушает её, но и сердце, коему нет страха перед последним шагом». Смерть. Холод прошёлся по позвоночнику гриффиндорки, будто кто-то только что провёл ледяным перстом от шеи до поясницы. Слово будто обрело вес, звук, дыхание — тяжёлое, плотное, словно сама старуха с косой произнесла его шёпотом прямо у неё за спиной. Первой мыслью Гермионы было: «Неужели это единственный путь?» Второй — ещё страшнее, ещё откровеннее: «Драко бы точно не стал. Не ради меня.» Но настоящая, ледяная, парализующая до дрожи мысль пришла последней — та, от которой хотелось отвернуться, спрятаться и стереть её Обливиэйтом: «А смогла бы я?» Сердце, до этого мгновения колотящееся слишком быстро, вдруг предательски замерло — потому что она не знала точного ответ на этот вопрос. Ей хочется дочитать книгу до конца, вцепиться в строчки, будто там спрятано другое объяснение — более простое, более безобидное, то, которое не разорвёт её жизнь на до и после. Ей хочется выудить из древних слов любую правду, которая понравится ей больше, чем та, что уже легла тяжёлым камнем на грудь. Но внезапно тело выворачивает дугой от немыслимой боли. Знакомой ей боли. Боль абсолютная, всепожирающая, разливающаяся по костям, как кипящее железо. Будто мышцы отделяются от скелета, будто жилы скручивают узлом, будто сознание вырывают из черепа и душат голыми руками. Цепляющийся за реальность разум не сомневается, что это не её пытка — это Драко. Где-то там, далеко он сейчас подвергается Круциатусу, и эта мысль ощущается больнее, чем само непростительное. Когда пытка наконец отпускает, волшебница даже не может открыть глаза, и прежде чем сознание её погрузится в спасительное беспамятство, последней мыслью станет: «Только вернись ко мне, Драко. Пожалуйста. Только вернись.»