У смерти твои глаза

Драко лежал на холодном мраморном полу родного поместья, давясь подступающей к горлу желчью, и слушал, как отдаляются шаги Волдеморта, а за ними — затихающий шелест змеиной чешуи по камню. В этот раз Тёмный Лорд даже не притворялся, что у него есть цель. Он ворвался в сознание Малфоя, как шторм — бесцеремонно, грязно, обшаривая каждый угол воспоминаний исключительно ради удовольствия причинить боль тому, кто оказался под рукой. Недавняя битва была проиграна. Ему нужен было сорвать злость. Драко лежал на холодном мраморном полу поместья и горел изнутри, будто его кости наполнили жидким свинцом, а мышцы натянули на раскалённую проволоку. Будто кожу изнутри скребли тысячами маленьких ножей, и каждый дыхательный вздох срезал ещё один слой. Но всё, о чём он мог думать — Гермиона, бьющаяся где-то там в агонии от боли, которая должна была принадлежать только ему. Он надеялся, что она это не почувствовала. Но надежда давно разорвала контракт с Драко Малфоем. Да и в целом они никогда особенно близко не сотрудничали. Поэтому, когда остатки сил сложились в нечто, отдалённо напоминающее равновесие на ногах, он поднялся, добрался до спальни, ополоснул лицо, стёр кровь очищающим заклинанием, привёл себя в подобие порядка и, не тратя ни секунды, аппарировал в апартаменты. В гостиной Гермионы не было. На кухне и в спальне — тоже. И ноги Драко сами понесли его к кабинету. Грейнджер лежала на полу без сознания, и на пару бесконечно долгих мгновений страх сковал каждый мускул в теле юного волшебника. А следом за страхом пришла злость. Острая. Первобытная. Обжигающая. Малфой злился не на гриффиндорку — он злился на себя и на этот грёбаный ритуал. Он устал. Он так от всего этого устал. Устал от пыток, от войны, от чужих ожиданий. Устал быть оружием в чужих руках, устал бояться, устал притворяться, устал закрываться от чувств и мечт. Он просто хотел жить в полном смысле этого слова. С этой чёртовой ведьмой — бесконечно строптивой, раздражающе упрямой, — он и правда впервые за долгое время почувствовал себя живым. — Гермиона… — он сам перестал замечать, как легко её имя срывается с его губ. Драко опустился на колени, аккуратно и бережно обхватив её лицо ладонями. Впился взглядом в россыпь её веснушек, в невесомое дрожание ресниц, в мягкую линию губ, приоткрытых в слабом дыхании. А в голове набатом звучала одна единственная мысль: Мерлин… как же она красива. Не той глянцевой, вылизанной красотой, какой восторгались на светских вечерах и обложках «Ведьмополитена». Она была тем типом красоты, что действует исподволь, тихо, глубоко — как заклинание, наложенное невербально. В её красоте было что-то яростно живое. Что-то, что напоминало — даже среди тьмы есть свет. Даже в хаосе есть смысл. Даже в нём, Драко Малфое, есть ещё что-то человеческое. Он наклонился ближе, желая вобрать в себя дыхание девушки, но вдруг Гермиона распахнула свои янтарные глаза. И в следующую секунду их губы столкнулись в яростном, сносящем все преграды и сомнения, все «нельзя» и «это неправильно» на своём пути. Гермиона тянулась к нему сама — будто жажда, живая и требовательная, нашедшая наконец воду. Она льнула к его телу всеми точками, всеми линиями, и от этого Драко терял остатки контроля. Он вцепился в её талию, притягивая ближе, жарче, чувствуя, как связь отражает её возбуждение в его собственных нервах. Он скользнул губами по её шее — влажная дорожка, жаркая, как пламя над древесным углём, оставляла дрожь на коже. Он прикусил её у ключицы — ровно настолько, чтобы услышать её первый стон. И стон этот прошил его разрядом, как если бы кто-то провёл оголённым проводом по внутренностям. Драко едва вдохнул. — Если ты меня сейчас не остановишь, — прошептал Драко у кожи девушки низким, сорванным голосом, больше похожим на рык зверя, поймавшего запах крови, — сам я уже не смогу остановиться. Гермиона подняла взгляд — золотисто-медовый, раскалённый изнутри — и вместо ответа вытащила его рубашку из брюк. Её пальцы прошли по его торсу, медленно, очерчивая каждую натянутую мышцу, а затем опустились на выпирающий сквозь грубую ткань член, и первый хриплый стон сорвался с губ слизеринца. Малфой резко сорвал с Гермионы рубашку, не тратя время на пуговицы, что рассыпались по паркету. С хищной жадность провёл языком по округлостям её груди. Её спина выгнулась дугой, а ладонь слизеринца уже скользила ниже, по плоскому животу, собирая кончиками пальцев мурашки, что покрывали нежную кожу. Он стянул с Грейнджер лёгкие брюки вместе с бельём одним стремительным движением, и его пальцы тут же прошлись по вожделенной влажности женского тела, явственно чувствуя её желание. — Драко… прошу тебя, — выдохнула Гермиона, и от этой просьбы тугое кольцо жара внизу живота затянулось до болезненности. Он больше не мог ждать. Звон ремня. Хруст замка. Шорох ткани, падающей на пол где-то неподалёку. И в следующее мгновение Драко вошёл в неё целиком, глубоко, резко. И два стона — её и его — сорвались одновременно, сплетаясь в тишине кабинета, будто они принадлежали одному телу. Внутри Грейнджер было так горячо, так узко, что перед глазами у Драко вспыхнули красные точки. Гермиона встретила новый толчок движением навстречу. И снова. И снова. Их тела били рваный ритм, быстрый и несдержанный. От твёрдого пола наверняка останутся синяки, от краев разбросанных книг — царапины, но ни один из них даже не думал остановиться. Всё, что Драко мог — потянуть Гермиону выше, вжимая в свою грудь, продолжая двигаться, и связь взорвалась сладким безумием в их нервных окончаниях. Драко целовал девушку в шею, плечи, ключицы — везде, куда мог дотянуться, оставляя красные отметины. Гермиона цеплялась за его плечи, впиваясь ногтями в кожу, оставляя свои метки, не менее жадные. Они принадлежали друг другу в этом мгновении полностью. Безоговорочно. Он двигался в ней не как тот, кто хочет обладать, а как тот, кто хочет запомнить. Как тот, кто знает, что завтра может не наступить. Тело Гермионы задрожало первым, и волна удовольствия прокатилась по нему вместе с её, яркая, ослепляющая, как выброс магии. Гермиона прикусила губу, выгнулась, вцепилась в его плечи, и связь оглушила Драко её оргазмом так, будто ударила непростительным. И Драко не выдержал. Его накрыло мощно, неуправляемо, с хриплым, сорванным стоном. Он опустил лоб на её плечо, продолжая держать, будто боялся, что она исчезнет, как иллюзия. Он замирает в ней, всё ещё сжимая дрожащие бёдра, будто удерживает ими собственную разлетающуюся душу. Тело ноет сладкой болью, мышцы сводит от переизбытка чувств, а дыхание рвётся из горла тяжёлыми рывками. Мозг никак не может догнать тело — или наоборот. Гермиона лежит под ним, горячая, прекрасная, растрёпанная, с покрасневшими губами и влажными ресницами, и Драко чувствует, как что-то внутри обрывается. Он знает, что всё это — «неправильно». Что всё это — ошибка, безумие на фоне рушащегося мира. Война не оставляет им права на такое, ни на близость, ни на взаимность, ни на нежность. Но смотрит на Гермиону, невероятно красивую в эти мгновения абсолютной искренности, и не может отвести взгляд. Её связь с ним всё ещё вибрирует в ребрах, в позвоночнике, внизу живота — пульсирует огнём, которым невозможно не дышать. Это неправильно. Но вот Гермиона улыбается ему, в нежном жесте убирает влажную прядь светлых волос со лба, и это «неправильно» ломается, распадаясь на осколки, потому что единственная честная мысль, которая остаётся, звучит иначе: Это неправильно… но это единственное правильное, что я делал в жизни. Единственное настоящее. Единственное, о чём не жалеет. Единственное, что, будь завтра конец, он унесёт с собой, прижимая к сердцу как последнюю драгоценность. Его губы медленно, почти благоговейно касаются шеи девушки. И он позволяет себе этот миг слабости. Позволяет себе эту нежность. Позволяет чувствам к Грейнджер заполнить всю пустоту внутри, отвоевать каждый уголочек у тьмы и залить его своим золотистым сиянием. И Драко ещё никогда не чувствовал себя так хорошо. Вот только среди всего этого обволакивающего тепла всё же одна мысль не давала покоя. Если это и правда ритуал, то стоит ли тогда его разрывать? Стоит ли собственноручно выкорчевать и уничтожить то единственное, что привносит в его жизнь смысл? Драко боялся задать вопрос. Но вдруг Гермиона заговорила первой. — Я сегодня прочитала в одной книге, — её голос чуть дрожал, как будто она смущалась, что вызвало у Драко ухмылку — всё же они до сих пор лежали обнаженные. — Это не последствия ритуала, Драко. Это мы. Малфой чувствует, что она напряглась, что почти не дышала в эти секунды откровения, как будто ждала, как он отреагирует на эту правду. Может боялась злости, может ждала отрицания. Но вместо этого Драко одним быстрым движением навис над ней и захватил в новый безумный поцелуй, в котором не осталось ни страха, ни сомнения: Драко Малфой влюбился. И это чувство принадлежало ему, а не магии. Вот теперь я точно не смогу её отдать. Ни войне. Ни Волдеморту. Ни самой смерти.