У смерти твои глаза

Гермиона чертовски сильно боится открыть глаза. Она лежит на измятых простынях, чувствует под щекой, как размеренно вздымается грудная клетка Драко Малфоя, под пальцами — тепло его кожи, и боится пошевелиться, потому что ей кажется: стоит лишь приподнять веки — и всё волшебство момента растворится в предрассветном мареве комнаты. Эта ночь перевернула что-то внутри. Словно Драко не просто выкрутил на максимум все ощущения, а сорвал к чёртовой матери каждый регулятор, оставив её тело без защиты, оголённым, живым, бешено отзывчивым нервом. Он двигался так, словно хотел забрать у неё дыхание, разум, собственное имя — и она позволяла это ему жадно, без остатка. Это был не просто секс; это была какая-то древняя, первобытная магия тела, где не существовало «до» и «после», а была только вспышка, сжигающая их обоих. Заклятие, впившееся в них, усиливало каждое ощущение до абсурда — малейшее движение отзывалось по нервам горячей дугой, каждый стон проходил по позвоночнику будто раскалённый металл, каждое касание превращало кожу в тонкую, дрожащую струну. Гермиона не знала, что возможно испытывать так много одновременно. Что её собственное тело способно окунуться в такое безумие — сладкое, животное, неконтролируемое. Драко рвал из неё воздух каждым толчком, разрывал тонкие границы между удовольствием и потерей контроля. Это была ночь, после которой уже невозможно вернуться к прежней себе. Грейнджер вспоминала ощущение перекатывающихся мышц слизеринца под пальцами, вспоминала солоноватый вкус его кожи, вспоминала сдавленные мужские стоны. И от одного этого воспоминания она инстинктивно сжала бёдра, пытаясь удержать новую волну жара, взметнувшуюся внизу живота. Гермиона всё ещё не верила, что это происходит с ней. Что этой ночью Драко, чёрт бы его побрал, Малфой, несколько раз довёл её до умопомрачительных оргазмов. Она была уверена, что утром её накроет стыд, чувство вины или, хуже того, отвращение. Но вместо них — лёгкость, безмятежность и… ей даже страшно подумать об этом, но всё же — счастье. — Грейнджер, — чуть хриплый от сна голос звучит совсем рядом, дыханием обжигая висок, — ты так громко думаешь… — и в его голосе — насмешка, но не привычная ледяная, а почти тёплая. Драко запускает пальцы в её волнистые волосы, чуть сжимает их на затылке, вынуждая приподнять голову и встретиться с его светлыми глазами. — Надеюсь, о чём-то приятном? Может, обо мне? — тон сквозит самодовольством. — И с чего бы мне думать о тебе? — Гермиона пытается звучать серьёзно, но разбегающиеся из уголков глаз тонкие морщинки мгновенно выдают её веселье. — Даже не знаю, Грейнджер, даже не знаю, — Малфой нарочито тянет каждую гласную, пока его пальцы спускаются по спине девушки, едва касаясь, перебирают позвонки, вызывая толпу мурашек, а вместе с ними — вспышку сладкой дрожи. Она не сомневается, что где-то по коже уже расплываются гематомы — и от его жарких поцелуев, и от столкновений с твёрдым паркетом. Но Гермиона готова платить эту ничтожную цену за удовольствие. — Знаешь, Малфой… — но он не даёт ей произнести очередную колкость, накрывая губы гриффиндорки поцелуем. Не спешным, не хищным, а мягким, почти бережным. Драко целовал её так нежно, будто каждая секунда этого поцелуя — последняя нить между ней и миром, и если он отпустит хоть на миг, она растворится в воздухе. Казалось, что он не просто касается губ гриффиндорки, а вплетает себя в ткань её души, переписывая контуры её сердца и оставляя там неизгладимый шрам желанного тепла. И от этого поцелуя чувство Гермионы к нему расправляет крылья внутри грудной клетки, заполняя всё пространство меж рёбер. Её влюблённость сейчас — это скопление света в каждой клеточке тела, которое переливается всеми оттенками заката. Её влюблённость сейчас — это шёпот реки, несущей её в бездну удовольствия. Её влюблённость сейчас — единственная истина в этом погрязшем в войне и ненависти мире. Такая настоящая. Такая пугающе-желанная. И волшебнице стоит немалых усилий, чтобы разорвать этот поцелуй. — Я так голодна, — выдыхает Гермиона, и, по довольной ухмылке слизеринца понимая, как именно это звучит, она пресекает любой из его самодовольных комментариев, касаясь кончиком указательного пальца его губ. — Еда, Малфой. Я о еде. — Тинки! — резко бросает он, и в ту же секунду рядом с кроватью возникает эльфийка. Гермиона вскрикивает, судорожно натягивая одеяло до самого подбородка. Сам же Драко даже не делает попытки прикрыться — лежит, как позирующий художнику греческий бог, лениво укрытый лишь в районе бёдер. — Подай нам завтрак на кухню. — Будет сделано, хозяин Драко, — слишком довольным голосом отвечает Тинки. — У мисс Гермионы будут пожелания? — Нетспасибоничегоненужно, — бормочет Гриффиндорка из-под одеяла, едва высовывая нос наружу. Лишь после хлопка аппарации она отбрасывает ткань и поворачивается к Малфою, чувствуя, как румянец стекает до ключиц. — Мог бы предупредить! — шипит она, оборачиваясь в покрывало, как в тогу, и вскакивает с кровати. — И что она теперь подумает? — Подумает, что хозяин Драко этой ночью занимался сексом с мисс Гермионой, — смеётся он. И этот смех бьёт точно в солнечное сплетение, растворяется внутри тёплой карамелью, мгновенно стирая привычное раздражение. Драко поднимается следом и, в отличие от девушки, абсолютно не стесняется своей наготы. Спокойно заходит в кабинет, подбирает одежду, находит палочку. Одно его лёгкое движение — и простыня исчезает с её тела. Его взгляд, неторопливо скользящий снизу вверх, ощущается пальцами на коже. — Ты всё ещё стесняешься меня, Гермиона? После всего, что между нами было? — произносит он, и от её имени в его устах у неё предательски подгибаются колени. — Клоун, — бросает она, натягивая одежду, пытаясь спрятать за этим действием глупую улыбку счастливой женщины. — Стерва, — отвечает он мгновенно. И даже не думает прятать свою.

***

— Ты правда никогда не видел, как выглядят кофейные зёрна? — Гермиона ставит кофеварку на огонь. Её голос звучит удивлённо, но не надменно. — Для этого мне нужно было хоть раз приготовить кофе самому, но зачем, если Тинки с этим отлично справляется? — отвечает Драко, доставая из верхних шкафчиков две кружки, и Гермиону это зрелище по-настоящему завораживает. На нём лишь брюки, сидящие так низко, что взгляд цепляется за косые мышцы, уходящие под пояс. Гермиона, словно кобра, следующая за каждым движением заклинателя змей, и лишь ответный, пристальный взгляд Малфоя заставляет её смущённо отвернуться. На барной стойке уже лежат круассаны, сыр, ветчина, свежие фрукты и джем. Тинки явно решила, что они оба очень голодны, потому что еды тут было на целую компанию. — Надрежешь круассаны? — Гермиона знает, что Драко может сделать это с помощью волшебной палочки, но ей так нравится наблюдать за тем, как его руки заняты делом, что она настойчиво протягивает нож. Внезапное шипение кофеварки отвлекает девушку, и лезвие невольно царапает кожу на его ладони. Оба замирают. Гермиона поднимает руку — на её коже нет ни следа пореза. Лёгкая тень сомнения скользит по её лицу. Она хмурится. Неужели в тот раз они разорвали физическую связь, оставив только эмоциональную? Драко, очевидно, мыслит так же. Он крепче сжимает нож и проводит лезвием по другой ладони. Вспышка боли, и Гермиона видит тонкий надрез на своей коже. — Значит связь… — шепчет она, почти не слышно. — …зеркалит только раны, которые мы наносим сами себе, — заканчивает Малфой за неё. Что это меняет? И меняет ли что-то? — Разберёмся с этим позже, — бросает он с лёгкой ухмылкой, но в глазах его сквозит серьёзность. — Вместе мы точно разберёмся. И Гермиона хочет ему верить. Гермиона верит ему так сильно, что это почти больно. Но предчувствие, мерзкое и цепкое, уже царапает сердце: им стоило бы ускориться.