У смерти твои глаза

Пальцы Гермионы спокойно скользили по строчкам древнего тома, пока пальцы Драко, лежащие на её бедре, вырисовывали собственные линии, медленно поднимаясь всё выше. Грейнджер читала вслух что-то о заклинаниях, проклятиях и кровных узах, а он же мог думать только о том, как же охренительно было сегодня проснуться и ощутить рядом её тепло. Её стоны всё ещё звучали в его голове, его губы помнили вкус её кожи, его тело помнило прикосновения её рук. Драко не знал, что возможно испытывать так много одновременно. Он и представить не мог, что секс может быть таким. Не просто жаром кожи или стонами, от которых вены гудят, а чем-то почти разрушительным — как будто Грейнджер сорвала с него все слои, оставив только голую, беспомощно живую правду. Она дрожала под ним, выгибалась, цеплялась за плечи так, будто хотела прорвать кожу и добраться до сердца — и, блять, она добиралась. Каждый её вздох был ударом тока, каждый стон — будто кто-то распахивал окна внутри его грудной клетки и впускал туда бурю. Он никогда не думал, что может так хотеть кого-то — до потери рассудка, до слепоты, до ощущения, что ещё немного и он растворится прямо в её теле. С ней всё было слишком: слишком горячо, слишком искренне, будто она не просто отдавалась ему, а принимала его всего, и от этого хотелось либо смеяться, либо молиться, либо рвать мир на части, лишь бы это не закончилось. Рядом с ней он чувствовал себя живым. Обнажённым до костей, расплавленным, переписанным заново её руками. — Заклятия, скрепляемые кровью, считаются самыми древними формами магических уз… — щебетал её голос, пока Драко приблизился к девичьей шее и слегка прикусил кожу за ухом. Голос Гермионы сорвался, и это лишь сильнее подогрело желание. Влажными поцелуями он начал изучать каждый сантиметр, спускаясь к тонким ключицам, пока ладонь забиралась под тонкую ткань рубашки, зажимая сосок между пальцев. Грейнджер застонала, но, драккл бы её побрал, не захлопнула книгу. Ну что ж. Игра так игра. Драко расстегнул пару верхних пуговиц и припал к открывающемуся декольте, наслаждаясь тем, как её дыхание сбивается всё сильнее. Салазар, сейчас Малфой и правда чувствовал себя таким счастливым, таким бесстыдно влюблённым, каким никогда и ни с кем не чувствовал. Но в следующее мгновение саднящая боль на левом предплечье напомнила, почему счастью и любви в его мире нет места. Тёмный Лорд вызывал к себе. Мир рухнул за одно биение сердца. Драко рванулся назад, мгновенно отстраняясь. На секунду закрыл глаза, пережидая вспышку боли, задержал дыхание. — Что-то случилось? — голос Гермионы был обеспокоенным и наполненным теплом. Теплом, которое ему сейчас категорически нельзя было брать с собой. — Волдеморт вызывает в Мэнор, — голос, как всегда в такие моменты, покрылся ледяной коркой, но стоило ему встретиться с её взглядом, и лёд треснул, будто пригретый весенним солнцем. Пауза. Блядское сердце болезненно толкается в рёбра. — Не переживай, Грейнджер. Я вернусь. Он наклонился и оставил на её губах жадный поцелуй, слизывая с них вкус, которым хотелось запастись, как последним воздухом перед погружением на дно. Потом натянул привычную маску равнодушия и направился в родное поместье.

***

— Последние дни я ощущаю странный резонанс в магическом фоне Мэнора. Не знаешь, мой дорогой мальчик, с чем это может быть связано? — голос Волдеморта сочится нарочитой мягкостью, но из его уст она похожа на яд. Сладкий, но смертоносный. — Нет, мой лорд. — Малфой стоял в идеально ровной стойке, его руки были сцеплены сзади, взгляд устремлён прямо, а внутри он старательно выстраивал щиты окклюменции. Знал, что скоро они понадобятся. — Интересно, Драко, потому что прямо сейчас этот резонанс ощущается сильнее, чем до твоего появления. Ты точно не хочешь мне что-то рассказать? — в последних словах исчезает вся театральность, и остаётся лишь хищная угроза. — Нет, мой лорд. Можете посмотреть сами. И не церемонясь, Волдеморт даже без произнесённого вслух заклинания проник в мысли юного Пожирателя. Легилименция всегда несёт почерк того, кто ею владеет. У Нарциссы она мягкая, скользящая, тягучая, будто патока, стекающая по стеклу. У тех, кто слабее — грубая, шумная, как неумелая попытка выломать дверь. Но легилименция Волдеморта — это не вторжение. Это расчленение. Она входит в голову Драко так, будто ломает рёбра сознания изнутри: ледяные жала впиваются в череп, вспарывают память, вырывая её кусками, как будто это не мысли, а сырое мясо. Каждый всполох воспоминаний отдаётся тёмной, выжирающей, нестерпимой болью. Волдеморт видит недавнее ранение и Тинки с зельями. Видит разговор с Нарциссой в библиотеке. Видит поцелуи с Пенси — и задерживается на них слишком долго, с мерзкой, липкой ноткой любопытства. Видит рейды с Пожирателями. Видит перебранки с Макнейром. Но Гермиона Грейнджер надёжно скрыта в мыслях Драко от глаз Тёмного Лорда. Он не находит ни первый поцелуй, ни яростные перепалки, ни ритуал, ни безумный секс на полу кабинета, ни нежное утро в её объятиях. Мысли Драко стерильно вычищены от всего, что могло бы ей навредить. — Нарцисса хорошо обучила тебя окклюменции, не правда ли? — бросает Волдеморт, покидая разум Драко так же болезненно, как входил, будто выдирает из головы крюк. Но Драко молчит. Ему нужно несколько мгновений, чтобы восстановить ритм сердца и сдержать рвущийся наружу завтрак. — Если ты думаешь, что умнее меня, то ты ошибаешься, мальчишка, — глаза Волдеморта вспыхивают красным, и теперь его голос снова звучит как скрежет когтей по стеклу. — Я найду источник этой связи. Обнаружу. Выжгу. А ты будешь смотреть. Страх в миг заключает Драко в свои костлявые, мерзкие объятия, облизывая позвоночник длинным, холодным языком. И это не страх за себя. Это страх за Гермиону. Потому что если Тёмный Лорд найдёт её — участь, которую он ей уготовит, будет такой ужасной, что смерть покажется милосердием. — Я могу идти, мой лорд? — ему нужно срочно аппарировать из Мэнора, потому что страх уже не просто обнимает — он проникает под кожу, пуская свои щупальца прямиком к сердцу и ломая все внутренние защиты, так старательно выстраиваемые Малфоем. Волдеморт лишь взмахивает рукой, даже не поднимая взгляда. И Драко быстрым шагом уходит из помещения — бывшей трапезной Мэнора, теперь пропитавшейся гнилостным запахом тёмной магии.

***

Аппарировав в апартаменты, Драко тут же падает на колени. Слишком густой воздух липнет к лёгким; грудная клетка сжимается узкими обручами, впивающимися в кожу; пульс взрывается в висках, грохочет; в животе — ледяная пустота, а под рёбрами — рваная воронка, затягивающая внутрь всё, что ещё держало его в реальности. Мир теряет очертания, растворяется контур за контуром. Пока тёплая ладонь не касается бледной кожи. — Драко, посмотри на меня, — голос звучит взволнованно. Гермиона опускается на колени рядом, и только тогда хаос в его голове слегка отступает. Чёткость возвращается — сначала к её лицу, к веснушкам, к взволнованной складке между бровей, лишь потом — ко всему остальному миру. — Он чувствует нашу связь, Гермиона, — шепчет Малфой, сфокусировавшись на радужке цвета янтаря напротив. — Это вопрос времени, когда он найдёт тебя. — Эй, как ты говорил? Вместе мы разберёмся, ведь правда? — шепчет Гермиона прямо в его губы, и её голос превращается в мягкие поцелуи, рассыпаемые по бледной коже. Пальцы скользят по его шее, возвращая тепло там, где секунду назад царила леденящая пустота. Драко прижимает лоб к её лбу, будто сам ищет в ней источник силы. Она обнимает его крепче. Он впечатывает нос в её шею, ловит запах её кожи, и только тогда дрожь в руках начинает стихать. Но Гермиона вдруг замирает. Она сглатывает, точно собираясь с духом, прежде чем произнести: — Есть ещё кое-что… что я нашла, — её голос звучит приглушённо. — Разорвана быть может лишь там, где жизнь касается края, — тихо цитирует она. — А если единственный вариант разорвать связь — это смерть? Губы Грейнджер дрожат. Глаза наполняются слезами, и Драко не даёт им скатиться вниз. Он сцеловывает каждую, чувствуя соль на губах — горькую, как признание. Он не задаёт вопросов, не произносит слов утешения. Лишь сильнее прижимает Гермиону к себе, будто этим может вырвать её из лап неизбежности. Молчание ложится между ними тяжёлым покровом. Драко вспоминает старый том в библиотеке Мэнора и строки о пороге смерти, как единственном пределе кровной магии. И в тот же момент происходит странное: страх, недавно душивший его ледяными пальцами, отступает. Не исчезает, но словно склоняет голову, признавая, что давно перестал быть главным. Малфой вдруг понимает, почему так легко принимает услышанное. Словно эта мысль давно жила где-то под сердцем и терпеливо ждала часа, когда сможет поднять голову. Она поднимается сейчас. Ровная. Тихая. Неотвратимая. Я всегда был уверен, что умру молодым. И благодаря тебе моя смерть не будет напрасной.