I.
15 декабря 2025 г., 19:30
Солнце в северных землях было гостем крайне редким. Лучи не могли прорваться сквозь плотную серую завесу небосвода, и лишь на рассвете они брезжили холодным пронзительным светом по острым краям горного горизонта. В Сно́декте царила вечная зима, практически не прерываемая никакой сменой времен года: для северян то, впрочем, не представляло особого значения. Они были привыкшими к короткому световому дню и длинным темным ночам, к промозглому ветру, к коловшему лица снегу. Север был жесток к слабым, но привечал силу и мужество, и Старые боги неизменно сопровождали всякого заплутавшего в снегах путника, одинокого, но не отринувшего стойкость истинного воина. Человек севера – человек, не страшившийся ни войны, ни смерти. Трусость есть качество низкое и позорное, ибо лучше было погибнуть в бою, чем в бесчестии. Не просто слова, но незыблемое, единственно верное воззрение и простолюдина, и знатных особ.
Чонвон поддерживал сей жесткий закон, хотя на поле брани бывать ему не приходилось. Как младшему королевскому сыну и как омеге ему предписывались иные роли. Сесть на престол он бы не смог, ежели только его отец и брат не скончались бы один за другим, и только после, за неимением иных наследников, он принял бы бразды правления в свои руки. Впрочем, то представлялось бы возможным при соблюдении еще одного правила: отец-король должен был заблаговременно издать указ, по которому признавал бы права Чонвона на законное царствование. В противном же случае тот оставался лишь потомком, не имеющим возможности властвовать лишь потому, что родился омегой. Провозглашать младшее свое дитя прямым наследником король не торопился, а значит, рассчитывать Чонвону на что-либо не приходилось.
В года более юные и более пылкие он искренне негодовал из-за того, что не сможет унаследовать трон. Ему казалось сущей несправедливостью то, что его старший брат, пусть и альфа по рождению, имел на корону прав куда больше, чем он. От Чонвона же требовалось составить достойную партию и понести потомство. В том и заключалась его участь, не предполагавшая по существу активного вмешательства в государственные дела. Не требовалось от него и особенного образования помимо традиционных рукоделия, этикета и умения танцевать, однако, поднаторев в последних двух занятиях, шить и вязать он толком не научился, и это выходило у него из рук вон плохо. Он живо интересовался историей и государственностью, знал несколько языков и много читал. С теми знаниями, которыми он владел, ему была нестерпима мысль о том, что он вынужден был стать исключительно чьим-то супругом. Но такова была жизнь, и с этим полагалось только мириться.
Впрочем, худо-бедно отвлечься от истинного положения дел Чонвону помогала хрупкая юношеская влюбленность. Его избранником стал Хисын, чей отец, заведовавший учетом королевской казны, рекомендовал отпрыска в младшие советники. Молодые люди сразу приглянулись друг другу, пусть первый шаг сделал юный принц, отринувший предубеждения насчет разницы в их сословиях.
Исконно альфийская животная агрессия была Хисыну, бете, чужда. Он был большим знатоком литературы, и Чонвон с нескрываемым восхищением слушал его чтение самых разных поэм наизусть. Хисын соблюдал все приличия, не позволяя себе преступить рамки в его отношениях с принцем, и лишь стихотворные строки, иные из которых полнились весьма откровенными и чувственными признаниями в любви, являли Чонвону его потаенную страсть. Порой они обменивались письмами, когда эмоций становилось так много, что говорить о них открыто было бы дурным тоном. Они не подписывались, дабы избежать какого-либо разоблачения, хотя Чонвон, окрыленный новыми впечатлениями, выдавал себя с головой, спрыскивая для полноты образа свои письма принадлежавшим ему цветочным одеколоном. Передавая украдкой сладко пахнувший конверт, он на доли мгновений касался пальцами чужой руки, и оба юноши испытывали нечто особенное, тайное, сокрываемое от всего мира.
Когда представлялась возможность, они оставались наедине в библиотеке и подолгу беседовали обо всем на свете. Подобно принцу, Хисын был хорошо образован, и потому они не стесняли себя в выборе тем. Они говорили об ученых трудах, о жизни королевства, о далеких краях и о странствиях, о которых знали со слов путешественников или с книжных страниц.
– Приятель моего отца, капитан флотилии княжества Вестфалль, не так давно вернулся с южных земель. Он писал, что нет места более красивого, что старый порт Ма́ре. Диковинные деревья, чьи ветви отягощены наливными спелыми фруктами, зеленеющая листва, переливистая трель певчих птиц... «Пусть по окончании жизни меня примут волны теплого Сапфирного моря», гласило его послание.
Голос Хисына, спокойный и мягкий, лился что у сказителя.
– Вестфалльцы так сентиментальны, – усмехнулся Чонвон. – А усталые моряки считают благом всякую земную твердь, на которую ступают спустя недели плавания.
– Думаете, тому господину Рай на земле только привиделся? – Хисына ничуть не смутила его колкость: напротив, он улыбался. – Королевство Ма́ре А́льта, как говорят, действительно прекрасно. Оно не имеет тысячелетней истории, как Снодект, однако и у него есть, чем удивить любого гостя.
Чонвон все же оставался при собственном мнении, подкрепленном, пожалуй, разве что существовавшими культурными разногласиями, каковые закономерно были и меж другими странами:
– Южное солнце избаловало их. В наших краях ни один их воин не сдюжил бы, – с уверенностью заявил он. – А слабый воин – мертвый воин.
– Везде есть своя сила и своя слабость, – примирительно подвел Хисын. – Как есть они в землях Его Величества, так существуют они и в Маре. Извечный природный баланс. Нам принадлежит многовековая скальдическая поэзия, а южане владеют кистью и красками так, будто были рождены с ними в руках. Я думаю, им есть, чему поучиться у нас, а нам – у них.
Пускай сам Чонвон не считал себя излишне сердечным, мягкость и мудрость Хисына приходились ему по душе. С ним он чувствовал себя спокойно и хорошо, как с человеком, с которым мог о многом поговорить.
– Одно знаю точно: у них нет тебя, – сказал он с обычно несвойственной ему мягкостью в голосе.
– Вы очень добры ко мне, мой принц. Мои заслуги не так велики, как Вы о них думаете.
Хотя Хисын был юношей весьма скромным, теплые слова возлюбленного не могли не затронуть его сердце. Они помолчали, чувствуя, что все сильнее разгоралось меж ними нечто особенное, нечто воодушевлявшее на поступки совершенно безрассудные в своей искренности. Но позволить ее себе не мог ни один, ни другой – слишком зиявшей была меж ними разница в положениях. Хисын, кроме того, был старше принца на пять лет, и уже хотя бы потому должен был отдавать отчет происходящему.
Справедливости ради, назвать Чонвона вспыльчивым или взбалмошным едва ли представлялось верным, потому как он все же был истинный северный наследник: блеск его решительных глаз порой был подобен блеску безжалостного острого клинка, рассекавшего горло своих жертв. Но и ему не было чуждо ничто человеческое. Он мог быть холоден точно снег, устилавший горные разломы, а мог являть собой что-то особенно нежное, будто из-под недр промерзлых земель пробивался сквозь толщи сугробов чистейшей красоты подснежник.
Весна не приходила в вечно студеный Снодект, но чудотворное ее дыхание слышалось в стуке сердец влюбленных близ друг друга, в их взглядах, исполненных трепета, в робких соприкосновениях плеча к плечу. Она витала меж юношами, чьи губы были преступно близки, а затем сошлись в скромном, почти целомудренном поцелуе. Впрочем, слишком долго он не продлился: Хисын первым прервал близость.
– Я не смею просить Вашей руки, – сказал он с сожалением таким искренним и острым, что оно отдалось и в груди Чонвона, заставляя сжаться на мгновения. – У меня нет ни имени, ни земель, кроме тех, каковыми располагает мой отец, однако я готов отдать за Вас жизнь, если потребуется.
– И оставишь меня одного? – в голосе принца прозвучал шутливый укор, под которым тщательно маскировался страх потери близкого и дорогого человека. – Я не смогу принять такой дар.
– Но это более всяких обещаний докажет мою преданность Вам. Даже когда Его Величество король поведет Вас под венец, я буду любить Вас все так же сильно, как сейчас.
– Прошу, не мучь меня сильнее, чем делает это мое положение, – прошептал Чонвон, чувствуя, как невыносимое одиночество охватывало его все крепче.
Не было слова «любовь», когда речь шла о монарших союзах. Ее могли себе позволить лишь те, на чьих плечах не лежала ответственность за страну и народ. Чонвону была уготована та же судьба, коею были повязаны многие и многие до него – и не только омеги. Он не сможет ни править самостоятельно, ни даже выбрать себе супруга, на союз с которым его повенчают Старые боги, а богов он чтил, как чтила его покойная мать, умертвившаяся по произведении младшего сына на свет. И он также, подобно предшественникам, должен был понести от своего мужа детей, плоть и кровь тысячи северных королей. Никто, никто не позволит ему связать судьбу с Хисыном, отпрыском казначея и купеческой дочери. Слишком многое было против них – в первую очередь, честь королевской семьи, коей не пристало опускаться до столь невыгодных браков.
Хисын знал о том лучше многих. При данном с рождения положении чаяния его ограничивались перепиской и тайными встречами, но рассчитывать на брак, священное слияние души и тела, ему не приходилось. По крайней мере, не с сыном короля.
– Ваши страдания делают меня несчастным, – произнес он, дрогнув голосом: Чонвон, никогда особенно не склонный к проявлениям тихой нежности, сплел их пальцы в доверительном касании, жесте, полном одновременно принятия жестокой неизбежности и с тем вместе отчаянном желании не расставаться никогда. – Вся Ваша боль отзывается во мне своей собственной – как и всякая радость. Я был бы счастлив просто быть рядом, посвятив Вам жизнь.
Чонвону не приходилось сомневаться в его словах: о подобном не лгут – не с такой искренностью в глазах. Влюбленные – всегда целый мир друг для друга, закрытый и тайный, потому как ни единой живой душе не понять было то, что делили двое. Его любви суждено было умереть. Она была что цветок, срезанный с живого стебля, что горлинка, чьи хрупкие крылышки грубо ранил варвар-охотник. Тянувшиеся навстречу сердца их столкнулись, и чувства, за невозможностью плотского, обратились в насильно-платонические. Не он первый, не он последний, чьи надежды были порушены весом царского облачения.
– Впрочем, полно, мой принц, – Хисын поспешил перевести сию печальную тему, с причиной которой не мог ничего поделать ни один, ни второй. – На Ваших плечах и без того слишком много тяжб. Не будем же понапрасну травить себе душу. Как говорят на юге: «Человек смертен, и век его короток. Так пусть же не осушаются кубки и не прекращают свой пляс хмельные красавицы».
– Их сгубит собственная праздность, – не удержался Чонвон от новой колкости в адрес далеких и непонятных ему духовно южан. Он рассмеялся: – Пока мы пьем вина, чтобы согреться, они пьют его, чтобы буйствовать на пирах.
– Вы несправедливы. Уверен, Вы смените гнев на милость, побывав однажды там самолично и увидев красоту солнечных морей своими глазами.
– Кто знает, – Чонвон с улыбкой покачал головой, не ввязываясь в спор. – Кто знает.
***
Перемены пришли в жизнь Чонвона совсем скоро: произошло это в один из последующих дней, когда король-отец возжелал видеть младшего сына у себя. Отложив дела насущные, последний направился к нему, лишь примерно предполагая, о чем может пойти речь. Однако действительность преподнесла ему такую новость, которая попросту поразила своей резкой, решительной непреложностью. – Вы звали меня, отец, – произнес юноша в формальном приветствии, учтиво склонив голову перед старшим. Тот дал прислуге жест, чтобы их оставили, а затем позволил себе сдержанную улыбку в ответ – обыкновенная северная скупость на эмоции. – Не буду долго юлить, мой мальчик, – заговорил он. – Скажу лишь для начала, что разговор наш пойдет о твоей собственной судьбе. Тебе шестнадцать, и ты уже достаточно взрослый для того, чтобы полностью ее осознавать. Корона диктует нам правила, которые мы вынуждены блюсти. – Вы говорите о моем царствовании? Услышав это, король чуть переменился в лице, и улыбка его стала до оскорбительного снисходительной и даже отчасти жалостливой. – Чонвонни, Чонвонни. Твое устремление править делает тебе честь как человеку решительному, но природа вещей такова, что омеги не могут наследовать трон. Ни омеги, ни женщины не годятся в правители, хотя я, разумеется, нисколько не умаляю твоих умственных дарований. Впрочем, негоже быть омегам умнее своих мужей и отцов – оттого одни только несчастья... – Вы несомненно правы, – холодно заметил Чонвон. – Ум для омег есть недостаток крайней степени, который следует скрывать с особой тщательностью и не являть окружающим без особой нужды. В противном случае у них может появляться свое мнение, что при супруге-альфе, разумеется, излишне. – Ты достаточно мудр для того, чтобы это понимать, – с благосклонностью отозвался король, едва ли распробовав плескавшийся в словах сына яд. – Тогда, полагаю, ты с достоинством примешь и то, что в скором времени ты перестанешь принадлежать двору своего отца и вступишь в семью мужа. Чонвон так и замер, вытянувшись, что струна. – Что? – Твоей руки просил наследный принц Маре Альта. Как правитель своей страны и как твой отец я дал согласие на этот брак. Сказанное было делом решенным, а значит, Чонвона лишь ставили перед упрямым фактом. – Вы... не собирались обручить меня с моим братом? – уточнил он неверяще; кровосмесительные браки были частым, почти обыденным явлением в королевских династиях севера, ибо таким образом укреплялась власть, идущая, вне всяких сомнений, от самих богов, некоторые из которых и сами были связаны, согласно признанным толкованием, кровным родством. Посему и он предполагал, что его, скорее, сосватали бы за собственного старшего брата, и так они составили бы достойное продолжение семейных традиций. Король отрицательно покачал головой: – Куда более выгодной будет для тебя, а значит, и для нас, партия в лице южного принца-альфы. Дитя, ты и представить не можешь, сколь удачным союзом выйдет ваша с ним помолвка. Многие годы наша связь с землями Маре была опосредованной, однако теперь, благодаря сей договоренности, улучшатся отношения стран, возрастут поставки пшеницы, а с тем для Снодекта снизятся и затраты на продукты, прежде торгуемые по общей стоимости. Он говорил легко и уверенно, а юноша пред ним мрачнел все сильнее. Нервно копошившиеся мысли оковали его что путы, рисуя образы безрадостные и неотвратимые. Он был всего-навсего разменной монетой, агнцем, возложенным на алтарь благополучия собственной страны, которая, впрочем, ни дня не принадлежала ему так же, как ею владели его отец и брат. Они останутся в родных краях, а он вынужден будет отплыть к далеким чуждым берегам, где никогда не станет своим. Его белоснежную кожу окропит грязный загар, а здоровье подорвет невыносимо жаркий климат – и после окончания земного пути небесный он встретит как чужеземец, отринутый на родине, не принятый на новом месте. И это не говоря о том, что кровь, его истинно-северную густую кровь разбавит южная водица! От одной только мысли об этом он ощущал разраставшийся в груди путаный ком негодования. – Я и помыслить не мог, что Вы решитесь отдать меня настолько за бесценок, – Чонвон придерживался мнения, что всегда и в любой ситуации следовало держать ум незамутненным эмоциональными вспышками. Видят боги, ныне ему главное его правило давалось неимовернейшими усилиями. – Вся эта сделка куда выгоднее будет лишь им, ведь это они получат доступ к нашим металлам и древесине. Я не хочу, чтобы мой дом считали своим дикари с юга. С тем же успехом Вы могли бы продать меня на восток, и даже то я счел бы решением всяко разумнее. – В тебе говорит безрассудный пыл юношества, – король махнул рукой, давая понять, что споры с ним будут напрасны. – Из-за собственных предрассудков ты отказываешься от отношений с государством, которое многое может дать – и дать не только нам с тобой, но и всему народу от горных долин Вальдстреллас до устья Нордхёль. Раз Снодект твой дом, то будь добр отплатить ему всей той благодарностью, на которую способен. Это твой долг, и ты обязан его воздать. Возможно, коснись дела чести чего другого, Чонвон принял бы правила игры, однако на сей раз в нем все более зачиналось пламя истового возмущения, отторжения, колкой злости. Отец отдавал его человеку иных традиций, человеку совершенно ему незнакомому и далекому от всего того, что юноша видел и знал. Если не брат, то супругом ему мог бы стать местный знатный дворянин с землями и титулами. Но ныне все разворачивалось упрямо, стремительно, его мнением нисколько не интересовались, и он гордо вскинул подбородок, не желая покоряться так просто: – У меня уже есть тот, кому отдано мое сердце, – проговорил он, словно бы бросая отцу вызов своей дерзостью. Разумеется, он не питал надежд на то, что родитель во мгновение оттает и, впечатляясь сыновними звонкими чувствами, позволит истинным возлюбленным воссоединиться – в конце концов, подобное могло происходить лишь в наивных сказаниях трубадуров, да и признание рассчитано было, скорее, на краткосрочный эффект, нежели на призыв к прямым действиям. Было не слишком-то этично вовлекать в их распри Хисына, но и война, и любовь всегда велись методами самыми разнообразными – и грязными в том числе. Короля то нисколько не удивило. Он остался равнодушен, возможно, подспудно понимая, что целью сына было лишь воспротивиться ему: – Это не имеет никакого значения. Когда я женился на твоей матери, то и сам был влюблен в другую, но долг, Чонвон, – то, что обязаны блюсти короли. Чонвон многое бы мог еще сказать, однако разговор был очевидно окончен, и всякое его противление было бы пустым. Вскоре он покинул отца, который сообщил ему также и о том, что южная делегация прибудет в Снодект уже в грядущем месяце, а значит, тогда же состоится и обряд обручения – аккурат перед тем, как юного принца усадят на корабль и увезут в королевство Маре, где тому до́лжно будет стать омегой для своего супруга-альфы. До той поры он может наслаждаться видами родных мест и долин, а после у него начнется новая жизнь – в мужниной обители. Что бы ни произошло, случится это лишь через несколько недель – срок, более чем внушительный для того, чтобы свыкнуться со своей участью и завершить оставшиеся дела на родине: главным образом, конечно, распрощаться с прежним привычным существованием. Будь Чонвон подвержен сентиментальности, чувству, противоречившему его рассудительной натуре, он бы заливал подушку в своей опочивальне горькими слезами все оставшиеся до помолвки дни, однако испытывал он преимущественно только сухой гнев. Сону, его личный прислужник, который, как полагалось наиболее приближенному из небольшой свиты, должен был отправиться вслед за принцем, питал эмоции весьма противоположные; он и сам был что настоящее солнце, лучезарный в своей очаровательной улыбчивости. – Вот увидите, мой принц, – увещевал он Чонвона, расчесывая ему волосы часами позже, когда тот готовился ко сну. – Все, что ни происходит, то к лучшему. Истинный северянин выдержит любое испытание, что ему выпадет. Чонвон разделял его мысль только отчасти. Порой Сону, дитя насилия жестокого хозяина, мелкопоместного лорда, над своей невольницей без роду и племени, подкидыш, взращенный прислугой при дворе, был даже излишне жизнелюбив, однако сим, вероятно, справлялся с испытаниями, выпавшими на его собственную долю. Он был, по правде говоря, куда более свободен, чем Чонвон, из одной золотой клетки упархивавший в другую. – Они все недооценивают меня только потому, что я омега, – цокнул языком Чонвон, скорее, мрачно констатируя, нежели, как прежде, праведно возмущаясь. – Все они. И отец, и брат, и совет... – Может, они просто хотят уберечь Вас, – участливо предположил Сону, на что принц тотчас же отрезал: – Ерунда. Они не считают меня достойным преемником, вот и все. – Тогда, мой принц... – чуть подумав, затем Сону исполнился мягкой солнечной улыбкой, призванной вселять надежду в сердца сомневавшихся. – Тогда и Вы не считайте их достойными себя. Все еще обязательно обернется в Вашу пользу! Старые боги воздают всем по заслугам. Может, на берегах Сапфирного моря Вас ждет истинное счастье? Речи Сону были что мед, но Чонвон не особенно жаждал вкушать их нектар. Он небрежно пожал плечами, не особенно споря, но и не стремясь увлечься чужой поддержкой. Все, чего он хотел, так это увидеть Хисына, сообщить ему новость, упасть в его объятия. Поддержка любимого всенепременно смогла бы внушить ему немного уверенности, и с ней он заручился бы внутренней силой. Он претворил свое устремление следующим же днем, все в той же королевской библиотеке, в архиве, если точнее, где Хисын, по долгу службы, был занят изучением манускриптов и различного рода выписок. Старший почти сразу смекнул, что на сей раз что-то неуловимо изменилось, и встреча их знаменовала нечто из ряда вон: по крайней мере, прежде в глазах Чонвона не плескалось такого затаенного отчаяния, такой хрупкой нужды открыться. Его северный принц был стойким и крепким, но даже ему порой требовалась поддержка близкого по духу человека. Он поведал Хисыну о том, что ему предстояло. Он принадлежал не себе, но короне, а потому ослушаться отца не мог. Пусть связать свою судьбу с сыном казначея ему бы никто не позволил, с тем вместе выходить замуж за южанина казалось ему насмешкой над фамильной гордостью, над честью северянина, плевком в его истовую душу. Хисына восхищала его искренность и одновременно с ней выдержка. Чонвон не скрывал неприязни к идее своего скорого брака, но, как и подобало настоящему аристократу, встречал ненастья с поистине королевским достоинством. Его это немало вдохновило, и потому он мягко сомкнул ледяную руку младшего в две свои, согревая их и являя жест заботы и внимания. – Я сражусь за Вашу честь, – заявил он совершенно серьезно. – Не смотрите на то, что руки мои преимущественно держат книги, а не мечи. Пусть приезжает южанин, меня не остановят ни его власть, ни его положение. – Прошу, моя душа... – попытался было воспротествовать Чонвон, хотя и немало впечатленный его беззаветной смелостью, но отдававший себе отчет в том, что едва ли старшему будет в действительности по плечу этот соперник. И дело было отнюдь не в силе физической. – Если я не сделаю это, я не смогу уважать себя, – голос Хисына был уверенным, таким, что сомневаться в нем не приходилось. – Я не смогу быть Вас достоин хотя бы даже издалека, если не сойдусь с ним в честном бою. И хотя Чонвон ощутил разлившееся в груди тепло, не сомневаться и не беспокоиться он не мог. Ему действительно хотелось верить в то, что на сторону его возлюбленного встанут сами Старые боги, благоволившие храбрым, и что бы ни произошло, его не коснется злой рок. В ином от того случае думать о том, что могло случиться казалось ему бесконечно пугающим – таким же пугающим, что темные густые леса столетних сосен, пролегавшие близ горной гряды. Лишь сделав шаг навстречу глухой неизвестности, случайный путник был полностью пленен; тьма утягивала его вглубь чащи и забирала в свои владения, откуда никому уже было не выбраться.
