II.
15 декабря 2025 г., 19:30
Некоторым временем позже двор охватила суетная подготовка к приезду южной делегации. Шутка ли – в Снодект направлялись сам правитель королевства Маре Альта и единственный его наследник, принц Джей. Монаршему семейству полагался соответствующий прием, и потому король севера распорядился встретить их должным образом, дабы зарекомендовать себя как человека, уважавшего своих гостей. Это стало бы прекрасным жестом, показывающим открытость к диалогу меж государствами, хотя, по существу, куда бо́льшую выгоду так или иначе получал юг, который посредством выгодного брака обзаводился преимуществом в получении ценных для страны ресурсов.
Чонвону бы хотелось, чтобы южане то понимали со всей отчетливостью. Его не заразило всеобщее волнение, и чужеземцев он не ждал – в конце концов, те должны были забрать его из родного дома и порушить все его прежнее существование. Он не жаждал сих перемен, и потому с видом пустым и скучающим стоял посередь зала, пока юркие служанки обряжали его в расшитые серебром – отличительный цвет вечноснежных краев – богатые одеяния. Помпа и излишества северянам были несвойственны, и потому украшений было ровно столько, сколько позволяли вкус и чувство меры. Главным акцентом стала тонкоцепная заколка в волосах, украшенная диким речным жемчугом, еще одной драгоценностью Снодекта; жемчуг, который добывали в Сапфирном море был мелким, сорным, и годился, скорее, для безделушек. Северный же отличался крепкостью, изысканностью неправильной огранки форм и благородным холодным оттенком. Из-за всех этих свойств он был очень, очень дорогим, и потому уже только одна такая заколка более всевозможных перстней и подвесок обозначала царственное положение. Чонвон не боялся показаться спесивцем – напротив, это более всяких слов провело бы необходимую черту меж ним и его, вне всяких сомнений, недостойным будущим супругом. Это не его, омегу, забирали в теплый стан и снисходили, таким образом, до плодотворного союза, это он оказывал свою величайшую милость королевству Маре, отправляясь под венец с его принцем. Вопрос личной гордости всегда стоял перед Чонвоном весьма остро, а посему следовало в самом начале разрешить все возможные недомолвки.
– Его Величество король Маре Альта и Его Высочество принц, – раздалось возвещение, и в тронный зал вошли двое мужчин в сопровождении немногочисленной личной свиты.
Присутствовавшие на приеме придворные тотчас же склонили головы в глубоком почтении, а правитель севера, стоявший у подножия трона с двумя сыновьями, явил крайнее свое расположение, кивнув с чуть поднятыми в учтивой улыбке уголками губ.
– Рады приветствовать дорогих гостей в нашей обители, – произнес он. – Большая честь для нас всех.
– Как и для нас, – ответствовал южный король, и Чонвон мгновенно отметил про себя сильный его акцент. – Так пусть же обе наши страны будут связаны отныне долгой дружбой.
Очевидно, что даже будучи первым мужем государства, сноухаймский, язык северных земель, он не знал, и потому ограничился лишь парой заученных фраз – приличия ради. Ему явно недоставало практики, потому как с его уст речь не лилась, умело перекатывая каждое слово, а словно бы спотыкалась. Тем не менее, уверенность в себе служила ему хорошим подспорьем, и всю нехватку языкового опыта он восполнял громким голосом, раскатившимся по залу отзвуком.
– Да будет на то воля Старых богов, – миролюбиво подытожил северный владыка на общеизвестном языке предков, немезийском, предлагая, таким образом, наиболее удобный вариант общения для всех.
С официальным обменом любезностями было покончено, и ныне можно было перейти к виновникам встречи двух сторон.
– О моем старшем сыне вы уже наслышаны – он сопровождал меня в прошлогодней дипломатической поездке в восточные земли, поэтому позвольте представить моего младшего сына, отраду очей моих – Чонвона.
Последний, не дрогнув в лице, сделал шаг вперед. Навстречу ему ступил и отчего-то взволнованный наследник юга, по-военному расправив плечи.
– Мой Джей, – представил, в свою очередь, свое дитя южный король. – Будущий король Маре и амбровых земель.
– Я очень... польщен, Ваше Высочество, – наследник-чужестранец держался даже излишне обходительно, и с тем Чонвон подал ему свою изящную руку, дабы тот припал к ней поцелуем, что Джей и сделал во мгновение.
– Как и я, – равнодушно и кратко проговорил он, а затем прервал их непродолжительный телесный контакт, не позволяя принцу насладиться мягкостью молочно-белой кожи дольше положенных мгновений.
Более на разговоры он не особенно желал размениваться. Впрочем, далее беседу и так вели отцы-правители.
– Молва о северном принце и вполовину не описывала его красоты, – довольно проговорил старший гость, не менее собственного сына впечатленный омегой на выданье.
– Пошел в красавицу-мать. Не отдай она богам душу, вы убедились бы в том самолично.
Чонвону были безразличны всякие восхваления, как был безразличен и его новоявленный жених. Джей был словно бы полной его противоположностью: выгоревшие под палящим солнцем и без того светлые волосы, загорелая смуглая кожа, медово-карие глаза. Одеты южане были в традициях своих краев, пышно и празднично; им, очевидно, было непривычно находиться в столь холодных землях, не знавших ни солнца, ни тепла, и в своих мыслях омегу несколько позабавило то, как они, особенно если смотреть на свиту, непроизвольно кутались в своих одеяниях.
Он смотрел будто бы сквозь своего будущего мужа, не питая к нему какого-либо интереса, однако в лике второго принца вспыхнула и заискрилась искренняя влюбленность, что накрепко расцвела в нем в миг первой встречи и первого взгляда. Чонвон восхитил его своей тонкой, недосягаемой красотой, схожей с которой он не встречал еще никогда прежде, и по-нордически неколеблемой выдержкой в манере говорить и вести себя. Красота юга была активной и насыщенной, полной цвета и пряного запаха, красота севера же завораживала кошачьим разрезом темных глаз, белоснежным лицом и вишневой червленностью аккуратных губ.
После знакомства и приветственной церемонии, на которой северной короне преподнесли щедрые дары в честь визита и скорой свадьбы, гости разошлись по своим покоям, где отдыхали с долгой дороги. Вечером их ожидало большое пиршество, а новость о помолвке меж наследниками двух империй оставили на утро следующего дня.
Ужин, на котором присутствовали и короли, и их потомки, и придворные, проходил в обстановке расслабленной и по-семейному непринужденной; впрочем, таковым он был далеко не для всех. Пока главы домов проводили время за действительно приятной и открытой беседой, их сыновья, обещанные друг другу, были от подобного дружелюбия далеки. Нет, нет, Чонвон не бросал в сторону старшего юноши полные ненависти взгляды, однако и заговаривать с ним, дабы скрасить досуг, не стремился. Джей же, напротив, только того и ждал, всячески стремясь как-либо наладить с омегой контакт.
– Ваше Высочество... Может, Вы хотели бы фруктов? – предложил он, решив начать с чего-то нейтрального. – Мы привезли с собой множество самых разных видов. Гранаты, персики, виноград... Желаете ли Вы попробовать что-то?
– Признателен Вам за заботу, однако воздержусь, – ответствовал Чонвон.
Джей моргнул в некотором недоумении:
– Прошу меня простить..?
Он не понял ни слова из сказанного младшим, потому как тот говорил на сноухаймском.
Чонвон едва удержался, чтобы не закатить глаза, и повторил уже на немезийском:
– Благодарю Вас, но я пока не хочу.
Стол полнился яствами как южной кухни, так и традиционно-северными, но Чонвон едва ли испытывал особенный аппетит. Джей казался ему докучающим, чужим человеком, да и немало подливало масла в огонь то, что поодаль за длинным столом находился Хисын: отец его сидел рядом и с крайне заинтересованным видом общался с одним из заграничных гостей. Сам же юный младший министр вел себя чинно и скромно, не смущая тайного возлюбленного взглядами, полными мучивших его чувств. Чонвон же хотел хоть на мгновение, хотя бы украдкой встретиться с ним глазами, дабы безмолвно сообщить о своей бесконечной нежности, ведь до сего вечера встретиться им не удавалось. Отчего-то все словно нарочно мешало, путало карты, разлучало в последний момент.
Однако все то время трапезы, что Хисын провел, избегая взгляда наследного принца, было лишь увертюрой к событию, которое стало точкой, послужившей зачином для событий совершенно неожиданных. Никто не мог бы подумать, что сыну простого казначея взбредет в голову в следующую минуту встать со своего места, пройти в центр зала, привлекая всеобщее внимание и бесстрашно возвестить о намерениях безумных и неприличествующих – ведь тем самым он смел бросать вызов гостям северной короны.
– Мое имя – Хисын, – сказал он громко под редкие перешептывания едоков и стихавший по мере его слов звон посуды. – Я вызываю Его Высочество принца Джея на дуэль за сердце господина Чонвона.
Никто не смел нарушить тишину, неизбежно повисшую по окончании сего вызова. Придворные молчали, пораженные дерзновением юноши, а короли-отцы в недоумении взирали на него со своих мест, равно как и сам соперник, которому до́лжно было принять поединок по всем правилам чести. Чонвон замер, боясь произнести и слова, и сердце его колотилось пташкой о прутья грудной клетки.
– Кто этот юноша? – негромко осведомился отец Джея, на что северный сват, испытывая вполне логичное недовольство от сей самовольной выходки, тотчас же ответил так же вполголоса:
– Сын нашего казначея, мальчик скорее умный, нежели проявивший себя на поле брани.
Разъяснение это более чем устроило южанина, и он, выпрямившись на своем месте, смотрел ныне на юношу без всяких опасений – понимая, вероятно, что скромный архивариус его сыну не ровня.
– Говорили, северяне холодны что лед – а вон, какая кипящая кровь! – он произнес это с широкой улыбкой, что немедленно послужила для всех знаком расслабиться. В следующий миг придворные позволили себе заливистый смех, наперебой потешаясь над неразумно и пылко влюбленным.
Чонвону же было не смешно ни капли. Он мог лишь выжидать, не смея встревать в дело чести, но с тем бездействовать казалось ему сущей пыткой. Все в нем замерло в немом страхе за любимого, и он обратил взор на Джея, который по-прежнему пребывал в раздумьях и не давал свой ответ. Отметив это, последний немедленно решился на поединок: северный принц как полагавшаяся победителю награда казался ему не сравнимым ни с чем трофеем, и наверняка, подобно его предкам, ценил грубую силу и смелость. Дуэль для него – прямое изъявление своих притязаний, и претендент должен был доказать свою храбрость не словом, но делом. Тем самым Джей немало впечатлил бы свою омегу, благосклонность которой представала ему самым сладчайшим нектаром, и растопил бы ее сердце.
– Я принимаю Ваш вызов, сэр, – провозгласил Джей, чем вызвал активную и шумную поддержку со стороны гостей, оценивших милость будущего государя своей страны к презренному безродному юнцу. – Сочту за честь скрестить с Вами шпаги за моего супруга.
Он словно нарочно подчеркнул последние слова, что заставило Чонвона ощутить все более усиливавшееся отторжение к его персоне. Джею не нужна была дуэль, потому что он считал Чонвона априори принадлежащим себе, в то время как не было ни венчания, ни, уж тем более, консумации брака. Его соперничество казалось номинальным, и потому не могло являться искренним стремлением одержать победу и завладеть желанной омегой. Да и наверняка Джей счел Хисына, бету, легкой мишенью, ведь тот не был воином по сути своей, а стало быть, одолеть его мог даже такая белоручка, как он (а в том, что он именно ею и являлся, младший не сомневался: в его глазах не было стали, а лишь обеспокоенность своим положением). Южный принц предстал перед Чонвоном человеком тщеславным, а сие было качеством горячо им презираемым.
– Любопытный же вы народ, северяне, – сказал король юга и громогласно рассмеялся. – Однако мне по нраву ваши методы. Пусть сойдутся в равном бою, коль им приглянулась одна омега, и так решат, кому она достанется. Но что и говорить, за такие глаза не страшно и с жизнью расстаться...
Порядком захмелевший, он подмигнул Чонвону, что тот принял холодно и без всякой робости. Душа его не могла перестать болеть за Хисына, который, не утративший внутреннего достоинства, вернулся на свое место рядом с немало ошарашенным отцом: король не покинул застолья, а значит, пиршество должно было продолжаться, как и положено. Только сейчас он мог поднять глаза на омегу, ради которой так самоотверженно вызвался на поединок, но на всю ту затаенную, почти отчаянную боль в ее глазах лишь мягко улыбнулся, являя поистине рыцарское самообладание.
***
По окончании трапезы, улучив подходящий момент, Чонвон сбежал, затерявшись в людских массах. Он просто обязан был переговорить с Хисыном, попытаться отвадить его от поистине сумасбродной идеи, которая может дорогого ему стоить. Он направился прямиком к одной из комнатушек, располагавшихся при библиотеке: там можно было передохнуть иной раз, но в основном туда сгружались некоторые новые выписки, которые Хисын и разбирал, сортируя и раскладывая по должному уставу. Чонвон не прогадал, поспешив именно по сему направлению, и там отыскал старшего юношу, однако комната была заперта изнутри, и тогда он с несколько раз нервно постучал о деревянную дверь, дабы ему отворили. – Хисын-а, нам нужно поговорить, – произнес он, почти не пытаясь прятать волнение в голосе. – Впусти меня. – Мой принц, прошу Вас простить своему верному слуге сию дерзость, но я не открою, – Хисын звучал спокойно и приглушенно, так, что Чонвон припал к поверхности двери, дабы лучше его слышать. Небольшую услугу оказывало то, что дверь не прилегала полностью, а посему имелась щель, позволявшая собеседникам контактировать без излишней громкости. – Я знаю, что Вы пришли меня отговорить, однако жребий брошен, и ничего уже не воротить. Чонвон закусил губу, пытаясь унять нараставшую тревожность. Вышло, признаться, из рук вон худо. – Хисын-а, – вновь позвал он негромко. – Твой принц сегодня ночью не сомкнет глаз, думая о тебе. – И очень зря, господин, – ответил Хисын. – Менее всего мне бы хотелось беспокоить Ваш сон. Прошу, не переживайте за меня. Хотя, конечно, сердце мое наполняется радостью, ведь Ваше внимание дорогого стоит. В словах его была чистая любовь безо всяких сожалений, но Чонвон испытывал лишь иррациональную, необъяснимую тоску. Хисын не отступится, коль скоро дело затрагивало обязательства – уж он-то знал это получше многих, проведя с ним прекрасные месяцы платонической тайной связи. – Все можно исправить. Можно признать поражение до того, как состоится дуэль. Чонвон прозвучал почти устало, сев наземь, уткнувшись лбом в прохладную крепкую дверь и касаясь ее рукой в опоре. На мгновения повисло задумчивое молчание, а после послышались неторопливые негромкие шаги и шорох одежды, когда ее хозяин осел на пол близ входа. – Тем самым я только опозорю Вас своей трусостью. Я говорил это прежде, скажу и сейчас, мой принц: если мне суждено будет пасть за Вас, я с готовностью это сделаю. За неимением иного Хисын также приложил к поверхности разделявшей их преграды раскрытую ладонь, словно бы пытаясь прочувствовать соприкосновение с возлюбленным. Их встреча была подобна истязанию – так близко, но так бесконечно далеко. Дверь можно было отворить и повести разговор с глазу на глаз, но так в душу неизбежно закрадутся сомнения и страхи. Уж лучше вынужденная разлука – по меньшей мере, она бередит уставшее сердце не столь яростно, как делали то прямые касания. Чонвон не мог думать ни о чем, кроме как о состязании, что свершится на рассвете. Он молил Старых богов о том, чтобы оно не происходило вовсе, однако надежды на то у него почти не было: предчувствия никогда не обманывали его прежде, не сулили они ничего хорошего и на сей раз. Что-то случится. Что-то произойдет. Милостивые боги, пусть же минует их любовь злой рок, пусть он окажется неправ!..
