V.
25 декабря 2025 г., 16:22
Спустя несколько дней шумные празднества в честь королевской свадьбы окончились, и город вернулся к повседневной своей жизни, суетной, говорливой, насыщенной. Ох уж этот юг со всей его избыточностью во всем! С Чонвона бы хватило и дня свидетельства публики его вынужденного бракосочетания.
Зато кто и был по-настоящему счастлив, так это его дражайший супруг. В одну из ночей, когда полный любви порыв плоти вновь привел его к омеге, он поделился, что хотел бы отправиться с ним в небольшое путешествие в Ориенкас, в земли края Инзу, славившиеся своим несколько нетипичным для восточного закрытого менталитета свободолюбивым характером – быть может, оттого они и пребывали в не самых лучших отношениях со своим соседом, краем Интара, который, напротив, держался крайне строгих нравов и не признавал никаких новшеств, особенно если те шли с запада. Чонвон скептически подметил тогда, что таковое со стороны наследника престола могло запросто истолковаться как явственный фаворитизм в сторону одной из противоборствующих сторон, а ведь на государственном уровне Маре Альта вели куда больше дел с традиционалистским востоком Интара. «Едва ли это будет уместно», бессердечно разбил он мечты мужа о столь полюбившемся ему месте. Поначалу Джей, разумеется, несколько растерялся от того, что его грезы отозвались без должного тепла, но позже, взвесив разумные слова младшего, принял их, пусть и не без некоторой тайной удрученности.
Чонвону же не нравилось вообще ничего. Ему, привыкшему к холоду, решительным образом не подходил климат, влажный и жаркий, а вечнопалящее солнце он не выносил и вовсе. Избегая всякого загара, в редкие моционы, что он совершал вместе со своим эскортом, он надевал одежду с длинным рукавом. По распоряжению короля для него в считанные дни пошили множество прекраснейших воздушных нарядов, что смогли бы продемонстрировать вырез груди, руки или плечи северного принца, будто диковинный трофей, но из всего разнообразия Чонвон надевал на выход лишь то, что сокрывало его тело полностью, хотя на некоторую «уступку» относительно своего гардероба он все же пошел, разбавляя полностью черные одеяния светлыми оттенками легкой газовой ткани. Что оставалось неизменным, так это широкий и круглый купол зонта, который на прогулках слуги раскрывали над головой омеги, дабы его прекрасное ледяное лицо оставалось все таким же аристократически бледным.
Среди местных и двора Чонвон – что белая ворона, но исправлять ситуацию он не слишком-то и стремился. К нему относились с некоторым интересом, но в большей степени с осторожностью. Однако его устраивала та незримая грань, что была проведена меж ним и жителями юга, ибо сама мысль о том, чтобы стать частью этого мира представлялась ему совершенно невозможной. Никогда они друг друга не уразумеют, и, в силу возраста, судивший порой несколько радикально, безо всяких компромиссов и полумер, юноша воспринимал свое положение отчаяннейшим и безысходным. Признаться, от накопившихся переживаний он однажды даже тихо всплакнул в своих покоях, чувствуя тоску по дому и огромное одиночество. Конечно, рядом с ним все еще был Сону, его верный спутник и душевный спаситель: без него отъезд в дальние земли предстал бы испытанием еще более жестоким, но сколь бы тот ни был участлив, справляться с горечью в сердце Чонвону приходилось собственными силами.
К нему подкрадывалась мучительная апатия. Его не особенно занимали ни пешие, ни конные прогулки, ни чтение, ни игры, ни рукоделие, к которому он и прежде не был склонен. В еде, по его вкусу, было слишком много пряностей и насыщенных ингредиентов, обсыпанные сахарной пудрой мягкие медовые сладости с орехами казались рыхлыми и приторными, а напитки, даже самые охлажденные, нисколько не утоляли жажду. Соития с Джеем были регулярным и, пожалуй, главным его испытанием, ибо их приходилось терпеть и не выказывать недовольства. Иногда Чонвон сказывался уставшим или больным, жалуясь на то, что организм его не подстроился под новую для него обстановку, и альфа, безоглядно веря, давал партнеру отдохнуть.
Впрочем, и самому Джею случалось отсутствовать: как продолжатель своей династии, он, наряду с Советом, занимался государственными делами, участвовал в дипломатических встречах, переговорах и всех прочих мероприятиях, которые требовали его прямого нахождения на месте. Посему он отлучался из замка и появлялся лишь через пару-тройку дней, привозя с собой для Чонвона какие-либо подарки. Пожалуй, единственным его желанием было, чтобы тот отплатил ему всего только лишь мягкой улыбкой, полным благодарности взглядом, прикосновением к лицу в ласкающем жесте. Но его возлюбленный был отстранен как и прежде, и с тем в ночи близости Джей усердствовал еще более, не ограничиваясь единственным разом. Чонвон не оказывал ему сопротивления, и старшему хотелось думать, что именно так омега, извечно пассивная и слабая, являла ему свою благосклонность. И за подарки, и за слова страсти, и за всю ту любовь, которой Джей его окутывал.
***
Все чаще своей небольшой компании Чонвон предпочитал уединение, желая отыскать в нем хоть какой-то мир для своей за последние недели порядком изъеденной тревогами души. Словоохотливые служки всплескивали руками, не понимая, что было причиной такой хандры, однако Сону, знавший о состоянии принца более всех, играючи переключал их внимание и отвлекал, дабы они не беспокоили того пустыми расспросами. И некоторое для себя успокоение Чонвон действительно нашел. Если Снодект едва ли отличался бурной природной растительностью, как и растительностью в целом, то старый Маре безудержно цвел круглый год. На родине Чонвон, питавший эстетическую слабость к самым разным цветам, мог довольствоваться разве что сухими, произраставшими в мерзлой земле, в Вересковой пустоши или привезенными из-за бугра. В новой своей обители он впервые вдохнул чу́дные ароматы лилий, жасмина, гибискуса, олеандра, но, пожалуй, наибольшее на него впечатление оказали розы, пышнобутонные, полноцветные, алые, что густая кровь, бархатные, что атлас кожи. Словно зачарованный, он разглядывал их, касался гладких соцветий и, конечно, впервые ощутил на себе всю остроту их шипов. За красотой всегда таилась ловушка, и всякий зазевавшийся рисковал попасться в нее, прельстившийся райским пейзажем. С тем он возжелал, чтобы на просторной территории королевского замка был выделен участок только для него, отдельный от Большого сада. Открытый и купавшийся в солнце, сад этот Чонвону был не по душе: от жары ему частенько становилось дурно, пусть внимательным зодчим и была возведена беседка для тех, кто хотел отдохнуть от палящих лучей в прохладе тени. В своем же собственном, отдельном уголке он бы мог хоть на мгновения, но убегать от реальности, которая ему претила. Он не стал вдаваться в подробности, излагая свою настойчивую просьбу супругу за одним из совместных обедов, но то и не потребовалось: Джей, заслышав от Чонвона нечто, что было его прямым волеизъявлением, воспринял это очень положительно, ведь прежде омега не особенно шел с ним на контакт и ни о чем не просил. – Я сделаю для Вас все, мой принц, – с пылом пообещал он, и в самые кратчайшие сроки сад был устроен. Он был разбит на некотором отдалении, в месте, которое почти полностью закрывали раскидистые душистые деревья. Сквозь их листву поступал солнечный свет, достаточный для того, чтобы прекрасные цветы цвели и разрастались, а находившийся в сих кущах не чувствовал себя изнемогавшим от пекла. Розы были лишь двух цветов: белые, олицетворявшие мир и невинность, и алые, значившие любовь, силу и страсть. Никакие другие Чонвон в своем цветнике не хотел, хотя предлагаемых сортов и оттенков было не счесть. Сону, например, находил растущие в королевском парке чайные розы, небольшие, розоватые и игриво обнаженные, что сама юность с ее шаловливым и трепетным румянцем, особенно привлекательными. Однако его господин был человеком иного склада, и предпочитал яркие эмоции, а не приглушенные скромные полутона. В своем излюбленном отныне месте Чонвон проводил едва ли не каждый день. Эдем на бренной земле давал ему возможность не думать о том, что жизнь его стала совершенно безрадостной, а меж тем рано или поздно встанет вопрос о наследнике. Времени со дня свадьбы прошло не много и не мало, но омеге уже давно миновало шестнадцать, и разговоры то и дело заходили о том, что он «подзадержался». Иные и вовсе озвучивали сомнения за чаркой горячительного – принц-то, мол, смоковница, коль скоро все никак не мог понести от королевского сына. Чонвона не волновали пересуды и сплетни, но угнетала неизбежность сего, нависавшая над ним что топор бессердечного палача. Подобные безрадостные настроения охватывали его и в один из самых обыкновеннейших последующих дней – впрочем, назвать его таковым по существу он бы не смог, ибо именно тогда произошла вторая их с Ники встреча, встреча, которая стала для него знаковой. Прогуливаясь по дорожкам своего личного сада, он не сразу заметил, что с некоторое время к его маленькой фигурке был прикован чей-то взгляд, однако когда то обнаружилось, он немедля обернулся, доверившись чутью. К нему редко кто захаживал, и чаще всего то был Сону, но пах тот иначе – точнее, не пах толком ничем. Как омега, он в первую очередь ощущал только альф, ибо таковым образом распорядилась сама природа, даровав одному виду способность чуять другой, делая одних столь соблазнительными и аппетитными для других. – Розы чрезвычайно идут Вам, Ваше Высочество, – произнес Ники вместо приветствия, улыбнувшись. – В их багрянце цвет Вашей кожи становится еще более фарфоровым. Чонвону пришелся по душе его комплимент. Признания законного супруга его нисколько не трогали, а вот внимание молодого генерала было крайне приятным и в некоторой степени даже будоражащим. – Благодарю Вас, – ответствовал юноша и в завлекающей манере склонил голову чуть набок; всполохнувшаяся в нем толика кокетства словно бы сообщила его чахнувшему, пребывавшему в заточении очарованию импульс к жизни. – Слышал, что недавний Ваш поход увенчался большим успехом. Поистине, Ваши воинские таланты не знают себе равных. Ники, усмехнувшись, чуть покачал головой: – О, я не заслуживаю столь большой похвалы. Хотя, признаться, Ваше мнение мне особенно лестно. – Почему же? – Человек севера знает об искусстве войны куда больше всякого рядового южанина. Для меня лучше смерть, чем поражение. При этих словах, ибо они отозвались в нем искренним восхищением, Чонвон вновь, как и в день свадьбы, обнаружил себя плененным тем сладостным чувством, что разрасталось в нем все боле: сердце его забилось гулко и часто, будто беспомощная пташка рвалась из своих силко́в, которые стискивали ее, не давали широко взмахнуть крыльями и улететь. Его беспокойное, отчаянное сердце рвалось к Ники, стремилось к нему со всем чувственным безрассудством, что людям его положения до́лжно было подавлять. Горячая влюбленность находила на него все новыми волнами соленого моря, грозясь обернуться настоящим смертоносным наводнением. – Тогда нас с Вами роднят не только общие предки, но и убеждения, – он перешел на сноухаймский, пытаясь вернуть себе былое самообладание. – Не возражаете, если я поведу беседу на нашем с Вами языке? Мне очень не хватает чего-то родного в этой солеадской юдоли. – Разумеется, Ваше Высочество. Тем более, что наша с Вами первая встреча вдохновила меня освежить свои скромные былые познания и дополнить их новыми. И кое-что найденное показалось мне очень занятным. – Что же, например? Не поделитесь? Ах, право, Чонвон порой был совершенно не в силах совладать со своими потаенными желаниями. Он открыто потворствовал развитию их совершенно недопустимой тайной связи, и Ники понимал это со всей отчетливостью, потому как грешно́е природное влечение, порок тела, властвовало и над ним. – Есть древнее предание, которое гласит, что Красная Королева севера будет держать в своих руках целую империю, – начал он размеренно, не сводя с омеги полного властной уверенности взгляда темных глаз. – И подле трона ее будет большой Черный Лев, готовый разорвать каждого, кто посягнет на ее жизнь. Дивный розовый сад скрывал их ото всех, сообщая легенде особую притягательность, делимую лишь на двоих и только. Сладостное, крепчавшее с каждым произнесенным словом, с каждым мигом, проведенным вместе, чувство подлинной заинтересованности альфы и омеги друг в друге, во взаимном плотском вожделении, что требовало слияния не только душ, но и тел, исполняло их до краев, что пряное вино плотный глиняный кувшин. Чонвон знал, что чувствовал к нему Ники, знал интуитивно и физически, как только могла знать то омега, ощущавшая своего истинного альфу, а Ники считывал соблазнительную манкость, вложенную в движения, взгляды, слова. – Что же та Королева? – спросил младший негромко. – Она хороша собой? – Хороша так, что за нее можно поступиться целой страной. Потому она и красна – и еще потому, что она беспощадна. – Как беспощаден и Лев, верно, господин Ники? – А как полагаете Вы? Чонвон задумался, но только на мгновения, отвечая после все тем же бархатным голосом. – Ведь Лев черный, а не золотой, – заметил он. – Цвет не пустого блеска побрякушек, но густого мрака и запекшейся крови, пролитой в сражениях. Лев этот не хвастает регалиями и положением, а действует, берет то, что ему причитается по праву власть имущего. Он сильный и смелый, и рычание его устрашает врагов. – Браво, мой принц, – произнес Ники, дозволяя себе дерзость любоваться чужой омегой что своей. – Я действительно сражен Вами, и не боюсь в том признаться. Но, в отличие от меня, рубите Вы не мечом, а изящным словом. Искусство, достойное горячего признания. Чонвон улыбнулся, но с некоей тонкой печалью. – Поверьте, ему едва ли кто-то кроме Вас способен будет воздать по заслугам. Да и я, справедливости ради, не особенно стремлюсь влиться в ритм этого места. Все здесь мне непонятно, сторонне, чуждо... и я не думаю, что когда-либо смогу назвать Маре Альта своим домом – слишком уж разнится мое собственное и здешнее мироощущения. Внимательно выслушав его, Ники заговорил откровенно и прямо, ибо чем больше он проводил с юным принцем времени, тем легче лилась их беседа, тем проще подбирались слова. При всем должном уважении к венценосному омеге, он не утрачивал собственного достоинства, и был тем, кем являлся: рассудительным мужчиной и дипломатом, который мог подобрать верное решение в той или иной ситуации. – Позволю себе заметить, Ваше Высочество, что все же Вы мыслите несколько категорично. Жизнь порой может сложиться тем образом, который мы сами ей придали. Ваш ум не должен прозябать в плену пустого, как Вы выразились, блеска, ибо в Ваших глазах я вижу ту силу, которую безмерно уважаю – силу человека отважного и отчаянного. Пожалуй, сказанное в действительности отрезвило Чонвона, пребывавшего доселе что в бесцельном блеклом сне, вязком, как вареный крупяной ком. Смел ли он зваться сыном Снодекта, коль ежедневно поддавался пожиравшей его апатии, сиречь слабости и трусости? Нет, нет, он должен был отбросить все презреннейшие страхи и все треволнения и утереть слезы. За его жизнь сражался отважный сын казначея и купеческой дочери, а теперь руку помощи ему протягивал дослужившийся до генеральского чина молодой северянин-альфа. Теперь действовать ему надлежало и самому. Предания не сбывались сами по себе – их претворяли в жизнь люди. – А что до разницы, каковая может быть между югом и севером, то смею уверить Вас, мой принц, на политической арене мы бываем не менее безжалостны, – продолжил Ники, с удовлетворением отметив про себя, каким вдохновением исполнился лик маленького господина. – Посетите одно из собраний Совета, и Вы убедитесь в том самолично. О, Чонвон всенепременно последует его совету, ведь не знавшая свою страну королева не стоила и медного гроша. Черный Лев уже ждал свою госпожу у подножия трона. Пора было подняться к нему и ей.
