VI.
29 декабря 2025 г., 17:51
С тем Чонвон действовал без какого-либо промедления. Об устремлении быть причастным к жизни своей будущей страны он поставил Джея в известность в одну из их ночей, когда тот был охвачен пылом телесного желания.
– Никогда я не был так счастлив, как с Вами, мой принц, – прошептал Джей, будто зачарованный, следя за тем, как Чонвон, занявший вдруг ведущее положение, оседлал его бедра. Он отметил то как знак волнительный и до невероятного возбуждающий, потому что прежде омега не выказывал какой-либо особой инициативы в делах постельных.
Для Чонвона же это было мерой, которая способна была в некоторой степени повлиять на супруга. Джей и без того был в его цепких руках, но всякую просьбу не бывало лишним сдобрить порцией ласки, делая вторую сторону еще сговорчивее.
– Тогда Вы не откажете мне в просьбе? – спросил он чуть вкрадчиво, устроив руки в легком объятии на плечах альфы.
– Все что угодно, – с готовностью отозвался Джей, томимый той негой, что порождали в нем соприкосновение нагих теплых тел и долгий взгляд темных кошачьих глаз. – Хотите ли Вы новые наряды, украшения или гнедую, дабы объезжать владения Маре – я все-все для Вас сделаю.
– О, нет-нет, Ваше Высочество, – Чонвона нисколько не смутили столь приземленные предложения. – Вы очень великодушны, но мне нужно не это. Я хочу принимать участие в Совете как полноправный участник.
Конечно, о подобном Джей и подумать бы не мог. Не то чтобы это было невозможно, однако просьба поставила его в некоторое затруднение, ибо дела государства традиционно решались без прямого влияния на них омег. Пусть во многом он был весьма передовых для своего времени взглядов, но идеального партнера он видел, скорее, отстраненным от политики, нежели вовлеченным в нее. Чонвон же, по его мнению, решился взвалить на себя тяготы совершенно ему не нужные. Быть может, тот попросту не осознавал всю сложность сего действа?
Да и стоило ли оно того? В конце концов, у омег при дворе и без чего подобного хватало хлопот. Через какое-то время и на плечи его суженого привалит дел, начиная от всякого рода благотворительной деятельности и продолжая устроением вечеров для знатных дам. Не будет лишним задуматься также и о наследниках.
– Душа моя, – начал Джей мягко, дабы не задеть младшего своим недоверием. – Неужели вам интересны политические дрязги? Я нисколько не сомневаюсь в том, что Вы радеете за судьбу юга, и все же беспокоюсь за Вас как Ваш муж. Поверьте, Вы могли бы занять себя чем-либо угодно другим, намного более полезным, чем коротание часов в Совете. Должен признаться, я даже удивлен. Вашей братии обыкновенно несвойственны подобные желания...
Чонвон вспыхнул: с ним говорили, как с неразумным дитем лишь только по особенности его вторичного пола. Взгляд его стал жестче, в нем появился ледяной блеск, а багряные губы недовольно поджались. Впрочем, при том, какой линии он держался, эта реакция не была лишней, а даже послужила бы хорошим подспорьем.
– Вы, должно быть, хотите меня оскорбить, муж мой? – произнес он таким тоном, что Джей мгновенно замотал головой:
– Как я бы смел! Нет, мой принц, я бы никогда не смог обидеть Вас – словом или делом.
– Но Вы сделали это, когда намекнули на то, что я не понимаю, о чем говорю. Ведь я – всего-навсего омега, и дело мое – не утруждать Вас глупыми просьбами и не лезть к ученым мужам.
Речь его сочилась ядом. При том, что он говорил все то намеренно, дабы надавить и подчинить своей воле, не ощутить новый всплеск легкого презрения к собственному супругу он не мог. Чонвон прекрасно понимал, что под маской дружелюбия скрывался все тот же альфа, стоящий выше него по положению. Такими были его отец и брат, не рассматривавшие юную омегу как достойного себя компаньона и собеседника. Но ежели те могли уничижительным взглядом или какой репликой опустить юношу довольно прямо, то Джей действовал будто в обход, занимая вид понимающий и даже сочувственный. Толку-то было от подобного, коль скоро результат не разнился по своему существу!
Однако Чонвона не заботило, что думал о нем нелюбимый мужчина, и неловкие прикосновения того к струнам его души отзывались не дивным арфовым переливом, а пронзительным, немузыкальным щипком. Джей не смог бы играть на его сердце те же дивные мотивы, на кои был столь талантлив молодой и статный южный генерал, умевший распознавать и признавать чужую силу. Тем он был и мудрее, ведь недооценивая врага в собственной постели, рискуешь допустить его острые когти слишком близко к горлу.
– Моя душа, – заговорил Джей, обеспокоенный тем, что ненароком мог действительно как-либо задеть возлюбленного; омеги ведь порой столь ранимы и тонки в своей чувственной натуре! – Позвольте же мне оправдать себя в Ваших глазах. Видят боги, я не намеревался поставить Вас в неудобное положение, и все мои слова были продиктованы лишь искренней заботой о Вас и Вашем состоянии, ведь я люблю Вас, люблю как супруга, как омегу, что дарует мне однажды потомство, как прекрасного северного принца, которого мне посулила сама судьба. Я лишь беспокоюсь о Вас и не хочу, чтобы Вы истязали себя дрязгами политики. Но, конечно, если то Вам угодно, я исполню Вашу просьбу, будьте покойны. Совет воспримет Ваше присутствие как большую честь.
Решение не было для него самым легким: чувствовалось, будто что-то беспокоило его, но ради безжалостной красавицы он наступил на горло собственной песне. Чонвона не волновали ни его сокрытые мотивы, ни его утаенные мысли, ибо своего он добился, и станет, по приободряющему предложению Ники, присутствовать на собраниях, на коих принимались поистине судьбоносные решения. Что бы Джей ни думал и как бы его ни восприняли прочие советники, отныне Чонвон сделает все, чтобы с ним считались, чтобы в нем видели не только красивую супружницу наследника Маре, но и того, кто достоин и должен в будущем зваться королевой: по местным обычаям титул короля мог нести только один из супружеской четы, и им являлся, разумеется, альфа. Пророчество, поведанное Ники, таким образом, нисколько не противоречило тому, на что в своих амбициях нацелился Чонвон, по-прежнему горячо желавший править. Довольствоваться второстепенной ролью он уж точно не станет.
Большинство министров встретили его ожидаемо настороженно и не слишком-то радушно, однако южный король не воспротивился пожеланию прекрасной невестки, весьма дружелюбно отметив, что сия приверженность новообретенной родине его немало порадовала.
– Красота этой дивной розы – еще не все, господа, – объявил он на последующем же заседании Совета, легким жестом руки указывая на Чонвона, занявшего место за столом переговоров по одну сторону от него. – Нам совсем не помешает свежий взгляд, так что окажите нашему принцу должный прием.
Заручившись, таким образом, монаршей поддержкой, Чонвон стал полноправным участником Совета. По первости он наблюдал и слушал, изучая все тонкости политики преимущественно внутренней, ибо что до внешней, то обсуждать ее без генерала, который на тот момент был в деловых разъездах по поручению короля, казалось не особенно результативным. Человек, знававший свое дело лучше дворцовых чинуш, с поистине северным трудолюбием отдавал всего себя на исполнение долга перед короной, и появился в столице лишь спустя несколько заседаний. И хотя вопрос, стоявший на повестке дня, был не слишком воодушевляющий, когда среди остальных в кабинете он увидел Чонвона, взгляд его по-особому потеплел.
– Я рад, что теперь Вы с нами, Ваше Высочество, – учтиво поприветствовал он омегу, и тот, пряча улыбку, скромно кивнул ему в ответ.
Засим же собрание началось. Слово взял министр торговли, мужчина тучный и возрастной. Разгладив пышные рыжие усы, он кашлянул, привлекая всеобщее внимание:
– За последнее время было совершено немало нападений на наши торговые корабли. Флот, как может, держит оборону, однако потери мы терпим немыслимые. Грабители крадут товар и жестоко расправляются с экипажем, отчего в народе начинаются волнения, ибо с каждым месяцем ситуация лишь ухудшается.
– Это большая проблема, – король в задумчивости постучал по столу пальцем. – Кто же агрессор? Пираты?
– Никак нет, Ваше Величество, – подал голос Ники, который, по безмолвной просьбе министра торговли одним взглядом, перенял диалог. – По моим данным, набеги совершает флот островных государств. Именно их флаги реют над кораблями разорителей и, по свидетельствам уцелевших, именно на их наречии они разговаривают.
– С чего бы островитянам заниматься чем-то подобным? – недоумевающе воззрился на него Джей. – Мы заключили с ними мирный договор, и никаких вспышек агрессии с их стороны доселе мы не наблюдали.
– Все так, – кивнул Ники, не возражая принцу. – Вы провели с ними исключительные по дипломатичности переговоры, однако не все способны на длительное поддержание мира без... периодического скрепления соглашений силой. Очевидно, они не слишком хотят соблюдать мир. Но неудивительно – легкая добыча для них всегда была важнее чести.
Говоря с южным наследником, Ники не робел и не пытался выслужиться, как иные из присутствовавших, и Чонвон оценил как эту уверенность, так и саму суть сказанного. Их ценности в самом деле были схожи более чем.
Джей, хотя собеседник говорил по существу, воспринял это словно бы на счет крайне личный. Быть может, оттого что именно он был в свое время тем, кто продвигал идею не распрей, но мира, и теперь рисковал выглядеть не в лучшем свете, сотрудничая с неблагонадежными партнерами.
– Ты судишь их предвзято, – покачал он головой. – Уверен, что если мы сядем за стол переговоров, то быстро разрешим все недомолвки. А пока предлагаю пустить наши судна по другому пути. Возможно, он будет длительнее, но так мы избежим новых столкновений.
– Не думаю, что это возымеет должный эффект. К тому же, это повлечет за собой неизбежный рост цен на товары, и люди будут недовольны.
– Что ж, в таком случае, судна всегда можно защитить – сопровождать их, например, охранными боевыми фрегатами, – нашелся Джей, не желая сдавать позиций. – Так, наша сторона сможет постоять за себя, а островитяне поймут, что мы не намерены терпеть варварство.
Но Ники вновь оказался с ним не согласен.
– Это все еще крайне затратно, и в долгосрочном будущем будет только все усложнять. Для того, чтобы решить проблему, недостаточно будет просто охранять наши корабли. С врагом нужно не говорить, но решительно действовать.
– Ваше Величество? – явно недовольный тем, что с его со всех сторон удачными идеями не торопились соглашаться, Джей обратился к отцу за поддержкой. – Что скажете?
Король, внимательно выслушавший предложение сына, а затем и последовавшее за ним несогласие, не сразу дал свой ответ. Однако когда же он заговорил, то вопрос его был направлен вовсе не к Джею, а к Ники, и это более всего явило, к чьим методам он был расположен в степени куда большей.
– Что же ты предлагаешь? – спросил он, и Ники изложил свои соображения:
– Остановить морской произвол мы можем только сражением. Разгромив островитян, мы не только обезопасим себе торговые пути, но и возьмем причитающееся за те убытки, которые уже понесли, обогатившись за счет чужой казны.
Министры, найдя предложение вполне здравым и цельным, одобрительно зазвучали на разные лады – воздержались от реакции, пожалуй, лишь пара человек, надменно взирая на молодого генерала.
Чувствуя, что от него ускользала всякая поддержка, Джей поспешил воззвать ко всему этически-разумному, чем располагали присутствовавшие в зале.
– Мы не можем так поступить. Это поставит нас на уровень тех же варваров, если не хуже. Мы заключили с островитянами мирный договор, и коль скоро мы же его и нарушаем, да еще и так безоглядно, то что же, в таком случае, будет стоить наше слово?
– А что будет стоить наше слово, если мы позволим этим стервятникам учинять разбой в море, которое по праву считаем нашей вотчиной? – смело парировал Ники. В его взгляде пока не вспыхнуло, но уже затлело решительное неприятие точки зрения королевского сына. Позиция Джея была ему не близка, и всякий здравомыслящий человек согласился бы с тем, что звучала она излишне идеалистично и попросту неразумно. – Каждый день сомнений забирает жизни наших людей и деньги из королевской казны, казны Вашей страны, Ваше Высочество.
– Мы должны попробовать договориться с ними мирным путем, – настаивал принц. Отныне на кону стояло уже не только урегулирование морского конфликта, но и его самолюбие, очевидно задетое не в меру уверенным в себе воякой, привыкшим чаще рубить с плеча, нежели приходить к компромиссу. – Иначе порт Маре станет для всех прочих отображением порушенного слова, бесчестья и напрасного разжигания боев. Я настаиваю на переговорах.
С Чонвона, все это время занимавшего роль слушателя, было предостаточно. Неправота его супруга была столь очевидна, что только слепой упрямец, не приемлющий никаких сторонних доводов, согласился бы с ним.
– Но какой из этого толк? – звонкий и уверенный голос омеги тотчас обратил к нему всех, в первую очередь – Ники. – Островитяне попрали всякие договоренности, будто их и не было, а мы, вместо того чтобы указать им на место, будем показательно милосердны? О, это непростительная слабость, которую наши враги в один день обернут против нас же. Иные понимают лишь язык силы, и явить ее будет как верным средством остановить расхитителей, так и предупреждением тем, кто когда-либо вообще задумывался пойти против Маре.
Произнеся все это, Чонвон смело вскинул подбородок, ибо сыскал бесспорную поддержку в долгом и понимающем взгляде того, кто мгновениями ранее точно так же доносил до наследника юга бессмысленную тщетность новых переговоров. Мельком отметил он и одобрение короля, пусть относительно собственной невестки и ее очаровательной решимости тот был не слишком объективен, старый повеса. Тем не менее, ему было приятно, ведь именно Джей не воспринял всерьез его мысль примкнуть к заседаниям Совета, считая своего супруга не более, чем красивой вещицей, и посему теперь он был уязвлен.
– Правду говорят, – усмехнулся король, потерев подбородок. – Северная кровь – что сталь, из которой можно ковать мечи. Уж ежели даже снодектская омега считает, что сражения не избежать, то нашим храбрым воинам не до́лжно от нее убегать.
– Будьте уверены, Ваше Величество, – с готовностью поддержал его Ники, – Королевской армии по силам одолеть неприятеля, тем более что мы уже знаем, как и чем по нему бить.
– Но как же, Ваше Велич... – начал было Джей, но был прерван отцом, который дал ему понять, что пререканий не потерпит.
– Полно, сын мой. У меня нет причин не верить нашему талантливому генералу. Мы не простим тех, кто пользовался нашими терпением и добротой, и заставим себя уважать, коль кто не понял, что́ есть королевство Маре. Что ж, – издал он затем смешок, вспомнив, с какой непримиримостью выступил Чонвон. – Готов признать, что нам и впрямь не стоит шутить с северным народом, когда даже столь прелестные создания готовы рвать и метать безо всякого страха.
– Позволю заметить, Ваше Величество, что политические взгляды юга и севера на самом деле более схожи, чем Вы думаете, – сказал Чонвон с легкой улыбкой, обращаясь, однако, не столько к королю, сколько к тому единственному человеку, кто мгновенно бы понял его и считал бы все те пылкие чувства, что владели ледяным для всех прочих сердцем.
И Ники, вспомнив свои же слова, произнесенные еще при встрече в розовом саду, чуть усмехнулся, питая, впрочем, и собственный запретный интерес, все менее поддающийся укрощению. Вне всяких сомнений, Чонвон – тот, кто зарождал в нем недозволительные душевные и плотские желания, тот, кто своим существованием занимал его разум, тот, кем бы ему хотелось обладать и как любовником, и как верным другом. Зов истинности был неумолим, и вкушая омегу по крупице, Ники лишь сильнее раззадоривал свои львиные аппетиты. Путь к Чонвону – что к звездам через тернии, но самый сладостный приз всегда таился за чем-то дальним, недозволительным и недоступным. Уж он, как воин и победитель, знал о том наверняка.
***
Собрания Совета с некоторых пор стали для Чонвона важнейшим из дел, ибо помимо того, что росла его осведомленность о происходящем в мире, он мог беспрепятственно и регулярно видеться с Ники. Они не могли позволить себе более нескольких реплик, коими обменивались преимущественно во время встреч, да и те были посвящены исключительно делам государственным, однако так Чонвон хотя бы не чувствовал себя столь мучительно одиноким, пусть с месяцами проживания на чужбине он немного пообвыкся к новому для него жизненному укладу. О главном своем предназначении, а именно о продолжении рода думать он совершенно не хотел: мысли его были заняты Ники настолько, что все чаще, ложась со своим законным мужем, он представлял, как им овладевал другой альфа. Это немало скрашивало мучительные, малоприятственные минуты, но после на него находило полное осознание действительности, и тогда прекрасные мечты во мгновение меркли. В последние дни ему и вовсе казалось, что тяга к Ники откликалась в нем не только страстным любовным томлением, но и такой глубокой тоской, что на душе словно бы кошки скребли. Активные перепады настроения ему обычно свойственны не были, и все же тем более сильную нужду он чувствовал в том мужчине, о котором грезил, которым восхищался и к которому испытывал то, что никогда и ни к кому прежде не знавал. За маетой душевной пришли и недомогания телесные: поначалу Чонвон думал, словно бы чем отравился, съел что-то не то или же просто захворал от сырости и влажного морского воздуха, однако при том, что Сону, как его наиближайшее поверенное лицо, делившее со своим господином каждую трапезу, на самочувствие не жаловался, едва ли дело было в какой снеди. За различными способами лечения особенного результата не следовало, и так продолжалось бы далее, пока в один из дней Чонвон не предстал перед королевской лекаркой. Внимательно осмотрев юношу, она поспешила выдохнуть с неким облегчением, будто нерадостные прогнозы разного рода не оправдались, а затем улыбнулась принцу по-матерински тепло: – Вы ждете ребенка, Ваше Высочество. – Что?... – только и мог, что издать Чонвон, обомлевший от потрясения. – Треть срока уж миновали. Через полгода, если не раньше, Вы родите принцу Джею наследника. Милостивы Старые боги! – Воистину, – прошелестела тройка присутствовавших на осмотре служек, склонив головы. Происходящее казалось Чонвону дурным сном. Пока старуха-лекарка продолжала осмотр, попутно славя божественное вмешательство (ибо только ленивый не нарек северную омегу «пустоцветом», стоило лишь заговорить об отсутствии у королевской пары детей, и уж тому было о сим хорошо известно), он лихорадочно вспоминал, когда мог оплошать с приемом зелья. Мастерство Сону он под сомнения не ставил, понимая, что и всякие чудодейственные эликсиры могли давать сбой в своем воздействии на организм. Чем же он прогневал справедливых богов, раз они укрепили в его сосуде чуждое семя, несмотря ни на какие предосторожности?!.. Стало быть, он понес дитя. Дитя, которое не полюбит, которое возненавидит, которое будет ему противно, поскольку нежеланно. И сделать с тем уже ничего нельзя – по меньшей мере, без огромнейшего риска для самого себя. А Чонвон, только-только начавший жить, только-только обретший любовь, не хотел умирать лишь оттого, что по нелепой случайности обременился плодом. И хотя он был крайне подавлен, он пытался утешить себя вечным напутствием, которого придерживался еще сызмальства. «Не бойся ничего и никогда, встречай каждое новое препятствие с гордо поднятой головой и помни, что терпеливому и стойкому будет воздано по заслугам его». Обыкновенно мысль о том, что рано или поздно все окупалось с лихвой придавала уверенности, но ныне твердое его жизнелюбие значительно пошатнулось.
