XVIII.
9 февраля 2026 г., 13:16
Ощущение неизбежных грядущих перемен висело в воздухе полупрозрачной пеленой и спускалось на головы постепенно, но неумолимо: люди судачили об этом на рынках, наполняя корзинки снедью, и в корчмах, мусоля плотно набитые табаком трубки и опустошая стаканы с пенной брагой. Говорили об этом моряки в пропахших рыбой и солью одеждах, высвобождая туго набитые щедрым уловом сети, об этом сплетничали проститутки, вертясь перед зеркалами и украшая прически, и соображениями об этом обменивались мыслители и поэты, глас эпохи. Все знали, что старый король был уже не жилец, и что не сегодня-завтра корона передастся его единственному наследнику, а вот каким тот станет правителем было большим вопросом, вызывавшим вполне разумные опасения.
Продолжит ли он политику отца? Увеличит ли денежные поборы? Какие случатся перестановки во власти? Наверняка новый король решит ввести на места своих людей, что по итогу по последним же и ударит больше всего. А вдруг как неурожай? Ведь тогда придется торговать с Вестфалльцами, а они, пройдохи жадные, не упустят шанса разжиться: оберут дочиста, обдерут как липку – а значит, и цены вырастут, и пояса придется затянуть еще туже. Да, в общем, что и волновало население, так это самые что ни на есть насущные проблемы, ибо покамест знать ломала себе голову, из какой ткани пошить выходной наряд, крестьяне жили в непрестанных трудах, не будучи обремененными столь животрепещущими выборами.
Шло время, и градус напряжения накалялся все пуще. Однако если низы тревожились чем приземленным, то для Чонвона ставки в близившихся дворцовых играх были чрезвычайно высоки – судьба всего его львиного семейства, ни больше ни меньше. Хотя он понимал, что счастье их, бескрайнее, нежное, зыбкое, что рябь на воде, рано или поздно должно было столкнуться с действительностью, в которой на трон восходил тот, кто всенепременно бы это счастье попрал, он малодушно желал оттянуть сей невыносимый момент, предаваясь думам о былых днях. Как же, в самом деле, тогда легче жилось! Пять, десять, пятнадцать лет назад – даже когда он только прибыл в порт Маре юной королевской невестой, даже когда, как ему думалось, над ним сгущались тучи, даже когда он не ощущал чьей-либо поддержки, кроме Сону, извечного спутника и верного слуги. Но ни за что в жизни он не выменял бы прошлое на какую-либо другую историю, ведь тогда он не повстречал бы своего мужчину, что стал ему опорой, другом и восхитительным любовником и с которым он желал сложить свое будущее вопреки всему – даже настоящему замужеству за сыном короля.
И тем не менее, все, все, что у них было, они могли потерять – чины, статусы, личную свободу и неприкосновенность. Они отдавали себе в том полный отчет, но, как северяне по духу и крови, готовы были дать бой, когда того затребует положение. А уж когда настанет тот самый час, они поймут – и без того понимали, слыша, какие ходили разговоры во дворце.
Но если Чонвону было попросту необходимо делиться с Ники эмоциями, мнением, сведениями и всем, что его занимало, то сам же главнокомандующий чаще всего предпочитал оставлять свои измышления при себе. Руководствовался он отнюдь не теми же убеждениями, что и Его Высочество принц Джей, воспринимавший омег как душевное утешение, но исключительно искренним желанием уберечь партнера от пустых, ненужных беспокойств. В конце концов, всякий альфа должен был заботиться о своей омеге, и в том числе делать все, чтобы избавить ее от волнений, иной раз с которыми сладить ему было не под силу. На хрупких плечах Чонвона и без того лежало очень многое, а впоследствии Ники стало известно еще и о том, что их ждало очередное пополнение: с тем, сколь бурно и часто они занимались любовью, истосковавшись по телесному сопряжению за время разлуки, это было неудивительным.
– Наверное, это безумие – заводить ребенка сейчас, но я просто чувствую, что это правильно, – поделился со старшим Чонвон, улыбаясь пленительно и нежно. – Когда я был еще совсем ребенком, то никогда не думал о том, что... меня будет так будоражить мысль носить под сердцем дитя. Но ты – мой Истинный, и я желаю родить тебе еще столько маленьких львят, сколько позволит мне тело.
– Моя королева... – произнес Ники, немало польщенный тем восхищением, что питала к нему его дивной красоты омега, мягкая, плодовитая, невероятно теплая и тесная в своем аппетитном теле. – Я буду только счастлив, если мой прайд разрастется. Любой мужчина сочтет за величайший комплимент то, что Вы мне говорите.
Единственный уцелевший его глаз сверкнул любовью и вместе с тем озорством; пострадавший же прикрывала повязка, закрывавшая не особенно приятное, по словам самого альфы, зрелище. Однако Чонвон, пусть и мирясь с дичайшей болью в сердце, считал иначе: когда Ники впервые снял перед ним бинты, он, дрожа и исходя холодом от страха причинить боль, не счел рану ни отвратительной, ни отталкивающей – она пугала своей непоправимостью, но не казалась даже хоть сколько-нибудь уродливой.
Тогда он осыпал лицо своего героя трогательными, бесчисленными, легчайшими точно перо, но оттого вдвойне ощутимыми поцелуями, вкладывая в то всю свою преданность, всю пылкую, неугасаемую с годами любовь, всю громаднейшую благодарность за то, что Ники вернулся к нему, и плакал, плакал, плакал, пока старший не притянул его к себе еще ближе и не принялся аккуратно раздевать, развязывая ленты тугого корсета, расстегивая одну за другой пуговицы на прозрачной небесно-голубой блузе и спуская ее с плеч. Чонвона немало утешила его неторопливая, ненавязчивая забота, а после с тем справился плотский акт – излюбленнейший способ сообщить всю глубину своей привязанности.
Сгребая в объятия податливую, беспомощную от недавних слез омегу, что занимала его бедра, Ники повязал ее, и не отпускал ни на один единый миг, покуда узел не обмяк, и они не сумели прервать свой контакт. Разгоряченные, вспотевшие, смешавшие запахи тел, мускус и жасмин, они лишь вновь напомнили друг другу, что что бы ни происходило в мире вокруг них, ничто не могло разделить их, двух вечных любовников, предназначенных один другому.
***
И хотя полные сочного персикового марева небеса южного порта по-прежнему оставались заволочены неясной дымкой повисшей в воздухе неопределенности, королевство продолжало жить и дышать – равно как и старый король, силившийся не сдавать своих позиций до самого конца. Пускай он куда реже появлялся на публике и отдавал распоряжения через сына, все более расправлявшего крылья в роли главы страны, пусть он уже не мог предаваться охоте, большому увлечению, что воспламеняло в нем поистине юношеский азарт, он не желал отступаться от власти и былого могущества. Самая что ни на есть обыкновенная манера для поживших свое самодержцев: как из последних сил цеплялись за прежнюю славу артисты, порождения пустого тщеславия, так и они усердно занимали вид, будто находились еще в самом расцвете бурных лет. Но все было тщетно: никто из людей не умел обращать время вспять и замедлять его стремительный ход, и потому все сложнее становилось им, как ни пытайся, обманывать самих себя перед зерцалом собственной судьбы. Что до короля, то он, храбрясь, намеревался оттянуть отмеренный ему богами срок и не спешил вверять себя их небесной опеке. Мучимый неуверенностью народ хотел видеть своего правителя, и он, как добрый пастух, готов был вновь явить честному люду свою солнцеликую персону, дабы разом пресечь все ходившие о нем толки. Он жив, он еще крепок телом и умом, и никто не смел списывать его со счетов так скоротечно. С тем он отдал приказ готовиться к масштабному празднованию дня рождения Его королевского Высочества принца Джея, что должно было состояться уже совсем скоро. И хотя он предполагал, что в духе его потомка, не воина, но миролюбивого мыслителя, было бы что иное, он решил положиться на собственное чутье и воспользоваться неоспоримым монаршим правом распоряжаться без оглядки даже на личные интересы своей семьи. Таким образом, он возвестил об устроении большого королевского турнира, принять участие в котором приглашал всех желающих рыцарей и дворян, имевших ранг и герб. Вне всяких сомнений, это не только станет замечательнейшим зрелищем для простолюдинов, вход которым дозволялся лишь в специально отведенные дни и исключительно в качестве гостей, но и продемонстрирует боевой настрой самого властителя Маре, не утратившего с годами свой пыл. Для бравых же партиципантов выступить перед самим королем будет огромной честью, а кроме того, старания их вознаградятся: когда чествовали члена королевской семьи, корона не скупилась ни на плату, ни на яства. Празднество обещало разойтись на широкую ногу, отмечаемое в течение почти целой недели. В это же самое время каждодневно, одно за другим, должны были проходить соревнования, выявлявшие самого меткого, самого стойкого, самого рьяного. Впрочем, кто бы какие награды ни получил, Чонвон уже знал того «самого-самого», хотя будь он на месте главнокомандующего, наверняка счел бы двусмысленным собственное участие в состязании: неужели в ее опыте и сноровке кто-то смел сомневаться? Однако сам Ники воспринял предложение короля сразиться наряду со всеми прочими соискателями славы и денег вполне положительно, потому как всякого рода баталии увлекали и занимали его; в них он был всю свою жизнь, и оттого не мыслил себя вне генеральского мундира. К началу празднования в южноморскую столицу начало стекаться множество гостей. Уже с рассветом улицы столицы наполнились грохотом телег, звоном сбруй и гомоном слуг, снующих между лавками. На центральной площади возвели помост с вышитыми гербами и натянутыми парчовыми балдахинами – место для знати и высоких гостей. У конного ристалища плотники забивали последние колья, устанавливая ограждения, проверяли на прочность деревянные мишени и препятствия для забегов, а ребятишки, мал-мала меньше, бегали между рядами, размахивали самодельными флажками, шаля, и хохотали от всей души. Ремесленники всех мастей трудились что есть мочи. Портные работали допоздна, кроя наряды для великосветских заказчиков, перешивая камзолы и драпируя улицы цветными лентами. Кузнецы готовили клинки, подковы, копья, а кроме того, ковали новые блестящие доспехи и чинили старые, коль скоро те надобно было поновить. Мастера декора разрисовывали щиты, флаги и баннеры, что тянулись, развешенные, над улицами Маре, гончары, стеклодувы и ювелиры корпели над тонкими и хрупкими произведениями своего прикладного искусства, изготавливая посуду, кубки и украшения, а пекари, закатав рукава, с утра и до ночи замешивали тесто, один за другим отправляя в жаровню и вынимая из нее праздничные пироги, слойки и фигурный мягкий хлеб. Казалось, город не умолкал даже по ночам, потому как дел было невпроворот, но с тем царило и ощущение грядущих гуляний, ибо в единый процесс была вовлечена целая уйма людей, а уж кутить и балагурить мареальтийцы любили – в том крылась вся их бурная, жизнелюбивая натура. С того момента, как Чонвон в весьма нелюбезной форме дал Джею понять, что более был в нем, как в альфе, не заинтересован, прошло порядка нескольких месяцев – и за все это время он ни коим образом не нарушил установленное же собой правило, по которому меж ними пресекалась всякая близость. Однако новая беременность вынуждала его несколько попрать сии воспрещения, ибо хотя он и был пока на совсем еще раннем сроке, ему было надобно возлечь с законным супругом как можно скорее. Но идти с ним на мировую значило отречься от сказанных ранее слов и показать себя с той самой стороны, что для южного принца, при всей его открытости ума, являла Чонвона как средоточие гормонов, эмоций, пыла и чувств, а ведь о своих намерениях тот говорил решительно и твердо. Как бы выглядело его умягчение, если до того он бескомпромиссно сжигал все мосты? Тем паче, что сам Джей, к его чести, свою компанию омеге никак не навязывал, держась нейтрального дружелюбия: он с головой уходил в дела государства, а в свободные часы вел беседы с приближенным восточным сановником, своей правой рукой, или пропадал среди бесчисленных библиотечных полок. Пребывая в думах по сему поводу и размышляя, как ему следовало бы поступить, дабы не выставить себя в малоприятном свете, омега не сразу заметил, что назревала еще одна проблема, которая, ежели ее было своевременно не разрешить, грозилась перерасти в нечто крайне серьезное. «Проблему» услужливо явил двору не кто иной, как советник Намджун, представив ее как-то на одном из балов. Юную дебютантку звали Хёин, и она была вдвое младше Чонвона, сосватанного в том же нежном возрасте. Среди других девушек и омег, еще совсем хрупких, неоформившихся, подчас даже трогательно-нескладных, она, тростинка, если чем и выделялась, то ростом, пойдя им, вероятно, в высокого своего родителя. Во всем остальном же это была, по мнению Чонвона, обыкновенная, миловидная, но не особенно чем примечательная молодая девушка с полными алыми губами и присущими многим жителям востока, чью кровь она наследовала, тонкими чертами лица. Ему не показалось важным как-либо выделять ее из всех прочих, а кроме того, как восходящую звезду он отметил принцессу маленького, соседствовавшего с Маре королевства Мардишелл, леди Джию, понравившейся ему тем, что та будто бы вышла прямиком из легенд о волшебных лесных феях. Однако ему пришлось напрячь свою память, когда девчонка предстала его взору в первый же турнирный день, проведенная в королевскую ложу отцом как высокая гостья. Обряженная в воздушное, легкое, подобающее возрасту зелено-золотое скромное платье, склонившись в почтительном реверансе перед всеми монаршими особами, чуть дольше положенного, она задержалась взглядом на Его Высочестве принце Джее, а после, будто невзначай, коснулась тонкой серебряной подвески на своей худенькой груди; под ее пальцами блеснул крестик – символ новой, монотеистической веры, что распространялась, подобно упрямым росткам после дождя, в столь любимом будущим королем восточном регионе Инзу и горячо порицалась преданными последователями многобожия. – Не сочтите за дерзость, госпожа Хёин, но... Смею заметить, что Вы – необычайно смелая девушка, – немало впечатлившись, произнес Джей; пускай она была аристократка, столь свободное выражение своего религиозного воззрения, которое он всецело разделял, выглядело в настоящей действительности жестом храбрым и зрелым. А кроме того, оно отозвалось в нем чем-то очень приятным, ибо давало надежду на то, что единомышленников у него оказывалось много больше, чем наверняка думали противники. – Я еще никогда не видел, чтобы адепты учения, что ходит нынче среди ориенкасцев, столь бесстрашно заявляли о своих взглядах. Позвольте же выказать Вам мое уважение. – Я чрезвычайно польщена такой высокой поддержкой, как Ваша, – негромко ответствовала девушка со скромной улыбкой. – Сыскать сторонника в лице будущего короля дорогого стоит. Мы с отцом убеждены, что учение единого бога есть большой шаг в светлое будущее, где нет ни войн, ни грубых распрей. От Чонвона не укрылось то, как при сих дочерних словах Намджун едва заметно удовлетворенно кивнул – совсем как учитель, усиленно втемяшивавший в голову усердной ученице то, что ей надобно было говорить. «"Мы с отцом", как же», тотчас подумал он, надменным взглядом окидывая юную прелестницу, безотрывно смотревшую на собеседника снизу вверх, как полагалось делать то, скорее, раболепной наложнице. А впрочем, как и чем еще было впечатлять мужчин такой нескладехе, если не восторженностью, вторившей всякому их слову и мнению? Джей ожидаемо остался воодушевлен: на его лице, прежде спокойно-расслабленном, заиграла полуулыбка, а сам он невольно приосанился. Отчего-то он сделался более разговорчивым, чем обычно, и в формально-вежливый тон вкрались оттенки непринужденной фривольности, словно бы все они были в какой неформальной обстановке. И это при том, что близ все еще оставался сам Его Величество, принявший для успокоения своих нестерпимых телесных болей добрую долю крепкого макового настоя: сын и невестка, а с нею и потомство, занимали места по обе от него стороны, а в углу располагались Намджун и его дочь. И если старый король, произнесший до того торжественную речь для открытия сражений, теперь отдыхал, не без интереса смотря с высоты помоста на готовившихся на старте участников, то принц Джей активно вел светскую беседу как бы со всеми присутствовавшими на месте, но на деле обращаясь преимущественно к новой знакомой. – Ведь знаете, сами по себе эти турниры, эти битвы и драки кажутся мне хотя и занимательными с точки зрения демонстрации военных навыков, на деле предстают триумфом не победы, но насилия, – откровенно поделился он с той, кто на все его реплики реагировала выражением аккуратного, трепетного согласия. – Однако если воспринимать их как некое культурное явление своего времени, то можно обнаружить нечто, что воспаляет в нас что-то древнее и могучее – инстинкты далеких предков, я полагаю. Это не страх и не жалость – скорее, жгучий, азартный интерес, сродни тому, что чувствует волк, преследуя олененка. Сердце начинает биться чаще, потому как зритель словно бы и сам погружается в погоню или сражение. А впрочем, в подобных, исконно мужских забавах существует не так много ролей. Преследователь или жертва – иного не дано. – Пусть, – согласилась Хёин, чинно держа руки, сложенные внахлест одна на другую, на коленях. – Однако над всеми ними всегда главенствует тот, кто выше всего низменного и животного. Разум и сдержанность – вот, за чем прогресс. Она позволила себе по-особому взглянуть на принца: блеснула карими миндалевидными глазами. Надо было полагать, уроки обольщения, данные ей какой приближенной служкой. Ответить Джей не успел: только было открыл рот, вдохновившись, что прыткий романтичный юноша, как в последующий миг толпа зашлась восторженным ревом, аплодисментами и улюлюканьем. – Кого там так привечают? – поинтересовалась девушка, вытягивая шею, чтобы рассмотреть одного из всадников, что, выехавший на ристалище на вороном, облаченном в резную блестевшую бронь коне, с достоинством приветствовал любезную публику. – Главнокомандующий Нишимура собственной персоной, – равнодушным тоном сообщил заместо принца Намджун. – Как я слышал, он сразится на копьях. Появление участника такого масштаба поражает. Полагаю, сим он чествует Его Высочество, покинув на сегодняшний день свое насиженное место рядом с королевской семьей. Чонвон весь ощетинился, испытывая острейшее желание вцепиться когтями хищной кошки ему в исполненное самодовольством лицо, но промолчал. – Вам выпала возможность узреть, как держится в бою наш непревзойденный генерал, – сказал Джей с нарочито-небрежной усмешкой в голосе, что более всего показывало его неравнодушие отрицательного толка. – Его соперник, как я знаю, отличается недюжинной выносливостью, так что ему наверняка придется попотеть. Однако я могу лишь предполагать исход поединка. Что я знаю наверняка, госпожа Хёин, так это то, что помимо своих навыков воина, господин Ники владеет еще одним искусством, пожалуй, даже более тонким: для сердец всяческих хрупких особ, омег или женщин, он смертоносней степных дикарей. Недобро прищурившись, южный принц искоса посмотрел на своего возлюбленного, но то оказалось без толку: Чонвон и бровью не повел, взирая на готовящихся к поединкам рыцарей и пропуская мужнину остро́ту мимо ушей. Ему и в самом деле было плевать: дражайший супруг мог сколько угодно пушить перья перед девчонкой, которую тому беззастенчиво подкладывал ее собственный отец, и надеяться как-либо затронуть самолюбие своей несговорчивой омеги, но ни ревностью, ни горячим возмущением в последней то ни капли не отозвалось – кроме, быть может, только некоторого желания поставить зарывавшихся на место. Но чем бесцельно торопиться, в настоящий момент ему куда больше хотелось наблюдать за генералом и получать тайное, горделивое удовлетворение от того, как сильно привечал его народ. Стоило только Черному Льву появиться на арене, как публика зашумела, заохала, заахала и принялась выкрикивать слова сердечной поддержки, а малолетние босые девчушки, державшие круглые плетеные корзины, тут же начали бросать в воздух крохотные лепестки белоснежных вишневых соцветий. Второго наездника, да и вообще кого-либо из прочих участников, столь же бурно и щедро не приветствовали, и оно понятно – ибо кто еще считался настоящим национальным героем, как не он, отчаянный завоеватель? По-отечески улыбнулся и король, когда Ники, положив руку на сердце, с почтением склонил перед ним голову; ответил благосклонностью во взгляде и едва заметным румянцем и Чонвон, который, тем не менее, подготовил для своего мужчины еще один взаимный жест, продемонстрировать который сам он, к неописуемому своему сожалению, не мог – но, на его счастье, у него все еще оставались его маленькие сподвижники. В следующий миг к Его благородному Величеству засеменил крошка Матиас, сжимая что-то в своих маленьких белых ручках. Король выслушал то, что быстро-быстро залепетал мальчик, издал гулкий грудной смешок, после чего дал отмашку – действуй, и приказал генералу подъехать к помосту ближе. Тогда юный омега, подойдя к самому его краю, привстал на носочки и звонким, ясным голосом заговорил с фаворитом короны: – Доблестный рыцарь! Прими этот небольшой дар в знак королевской милости. Пусть Старые боги сопутствуют тебе, когда твое копье будет поражать врага. Развернув шелковый платочек с тончайше вышитыми на нем цветами, он достал приз-благоволение: им оказался рысий клык на тонкой кожаной веревочке. Было нетрудно догадаться, откуда дул ветер – северный, пронизывающий, но отчего-то одновременно с тем распалявший тело и дух. Протянув руку и весь совершенно не по-королевски подавшись грудью вперед, он бросил генералу подвеску, и тот лихо поймал ее, крепко сжав в кулаке. – Я принимаю Ваш дар, мой лорд, со всей признательностью, – сказал он и, не удержавшись, обменялся особыми, полными любви взглядами с Чонвоном – их секретный канал связи, расшифровать сигналы которого могли только знавшие особый код. Сейчас всякие сообщения были краткими: слишком много случайных свидетелей, слишком узок опоясывавший их всех круг интриг и хитросплетений, слишком мало маневренности для действий. Путь к свету им перекрывали сухие терновые заросли, и стоило лишь устремиться ввысь, как беспощадные шипы грозились растерзать их, что вонзавшиеся в тело наточенные гвозди: на необъятных просторах Вестфалля были в ходу подобные орудия пыток, поражавшие мягкие ткани, но избегавшие жизненно-важных органов. В их же случае лишенный влаги терн раздирал плоть в кровь и застилал глаза пылью. Но Чонвон знал: настанет тот день и час, когда его Лев разрубит своим острым мечом каждую из уродливо-ломаных ветвей, и солнечное золото прольется на них своей живительной силой. Затем начался поединок: всадники заняли свои места в противоположных сторонах длинного ристалища, разделенного барьером, опустили забрала шлемов и вооружились длинными, тяжелыми, затупленными копьями, ибо цель – не смерть, но поражение. Глашатай затрубил в крученый рог, знаменуя тем самым старт, и бойцы пустили лошадей галопом. Опустив головы, рысаки понеслись, словно бешеные, и ездоки на них, держа копья подмышками, точно бы слились с ними в две массивные, стремительные фигуры, движимые навстречу один другому что вихрь. Ни одного движения они не тратили впустую, а с тем были погружены в поединок и два рыцаря, опытный и победоносный супротив уверенного в себе и своих силах малоизвестного смельчака. Раз – и копья в сильных руках резко прорубили воздух, два – и толпа замерла, затаив дыхание, три – и древко орудия Ники с оглушительным, как если бы кто рвал весь белый свет напополам, хрустом переломилось о доспех противника. Тогда публика зашлась восторженным ревом: первая сшибка была за Черным Львом. Во второй же раз балл забрал его оппонент, ловко попав по генеральскому щиту. Однако при равном результате решающим должен был стать третий забег, на кону в котором была рыцарская честь – почетная награда, в сравнение с которой не шли ни золото, ни земли, ни рабы. И когда грянул новый сигнал к началу раунда, последнего раунда, поединщики сорвались с двух противоположных углов ристалища, держа копья на изготовке. Расстояние сократилось в считанные секунды, а в последующие же за тем мгновения молодой всадник с грохотом вылетел из своего седла, будто стрела, пущенная из арбалета умелым лучником: удар Ники был столь мощным и резким, что в одночасье вывел противника из сражения, а самому атаковавшему подарил чистую, бесспорную победу. Когда Черный Лев поднял забрало шлема, являя широкую, белозубую улыбку на смуглом лице, приобретшую, вкупе с блеском во взоре, оттенок почти мальчишеской удали, толпа взорвалась одобрительным гулом и свистом, а король встретил триумф своего главнокомандующего, ничуть не растерявшего за годы своего мастерства, грузными, неспешными аплодисментами, выказывая искреннюю гордость за чужие успехи. Принц Джей, переглянувшись с Намджуном, нехотя примкнул к действиям отца – вероятно, посчитал невежливым демонстрировать свою крайнюю предвзятость, а какое бы то ни было мнение относительно сего выигрыша благоразумно оставил при себе. Поддержали Ники и дети: Мортен отметил его техничность и силу, Мален – благородство, позволившее тому безо всякой утайки с достоинством выказать сопернику признательность за участие в сшибке по ее окончании, а радостно улыбавшаяся болтушка Матиас и вовсе заявил, что это он помог генералу, отчаянно за него болея и даровав ему рысий клык, символ далеких северных предков. Ну, а Чонвон, хотя и позволил себе любоваться своим смелым мужчиной издалека, одновременно думал о том, что настала пора блистать и ему. Как собирал победы его Лев, так и он должен был держаться первенства – в первую очередь, в делах, что касались любви и постели. Принц Джей вздумал питать его ревность, упиваясь вниманием какой-то невзрачной, науськанной дурочки? В таком случае, он охотно поддастся на эту не слишком-то искусную эскападу, ибо кому, как не омеге, играть на тончайших струнах уязвимого эго всякого альфы? О, Чонвон в том был умел, и весьма. Он знал, что девчонка была ему не ровня – никогда ею бы не стала, будь даже выше его по положению. По существу, он относился к ней с некоторым брезгливым пренебрежением, словно она мокрица, которую Его Высочество по случайности углядело в одном из углов ванной комнаты, месте большого скопления влаги. Ничего особенно серьезного: в конце концов, она лишь инструмент, коим советник Намджун прокладывал своей фамилии прямой путь к престолу, угловатый подросток, знающий о чувственности тел исключительно из низкопробных романов. Она не сведуща ни в тонкостях интриг, ни в обольщении, а кроме того, Чонвон понимал, что даже хорохорясь перед нею, Джей нет-нет да и поглядывал на своего супруга – как тот, мол, среагирует, как поведет себя, заметив, что некая юная особа воспылала к его мужу столь неподдельным интересом? По сему же выходило, что чаяния отца девчонки были напрасны, ибо кто и пустил свои корни крепко-накрепко в сердце южного принца, так это подарившая ему потомство омега севера – гордая, несговорчивая, холоднокровная, жестокая и прекрасная алая роза. И когда ей то было надо, роза цвела буйством красок, букетом дивных запахов, чем привлекала внимание всех и вся, но только одному было дозволено касаться ее, вдыхать пряность духов, ощущать всем своим естеством, и с тем предпочтение ее было весомым и сладостным, ибо отдавалось оно по ее собственному же выбору. Чонвону ничего не стоило дать Джею почувствовать, сколь исключительным тот для него был – пускай на деле же то являлось притворством. После турнира королевское семейство вышло погулять в сад, дабы скоротать время перед дневной трапезой, но состав делегации несколько поредел. Его Величество, почтив публику своим появлением на состязании названого сына, отправился на отдых в покои. Удалился и советник Намджун, сославшись на неотложные рабочие дела. За детьми, что убежали немногим вперед, играясь, последовал Сону, верно следя, как бы кто не зашибся или испачкался, и, таким образом, по существу, вся компания состояла, ежели не считать стражников, следовавших позади них бледной тенью, всего из троих человек. – «... И солнца сон подобен был мгновенью, когда сокрылся лунный диск, и новый день знаменовал ума, души и тела пробужденье, и прилила к ней кровь, как бирюзовых во́лон брызг...», – окончив декларировать Джей сделал непродолжительную паузу, прежде чем, смущенно улыбнувшись, заговорить вновь: – О, прошу меня простить. Когда речь заходит о поэзии, я не могу не вспоминать о произведениях Шиона и, конечно, не могу не воздать им должное. Подумать только: он жил и творил века назад, но и по сей день красота его строк затрагивает сердца – и мое в том числе. – У Вас такой тонкий вкус, Ваше Высочество, – не преминула отметить Хёин, державшаяся ныне, без присутствия близ отца, куда сдержаннее и скованней. – Вы замечательно читаете – право, я словно бы видела все перед глазами. – Благодарю Вас. Стихотворения для меня – одна из любимых форм выражения мыслей и чувств, и я безмерно счастлив, что на моей земле создавались столь потрясающие произведения. – На севере больше любят предания, – подал вдруг голос Чонвон. – Им не тягаться в образности с коренными мареальтийцами, однако и мы можем говорить о любви – и даже демонстрировать, на что готовы пойти ради нее, коль скоро кто-то посмеет посягнуть на чужое. – Расскажите же нам что-то из снодектского фольклора, мой принц, дабы мы узнали, что есть любовь для северян, – предложил Джей, отчего-то невероятно воодушевленный сказанной его омегой последней репликой. – Извольте. Однако это будет не сказание, но быль, чистейшая, что воды ледяного Фростлерова моря, потому как не эфир – жизнь дает творцу пищу для размышлений. Итак... Он слегка улыбнулся, довольный тем, с какой легкостью завладел вниманием мужа. – На севере знают про Шиона-скальда: так называем его мы, снодектцы. А знаем мы, потому что он писал о своей любви к северянину Ноа, что был бунтарем и пиратом, покинувшим родные земли еще мальчишкой, но не отрекшимся от своей поистине нордической натуры. Они обрели друг друга, повстречавшись однажды в старом порту, и стали с той поры неразлучны. Два разных мира, они были что нежный розовый цветок, овивающий рукоять ножа из грубой стали: Шион знал, чем занимался Ноа, бесстыдно убивавший и грабивший, но ни на миг не переставал любить его, леча его раны и укрывая от стражи. Говаривали, будто они даже были Истинными друг для друга, но подтвердить это или опровергнуть уже некому. И если Шион, выходец из аристократической семьи, был лирик и мечтатель, то Ноа, неотесанный, необузданный, кружева пылких признаний плести не умел. Полагаю, он проявлял свою страстность иным путем. Сказав это, Чонвон хитро прищурился; взгляд его, обращенный на Джея, был пленителен и манок, каким только мог быть соблазняющий в чувственном наступлении омега. А он и в самом деле «шел» на своего альфу, что обольститель, опутывая, окутывая его чарами голоса и редких, «случайных» касаний. Малая часть игр, коими он дурманил Ники, теперь была пущена им в ход, чтобы восстановить былой расклад, при котором законный муж и думать не думает ни о ком, кроме возлюбленного и, отбросив былое, вновь желает с головой погрузиться в пучину своей глубочайшей привязанности. При некоторых раскладах это было полезно: фаворит получал больше мятежника. – Ноа, жестокий морской волк, был ревностный собственник. Его омега должна была принадлежать ему и только, и всякого, кто осмелился бы нарушить эту неприкосновенность, он разорвал бы на части – как и любой оскорбленный северянин. Шион же был так бесподобно, так небесно-красив, что его желали покрыть многие альфы, и многие претендовали на него, пускай тот вышел из возраста невест. – Разве он не был сосватан родителями за какого-нибудь высокородного дворянина? – осторожно спросила Хёин, помнившая важность поддержания диалога, пускай подспудно тот казался ей двусмысленным. – Был, однако Шион не желал идти под венец без любви. Он еще юношей расторг свою помолвку и посвятил себя поэзии – а затем и своему мужчине, который любил его столь сильно, что самолично расправился с тем, кто имел смелость – а вернее было бы сказать, глупость – направить омеге любовную ноту и приложить к ней золотой браслет в виде изящной ласточки. – Раньше подобные браслеты посылали в качестве свадебного подарка, – пояснил для юной девы Джей, предполагая, что та, в силу возраста, едва ли могла знать символику этого жеста. – Ласточки вьют гнезда, как метафорически делают то омеги в преддверии родов. Так что дерзнувший явственно говорил о своих намерениях. – Все так, – Чонвон подтвердил его слова легким кивком. – Послав браслет, претендент выказывал пренебрежение к тому, что Шион был помечен другим, а для Ноа то значило вызов ему, как альфе. И он принял его: наутро несостоявшегося жениха нашли на площади перед ратушей, где тот имел прежде честь служить, будучи гильдмейстером. В самое сердце кто-то воткнул ему кинжал, а на его рукоять набросил ласточкин браслет. Тем удивительнее, как за ночь его не украли добрые люди. – Но это ведь... так жестоко… – дрогнув, отозвалась Хёин едва слышно. – Зато доходчиво. Единственно верный, на мой взгляд, способ показать, чем чревато стремление зариться на то, что тебе не принадлежит, – елейно отметил кровожадный рассказчик. – Вероятно, господин Шион считал так же, ибо самые пылкие его стихотворения были написаны под вдохновением от связи со снодектским мародером. «Я сердца алый сгусток отдал зверю, что ненасытно мучил и терзал плененного меня...» – «... Но лишь в его когтях я стал дышать вольнее, и только с ним воспели дух и плоть моя», – закончил строфу принц Джей, не утаив сдержанной, скромной улыбки, что более всяких слов говорила об истинных его чувствах. Сейчас, встречаясь с возлюбленной омегой взглядами, он готов был простить ей все на свете и даже больше, потому что ни о ком, кроме нее, он не мечтал – даже когда та жестоко дала ему отставку. Осознание того, что Чонвон испытывал всепоглощающую ревность, расползшуюся по телу концентрированным густым ядом и пропитывавшую каждое обращенное к сопернице слово, сделала его столь бесконечно, столь глупо счастливым, что он едва мог удерживать себя от проявления каких-либо ответных, неразумных эмоций. Он полнился незамутненным счастьем, тем бесхитростным удовольствием, что питал человек, ощущавший свою нужность. И, признаться, глубоко в душе, в самом темном и нелицеприятном ее уголке, в нем плескалось злорадство, облекавшее чувство собственной августейшей важности прочной оболочкой убежденности в правоте всех прежних решений и действ. Он, ожидаемо, был неоспоримо прав во всем, а Чонвон, поправ свою натуру гордеца, смиренно это признавал. Пожалуй, ему стало несколько жаль леди Хёин: бедняжка оказалась впутана в чужие интриги, пускай и движима была, наверняка, не чем иным, как благими намерениями. Джей видел в ней единомышленницу, начитанную, хорошо образованную и воспитанную девушку – настоящий драгоценный камушек, что в будущем заискрил бы, подобно алмазу при должной огранке. Но как бы хороша она ни была, она не вызывала в нем то волнение плоти, что было подвластно Чонвону, и потому не шла с последним ни в какое сравнение. Подавив всплеск бурных чувств, что взыграли в нем и сообщили безудержное душевное удовлетворение, Джей вернул себе прежнее самообладание, ведя себя подчеркнуто-любезно и с той, и с другой стороной, однако если юная дева была тиха и невинна, то Чонвон пошел далее, когда, обратив внимание на ухоженные, располагавшие близ клумбы, аккуратно сорвал со стебля одного из растений белоснежный цветок, сложивший, подобно стыдливой девственнице, свои плотные лепестки в продолговатый бутон. – Вы не будете против, Ваше Высочество? – осведомился он перед тем, как вдеть мужу в петлицу миниатюрную цветочную кисточку. – Вам очень идет. – Но почему именно этот цветок? Ведь вокруг нас множество раскрытых, цветущих бутонов, которые могли бы смотреться ничуть не хуже, а может, и еще лучше, – полюбопытствовал Джей, немало сомлевший не столько от палящего южного солнца, сколько от вожделенной близости и мимолетных, почти воздушных прикосновений младшего. Чонвон поднял на него кошачьи глаза, увлекавшие за собой во тьму и в грех, и непринужденно объяснил: – Тубероза прячется днем, но в ночи ее сочный бутон набухает и раскрывается. Цветок-мечта, цветок-загадка. Весь ее сок и сладостный аромат покажется тому, кто коснется бархата ее лепестков и погрузит в ее соцветие пальцы. Или же Вам по нраву безыскусные полевые цветы, не умеющие прельщать взор ни днем, ни ночью? О, Джею не было нужды намекать дважды. Он отличнейше понял все с первого раза – как поняла и Хёин, непримечательная, скромная фиалка, значительно уступавшая пышной алой розе в умении завлекать и воспламенять чресла. Недавняя дебютанка, хрупкая девочка, она потерпела унизительное поражение и теперь могла лишь с достоинством принять сей удар, давая ему прийтись по всему своему слабому существу. Она в самом деле не была готова к чему подобному, и потому, как ребенок, хотела всплакнуть от той жгучей обиды, что нанесла ей будущая королева, готовая ради своих целей идти по головам. То, что произошло ночью, ее уже, впрочем, никоим образом не касалось. Чонвон плевать хотел на то, что втоптал ее в грязь на глазах у наследного принца: будь его воля, он с наслаждением бы повторил свою экзекуцию и сделал бы ее еще сокрушительнее, однако ныне он занимался тем, что седлал член своего мужа, объезжая его так уверенно и рьяно, что Джей только и мог, что стонать под ним, вцепившись в омежьи молочные бедра и удерживая близ. Но кто и должен был думать о том, чтобы акт не прервался, так это Чонвон, пускай он не позволил бы старшему уйти, не излившись, а потому делал все, чтобы ублажить, возбудить, свести с ума – как обыкновенно делал, занимаясь любовью с Ники, несмотря на то что Черный Лев и южный принц были совершенно разными по темпераменту и выносливости. Во рту он чувствовал пьянящий привкус вина, которое пригубил перед свиданием, ибо только оно могло приглушить ту гадливость, что подступала к горлу, когда он думал о том, что должен был идти на очередную измену – ведь как иначе было назвать то, что он ложился с нелюбимым при том, что давно и бесповоротно принадлежал другому, Истинному альфе? Но покуда в его теплом материнском чреве уже зародилась новая жизнь, их с Ники плод, то ничего иного ему не оставалось. Он шел на сделку с совестью, с гордостью, с растоптанной честью и поруганными идеалами, потому как то была его, как омеги, прискорбная участь.
