XIX.
12 февраля 2026 г., 10:01
Тем ранним утром, когда едва забрезживший на рассвете медовый солнечный свет еще не проник в каждый уголок просоленного от моря порта Маре, а потому не успел объять своим теплом деревья, кренившиеся под весом упругих сочных плодов, каменные улочки, домишки простого люда, только-только начинавшего свой ежедневный тяжелый труд, а с тем и их самих, сонных, но уже деятельных, жизнь шла своим незатейливым, привычным чередом.
Булочники заполняли пустые прилавки горячей мягкой сдобой, с пылу с жару выставленной на обозрение и вызывавшей аппетит одним своим видом, цветочницы спрыскивали холодной влагой свой капризный товар в корзинах и кадках, сетуя на нежизнеспособность того или иного селективного сорта диковинных заграничных цветов с певучим названием «тюльпаны», что всего-то с полвека назад были завезены в южные земли из краев запада, рыбаки направляли маленькие, но гордые суденышки-шлюпки к причалу, везя недурной улов всякой подводной живности, а ночную гвардейскую стражу сменяла стража дневная, заступавшая в полусуточный дозор.
Жизнь шла, распускалась и воспаряла над столицей и всеми близлежащими поселениями, но вместе с тем в то чудесное раннее утро она и окончилась для отца Маре, всеми любимого старого короля, почившего в бозе от измождавшей его долгой и вялотекущей болезни. Юность, любовь и красота вокруг него благоухали и цвели, а охвативший его мерзкий и гнилой недуг своими смертоносными прикосновениями иссушал плоть, пред тем воспаляя ее и делая кровь гуще и чернее. Все лучшие умы королевства, все лекари, знахари и ведуны пытались облегчить его боль, однако старания их остались тщетными: король умер, едва найдя в себе силы для того, чтобы приоткрыть тяжелые вежды и в последний раз взглянуть на рассвет его империи. Последний раз его слух обласкал далекий шум моря, показавшийся ему таинственным и приглушенным, как если бы он приложил к уху ракушку и сквозь ее минеральную оболочку услышал резонанс всех окружающих городских звуков. И когда он закрыл глаза, на его устах замерла тонкая улыбка счастья человека, нашедшего покой на родине, а не на чужбине. Он навсегда часть Маре, а Маре – часть его.
Вскоре о том узнало и монаршее семейство. Большим удивлением это не стало ни для кого: все видели состояние короля, стремительно чахнувшего, но бодрившегося до последнего своего вздоха. Он не желал представать в глазах других больным стариком, заметно одряхлевшим за считанные месяцы, и все силился хранить лицо – поистине царственная стать. Это было достойным всякого сына короны, возвышавшегося над простым людом не только благородным происхождением, но и выдержкой, самообладанием – свойствами почти что небожителя, хотя, справедливости ради, радостям бытия почивший предавался вполне приземленным. Охота, пиршества, многочисленные хорошенькие любовницы – все это будоражило его инстинкты, все это горячило ему кровь. Ведь, право, должно же было в жизни быть нечто для души и плоти, окромя беспрестанно радения за судьбу своей страны? Старый король исправно нес свое бремя, и потому считал себя вправе пользоваться теми благами, что предлагал его августейший титул.
Гордо развевавшиеся по ветру флаги-знамена приспустили. В высокой башне гулко прогремели колокола. Мареальтийцы немедленно приостановили каждый свое занятие, притихая и вслушиваясь, и вскоре южной столице и близлежащим к ней землям стало известно о смерти короля. По всему старому порту немедленно объявили месячный траур, а с ним, помимо искренней скорби, пришло и беспокойство за привычный уклад своего существования, ведь ежели король умер – да здравствует новый король! До того лишь наследный принц, ныне Джей становился Его Величеством, и потому люди не могли не волноваться, осознавая, что изживал свое и их прежний мир, то родное, уютное место, где все было просто и ясно. Ибо редко каких новаторов встречали с распростертыми объятиями – особенно там, где все было налажено и шло своим чередом.
А в том, что перемены должны были грянуть, не оставалось никаких сомнений. Осиротевший Джей, на удивление, весьма стойко переносил горе, помня, кем являлся, кем был и стал, и потому, выдержав нужную паузу после пышной похоронной церемонии, почти сразу ушел с головой в государственные дела. Корона вдохновляла его, потому как в ней он видел опору для своих будущих свершений, необходимое подспорье для того, чтобы созидать мир, который он видел во всех своих смелых чаяниях. Из третьего по значимости лица он превратился в первое, и теперь последнее, решающее слово уж точно будет за ним. Его Маре, доселе солдатское государство, станет пристанищем мира, человеколюбия и тонких идеалов.
И пускай его преимущественно окружали те, кто всю эту военщину лишь привечал, он был благословлен таким соратником, как Намджун, искренне разделявшим его убеждения. Как спокойно ему становилось, когда они вели беседы о вечном, какую поддержку он ощущал, открыто выражая свои тревоги по поводу существовавшего строя и народных настроений!.. Советник Ким мыслил так же, как и он, и это казалось ему глотком чистого, свежего воздуха, наполнявшим легкие, заволоченные смрадным дымом той действительности, в которой он вынужден был пребывать от кое-чьих амбиций жадного завоевателя. То, что поддерживал его отец, давая генералу Ники свободу действий, новый король был намерен пресечь.
– Коль скоро хищнику потворствуют, то все более зверскими становятся его аппетиты, – наставительно заметил Намджун. – Я знаю, мой король, что в Ваших силах будет указать зарвавшимся на их места. Иные не уразумеют ничего, кроме острастки, однако Вы, вне всяких сомнений, добьетесь своего не грубой методой, но недюжинной мудростью.
– С той поддержкой, что оказываете мне Вы, мой друг, я уверен в успехе кампании еще больше, – ответствовал ему Джей, действительно испытывая благодарность и даже в знак этого с почтением чуть склоняя голову. Он понимал, что ему предстояла большая работа, однако и слепо полагаться на бравого главнокомандующего, как то делал его отец, он не собирался.
Он не собирался вообще более поддерживать чью-либо излишнюю кровожадность и развязывать войны, и все какие бы то ни было предложения генерала по территориальному вопросу он был намерен пропускать через сито здравомыслия. Достаточно полегло тех, кто мог бы жить и приносить пользу стране, будучи ремесленником, торговцем или каким другим мастером своего дела. Мертвые же кормили одну только землю.
Посему вопрос нельзя было откладывать в долгий ящик. Джей собирался объявить о наступающих реформах аккурат в день своей коронации: траур к тому времени был уже снят, и народу полагалось присягнуть новому государю, а заодно узнать о том курсе, что брал старый порт. По такому случаю город приоделся в праздничный свой наряд, украшенный гирляндами и цветами, а люд, за время скорби немало соскучившийся по празднествам, ярмаркам и народным гуляниям, получил щедрые угощения. Все могли только гадать, как поприветствует их наследник Маре, и хотя большинство надеялось на лучшее, потому как Джей был все же сын своего отца, южанина до мозга костей, иные высказывали сомнения, считая, что принц – лишь бледное его подобие, и что он куда охотнее занят чем возвышенным и непрактичным, чем насущным и наболевшим.
– Попомните, все встанет вверх тормашками, – бурчали испещренные морщинами, подобно древесной коре, сгорбленные от тяжести лет старики, в задумчивости оглаживая косматые седые бороды. – Наш принц и понятия не имеет, чем живет народ. Восток ему дороже дома родного – вон, все туда смотрит, как волк дичалый.
– Материна кровь, – хмыкали мужчины, крупные и неотесанные, что тягловые волы. – А ведь там, у них, в Инзу, тоже своя зараза плетется, как вьюн. Чего удумали – единобожие им подавай! Поделом Интара топчет их, охульников.
– По одну сторону – степные собаки скалятся, по другую – раскольничья братия, – вторили им женщины, торговки и кухарки, стоявшие за мужей, но и сами не отстававшие в своей воинственности, а после вздыхали: – Одному только генералу не все равно. Вот уж кто радеет за жизнь старого порта.
– А может, зря мы печалимся раньше времени, – звонко говаривал молодняк, еще не так много проживший на этом свете и питавший светлые надежды. – Может, будет у нас король не хуже прежнего, а? Ведь видел же он, каким был Его Величество – возьмет за пример.
Но скептики с большим сомнением покачивали головой и отмахивались – пустые, мол, глупые чаяния. Покуда, дескать, сами не услышат – не поверят, что ни говори.
Все эти пересуды, в конечном итоге, развеяла речь наследника, полноправно всходившего на престол спустя недели траура по королю-отцу. К своему триумфу Джей готовился с поистине ученическим усердием, многажды обсуждая с Намджуном, своим поверенным, все детали и нюансы готовящихся нововведений. Он не счел нужным вводить супруга в курс дела, предполагая (и весьма справедливо), что тот воспрепятствует даже самому благому его начинанию – просто по строптивой, столь не свойственной омегам, натуре, пусть, говоря по правде, за последнее время Чонвон несколько сбавил в ледяной непримиримости: оттого, должно быть, что вновь понес дитя. Не посвящал он в нюансы и главнокомандующего, хотя положение и десятки побед того буквально значили непосредственную приближенность к монарху.
И, уж конечно, не удостоился чести узнать все из первых уст королевский Совет: господам министрам так или иначе пришлось бы смириться с волей нового правителя, и никакие увещевания не сменили бы его точку зрения. Советник Ким помогал ему много больше всех этих чинуш вместе взятых, лебезивших перед генералом Нишимурой, и он думал верным претворять в жизнь свои начинания и без всеобщего одобрения. Джей знал, что реформаторов неизбежно встречали в штыки, однако все вечное должно сдвигаться с места, как тысячелетние земные тверди.
Выходя на балкон с видом на простиравшуюся городскую площадь, где толпились и сдавливали друг друга люди, пришедшие узреть и услышать нового короля, Джей испытывал гордость и восторг. Белоснежный камзол потрясающе красиво сочетался с его смуглой кожей, платиновые волосы были элегантно уложены, а сам он представал столь подчеркнуто аккуратным и будто бы даже точеным, что внешняя пропасть меж ним и его поддаными становилась неприлично зияющей. Чонвон, одевшийся несколько скромнее, пускай и в соответствии со своим положением, стоял позади него. Рядом с омегой были его дети, троица маленьких львят, а их биологический отец-альфа держался по другую сторону от короля, как того требовал дворцовый этикет. Чонвон чувствовал его напряжение как свое собственное, и неудивительно: никто из них не знал, что собирался заявить Джей, а с тем, что подобное шло вразрез со всевозможными предписанными обязательствами, это и возмущало, и настораживало.
– Приветствую тебя, народ Маре! – важно начал он, когда воодушевленный гвалт при его царственном появлении постепенно утих. – В сей солнечный летний день я как никогда рад видеть своих верноподданных. Без людей нет ни королевства, ни короля, и потому именно вам я воздаю должное за верную и преданную службу нашему порту.
– Да славится Маре Альта еще сотню и тысячу лет! – залихватски выкрикнул кто-то из слушателей, и толпа тотчас же его поддержала, одобрительно взревев. «... Тысячу лет!», вторили голоса, полные недюжинной гордости за свое победоносное государство.
Джей вынужденно улыбнулся. Напутствие воителей-предков, много веков жившее в умах и сердцах местных, откликалось в нем лишь отчасти. Он действительно желал Маре преумножения цветущей славы, однако привязки былых и будущих заслуг к Старым богам он предпочел бы избежать. Именно о том он и собирался держать речь, и настрой соотечественников, признаться, его не слишком радовал.
Впрочем, он был намерен не остужать этот пыл, но перевести его в верное русло, и с тем он заговорил все с той же уверенной благожелательностью.
– Я счастлив знать, что в мареальтийцах столь неумолима и пламенна любовь к своей отчизне. Любовь – вот, что сподвигает нас на свершения. Именно это светлое чувство я питаю к нашей с вами стране. Порт Маре – мой дом, и потому я каждодневно думаю о благе, которое могу привнести своим правлением, чтобы ни мы, ни наши дети не знали ни голода, ни мора, ни войн. Как король Маре Альта и амбровых земель, я, положа руку на сердце, заявляю со всей смелостью и всей ответственностью, что отдам всего себя ради претворения в жизнь этих больших целей, а посему с готовностью сообщаю о том, что намереваюсь делать, чтобы достичь сего.
Выдержав краткую паузу и беглым взглядом оценив заинтересованность публики, он продолжил:
– В первую очередь, это коснется нашей внешней политики. Мое правление будет ознаменовано отказом от излишнего кровопролития, ибо сила не в оружии, а в слове. Чем же мы лучше степных варваров, коль скоро хватаемся за меч, не предлагая пред тем переговоры? Я – не рубака, и не собираюсь вести свой народ на верную смерть.
Заявить нечто подобное во всеуслышание было не просто поддевкой, но откровенной дерзостью. Все, все считали сей оскорбительный намек, даже если не были семи пядей во лбу. Сам же намеренно задетый генерал и бровью не повел – поистине армейская стойкость духа.
А вот Чонвон, подумавший было поначалу, что ослышался, и это не его благоверный только что оскорбил самого доблестного генерала, был вне себя. Держа одну руку поверх другой в церемониальном жесте, он сжал их с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев. Большего он не мог бы себе позволить хотя бы даже из чувства собственного достоинства – не говоря уж о том, что праведное его возмущение ни к чему бы сейчас не привело. Взгляд его стал темнее обычного, что не сулило ничего хорошего, он вперился им в спину своего мужа, рассуждавшего о сражениях как о чем-то глупом и незначительном – как если бы то были кузнечиковые бои, которыми забавлялись чумазые детишки на рынках.
– Мне претит мысль о том, что нас считают захватчиками. Наши соседи и многие другие народы имеют точно такое же право на собственные земли, как и мы. Отнимать их вотчину – участь жестоких, жадных колонизаторов, в то время как Маре Альта есть изначально миролюбивое королевство, существующее уже не одно столетие. Наша история полнится завоеваниями и победами, но не пора ли остановиться и подумать о чем-то более вечном, что не будет требовать самого важного, чем только может владеть человек – собственной жизни?
По толпе прошелся приглушенный недоумевающий шепот. Люди не понимали, о чем говорил их король. Для них выгрызать свое и биться до последней капли крови было долгом чести, зовом души, которая истово и неизлечимо болела за родные земли – пусть даже ценой своего живота. Его же сиятельное Величество говорил им о какой-то незримой важности жизни, будто они невесть какие аристократы, имевшие возможность рассуждать о высоком, далеком и неясном и, судя по всему, намекал на равенство не просто с жителями других государств, но и... со степными дикарями? С теми, кого они испокон веков видели, как во всех отношениях недостойных и алчных до легкой наживы шавок?..
– Однако беспокоят меня и внутренние дела королевства, – кротко присовокупил Джей, уловив растущее недоумение и желая сгладить впечатление. – Медицина, наука, искусство… Что касается экономической области, то в нее также необходимо внести свои коррективы. Порт Маре издревле был пристанищем большой торговли, и дабы наращивать и укреплять культурный обмен, я намерен налаживать контакты с еще бо́льшим количеством иностранных государств. Реформы вообще затронут многие отрасли, в том числе... – он красноречиво кашлянул, – ... и нашу армию. Ведь, как я уже сказал, история слагается из перемен.
Чонвон не мог поверить своим ушам. Медленно, словно зачинавшийся огонь, его охватывала неприятная липкая дрожь, а сердце усилило свой ход в предчувствии чего-то еще более безрассудного. О, конечно, он знал, что первенство Ники для Джея что кость в горле, и что, оставшись с ним один на один, без вмешательства старого короля, южный наследник поспешит расправиться с извечным своим соперником. Однако он и предположить не мог, что тот пустит в дело унизительный, грязный прием, начиная игру исподтишка, как последний, дорвавшийся до власти трус.
Очевидно, что отныне счет шел на месяцы, недели, дни. Намджун – лишь один из его людей, а далее круг их разрастется обширнее. Джей поставит на места своих единомышленников, смещая прежних опытных служилых, введет свои порядки, а главное – избавится от Ники, наспех женив его на какой-нибудь знатной барышне, и сошлет его на границу, снимая с должности главы армии. Военной виктории не только генерала, но и целой нации он отрубит чудотворные длани и закует в камень, на котором будет едва различимо высечено имя победоносца Нишимуры, прославившегося и угасшего за какие-то десятилетия службы. Стремительно воссиявшая звезда столь же скоро рухнет с небосклона, и Джей сделает все, чтобы перечеркнуть чужие былые успехи. Чонвон знал это наверняка: в глазах своего мужа, направленных на главнокомандующего, он видел и ревность, и зависть. Порой ему думалось, что хотя тот любил своего отца, он не мог дождаться его кончины, чтобы навести новые, угодные ему одному порядки.
И хотя сказанного было достаточно, чтобы ввергнуть едва ли не всех мареальтийцев в беспокойство и замешательство, Джей еще не закончил. Пожалуй, он только переходил к тому, что раз и навсегда поменяло бы уклад прежнего мира, в котором он рос и взращивать который в правильных установках теперь до́лжно было ему.
– Маре Альта стоит на пороге великих свершений. Я говорю это с полной уверенностью, потому что знаю, какова стойкость духа моих соотечественников. Но если мы хотим перестать напрасно проливать кровь, то мы должны пересмотреть и отношение к богам, которые этой крови требуют. Я знаю, – поспешил он пресечь поднимавшийся было ропот жестом руки, – знаю, что процесс этот будет небыстрым. Старые боги по-прежнему остаются той неотъемлемой частью духовных воззрений множества народов, населяющих все стороны света, и я признаю великое их значение. Однако для того, что положить начало учению Единого бога, смиренного и милосердного, которое повсеместно все активнее признают многие передовые умы нашего времени, я готов принять новую веру, а кроме того, обратить в нее своего супруга-омегу и наше с ним потомство. Все, без исключений – и даже то дитя, которым беременна сейчас ваша королева. Это моя святая обязанность и как короля, и как отца, и как мужа, и я готов пойти на этот шаг.
Весть о беременности Чонвона, чье влияние значительно возросло за последние годы, должна была смягчить реакцию большинства и воодушевить на поддержку, но ровным счетом никакого ожидаемого эффекта она не принесла. Люди были потрясены тем, что сообщал им новый монарх, и потому новость исчезла втуне, погребенная под смесью шока и неверия. Сам же омега в приступе иррациональной тревоги накрыл рукой свой живот, уже несколько округлившийся, но по-прежнему не особенно заметный под слоями богатых одежд. Одна лишь мысль о том, что Джей собирался марать их с Ники еще не рожденного ребенка гнусным и лживым крещением в ту веру, что он отказывался принимать, отзывалась в нем отчаянием, болью и гневом, и те же чувства охватывали его, стоило лишь подумать о том, что и его старшим детям, и ему самому придется проходить через этот позор. «Не бывать этому», зло подумал он, во мгновение вспыхивая. «Да покарают его Старые боги за неверность, да обрушат они на него свою древнюю ярость!..»
– Кроме того, – произнес Джей, уже ощутимо и неприятно напрягшийся от того, что не получал никакой видимой положительной отдачи от собравшегося люда (и это при тех-то новшествах что он собирался привнести, руководимый стремлением сделать жизнь всех лучше!), – считаю своим долгом сообщить, что хотя насильственными методами я пользоваться ни в коем случае не собираюсь, а потому староверы не будут подвержены ни притеснениям, ни гонениям, Маре Альта отныне поддерживает восточный край Инзу в их веровании, а с тем на государственном уровне не содействует распространению учения нынешней церкви. Это значит, что грядущий праздник Сольстициум, посвященный Старым богам и отмечаемый вот уже много веков, не состоится. Будут отменены и прочие гуляния, посвященные старобожию, и заменены на праздники, что отмечает церковь Единого бога. Это неизбежная жертва, на которую придется пойти, дабы стать королевством по-настоящему просвещенным и...
Но далее его вдохновенная речь не продолжилась, потому что ее перебил оглушительный рев толпы. Народ, до того пребывавший в замешательстве, наконец, пришел в себя и обрушился на оратора праведным гневом.
– Безбожник! – то и дело слышались отчаянные выкрики загудевшей толпы. – Да что ты понимаешь! Нелюдь! Не чтишь память предков!
Бунт – первое, что увидел Джей, восходя на престол. Сей знак внезапно почудился ему странным и роковым, будто вся его дальнейшая судьба была предопределена свыше. Люди не принимали его сейчас, как не принимали никогда: они любили его отца, старого короля, привечавшего традиции во всей их дремучести и ограниченности, а вот к нему, единственному сыну короны, относились с опаской, как обыкновенно относятся к тому, что незнакомо и неизведанно. Джей догадывался о том на инстинктивном уровне, но лишь сейчас, столкнувшись с прямыми выпадами в свою сторону, осознал, сколь все же значительный был меж ними разрыв. Прежде он думал, будто его прекрасная северная омега в краях юга враг и неприятель, и потому вдвойне проникался к ней сочувствием, желая облегчить ее долю. Однако же на деле оказалось, что это он здесь иноземный проходимец.
Он собирался было сказать что-то еще – не в оправдание, но в устремлении наладить шаткий мир и прояснить конфликтный вопрос, однако услышанное далее обратило сердечное его деяние в прах и заставило внутренне задрожать от нараставшего гнева:
– Уж генерал наведет порядок! – яростно выплюнул кто-то, и народ с жаркой готовностью принялся этому поддакивать, попутно кляня на чем свет стоит новоиспеченного монарха. «Разберись, генерал!», «Верни нам веру!», кричали люди, и Джей, подобно соляной статуе, бледнел и ожесточался все больше.
Потому, когда люди бурлившим муравьиным роем бросились на стражу, он даже не дрогнул, видя, как королевские гвардейцы удерживали рьяный натиск и отражали его – подчас нисколько не чураясь применять методы весьма насильственные. «Что же, и сейчас ваш генерал придет вам на помощь?», зло усмехнулся он про себя. Заточенные на насилие и жестокость, они, стало быть, ничего другого уразуметь бы и не смогли – по крайней мере, сейчас, пока он еще не ввел в жизнь целой страны свои реновации.
И хотя он утешал себя тем, что покамест народ Маре просто не был готов к резким переменам, а потому принял его добрые помыслы в штыки, его до глубины души оскорбило то прощание, что оказали ему верноподданные: вместо рукоплесканий и возгласов поддержки его вновь полили отборной бранью, а затем и вовсе оглушительно освистали. Джей покинул балкон стремительно чеканящей каждый шаг походкой, отбрасывая назад свою королевскую мантию, воспарившей оттого молочным тонкотканным облаком и столь же скоро осевшей наземь, и лишь привитая выдержка не позволяла ему проявить кипевшие в нем эмоции.
Однако некоторым временем позже, пребывая в своем кабинете, где обыкновенно он принимал министров и вел некоторые предварительные обсуждения государственных вопросов, Джей пришел к выводу, что даже если поначалу все складывалось не в его пользу, он был безгранично и неоспоримо прав – а это значило, что рано или поздно все встанет на свои места, и истина явится, что луч солнца, пронзающих грозовые тучи.
Советник Намджун уверил в том его первым:
– Вы – король, и слово Ваше не подлежит никаким пререканиям, – по-отечески мягко утешил он мятущуюся душу. – Вы несете важное, благое дело в мир, заволоченный мглой, и милосердный Единый бог вас не оставит, ибо труднее всего приходится самым любимым его детям. Народ Маре еще попросту не осознал, какой земной эдем простирается перед ним за далеким горизонтом. Вы же приведете этих агнцев в светлую и чистую веру и войдете в историю королем-миротворцем.
Следующим вторженцем в его покои стал законный супруг, охваченный, однако, не томлением любви, но пылом гнева:
– Что Вы устроили? – с порога выпалил Чонвон, пепеля мужа полным ненависти взглядом. – Что за вздор Вы несли при всем честном народе? Уж не думаете ли Вы, что я позволю обратить наших детей в лжерелигию, что плюет на многовековую память наших отцов? Как смели Вы, кроме того, делать оскорбительные намеки в адрес того, кто самолично из раза в раз выгрызал победу для всего старого порта на протяжении вот уже двух десятилетий? Вы не смеете подвергать опасности ни корону, ни государство, а своими высказываниями Вы лишь подтачиваете монарший авторитет! Ведь Вы не поставили меня в известность о своих планах, потому как знали, что я крайне этого не одобрю? Как трусливо и гадко! Вы ничем не лучше тех шакалов, что нападают на наших солдат, грабя шахтерские повозки!
Прежде Джея бы чрезвычайно уязвило то, с каким отвращением возлюбленный смотрел на него и как держался с ним, видя не союзника, но оппонента. Однако после визита господина сановника он пребывал в приподнятом расположении духа, и его вера в себя только крепчала.
– Это решенный вопрос, душа моя, – произнес он, приобретя некоторую, свойственную победителям (или же убежденных в своем триумфе) непоколебимую наглость. – Как я сказал, так и будет. Как моя омега, Вы обязаны безоговорочно принимать мои решения, как бы Вы ни были с ними несогласны. Более я не собираюсь вести с Вами дискуссий по этому поводу. Уж ежели Вы радеете за судьбы всех, – он особенно подчеркнул это слово, – униженных, то должны принять крещение в новую веру одним из первых, дабы продемонстрировать положительный пример. Что же до нашей армии, о которой Вы денно и нощно переживаете, то знайте – я не милитарист, и никакую военную экспансию я продолжать не стану. Маре вступает в новый этап, и я не намерен более потворствовать безрассудству и кровожадности нашего главнокомандующего.
Чонвон на это ничего не ответил, и Джей замер, запоздало приходя к выводу, что одержал сокрушительную победу. Как же невероятно он был прав, что даже его острый на язык супруг не нашелся с ответом! Как он поставил на место зарвавшуюся омегу, которой от любви уж слишком долго позволялось все и даже более!
Довершающим звеном в этой цепочке стало непоявление в его кабинете генерала Ники: будь тот уверен в своей правоте, то всенепременно поспешил бы оспорить решение своего нового государя и поговорил бы с ним, что называется, с глазу на глаз. Но генерал предпочел малодушное (или до поры до времени разумное?) отступление – пожалуй, впервые за десятилетия своей блистательной карьеры. И это не могло не воодушевлять Джея на следующие постановления, на миротворчество, на укрепление в стране другой, человечной и душеспасительной веры. На воздвижение той дивной страны, которую бы не населяли прежние малограмотные воинственные люди, приверженные алкавшему жертв хищному Льву, его сопернику за власть и сердце его королевы.
