XXII.
23 февраля 2026 г., 08:52
Все было предрешено. Ники обдумывал эту мысль, наполняя легкие соленым и влажным воздухом, влекомым с необъятных просторов Сапфирного моря. Неукротимое и не покоренное никакими суднами, что бороздили его просторы, своим буйным характером оно перекликалось с нацией Маре, столь же отчаянной и бескомпромиссной, коль скоро попиралась ее гордость. Наследный принц решил воспрепятствовать природной стихии, вздумал ее приструнить, однако не учел, что набиравшая эскалацию волна народного возмущения с легкостью бы смела его, захлестнула бы с головой и утянула бы в бездонную пучину, вернуться из которой живым не представлялось ровным счетом никакой возможности.
Ники знал, как обратить чудовищную мощь этого потока ярости в верное русло, и потому наслаждался предвкушением новой битвы. Пожалуй, никогда еще за все былые годы внушительного военного опыта он не испытывал того же, что и сейчас – вероятно, оттого, что прежде ему не доводилось возглавлять военный переворот в стране, коей он, верный сын, сызмальства служил со всей доблестью. Это представало неслыханной дерзостью, за что не сносить ему было головы, однако Старые боги высоко ценили храбрость своих преданных чад, и в бою за правое дело неизменно стояли по сторону тех, кто не боялся вонзать врагам вострый клинок прямиком в сердце.
Свержение же нынешнего короля не являлось ни государственной изменой, ни преступлением супротив монаршей семьи, поскольку именно ее интересы Ники и желал защитить – и, конечно, восстановить честь августейшей фамилии, несколько поруганную рядом недавних реформ, единолично принятых в угоду неуместной, доморощенной либеральности. Старый порт нуждался в таком самодержце, кто жил бы его интересами и воззрениями, хотя, вне всяких сомнений, именно мудрый правитель и был тем, кто в действительно заправлял курсом, вовремя считывая общественные настроения. Монархия и подданые есть удивительный симбиоз, что взаимно питал и одну, и другую стороны, и при грамотном влиянии делал бы их союз нерушимым и непобедимым. Джей вносил в привычный всем мир сумятицу, зарождал в людях не безмятежность, но беспокойство и злость, и уже хотя бы по сим причинам его надлежало лишь трона, привечавшему сильных, но никак не миролюбивых мира сего. Власть – это кровь, война и насилие, а не пустопорожние разговоры о всеобщем равенстве.
А потому все и впрямь было предрешено. Смерть самонадеянному королю-пацифисту, смерть его неразумным, наивным чаяниям, смерть его слюнтяйской политике, а еще – смерть врагам, в любой момент готовым наброситься на плодородный столичный край и разорвать его своими оскаленными звериными пастями. Ники не для того год за годом отвоевывал все новые и новые земли, наращивая влияние Маре, чтобы новый король затем падал ниц перед поверженными, возвращая им честно порабощенные южной армией территории, а иноверцам любезно позволял распространять свои лжеучения и насаждать их в умы людей. Север оттого и существует многие века кряду, потому как каленым железом выжигает все чуждое и вольнодумное. Юг мог бы многому у него научиться, а с восшествием на престол Мортена и его потомков, настоящих снодектцев по крови и духу, именно таковым он и станет.
Когда на Маре спустился глубокий вечер, Ники держал слово перед войсками, готовыми по первому генеральскому приказу ринуться в наступление, его голос был решителен и тверд, и в нем не промелькнуло ни единого сомнения: его люди, такие же вояки, закаленные в ожесточенных боях, тотчас бы уловили даже грамм волнения, но сейчас все они внимали своему беспрекословно чтимому лидеру. Все жаждали перемен, и пойти за человеком, всегда браво сражавшимся и готовым положить всего себя во имя всеобщего благополучия думалось им крайне воодушевляющим на такие же отважные подвиги.
– Как главная опора и защита порта Маре, вы должны знать о том, что происходит в дворцовых стенах, где новый король вершит сейчас непоправимое, – звучно провозгласил он, заручившись всеобщим вниманием, особенно напряженным от предвосхищения того, что они могли услышать. – Все наши опасения подтвердились. Его Величество решил заключить мир со степным врагом, и даже более того: все те границы, что мы сумели подвинуть, вплоть до горной гряды, где стоят теперь наши гарнизоны, он повелел отдать, словно то – разменная безделушка. Он ездил на поклон к вождю варваров, дабы выказать ему готовность к союзничеству. Вдумайтесь в это: союзничество с теми, кто многие десятилетия посягал на территориальную целостность Маре Альта, кто грабил его приграничные поселения, жег, убивал и третировал наш добрый народ, кто осквернял храмы нашей веры и хулил богов. Богов, что испокон лет хранили нас и наших отцов на поле брани, даровали потомство чрез женщин и омег и наделяли мужеством в трудные времена! Король зовет это справедливостью, но я называю это изменой.
В простом черном мундире, без излишнего щегольского блеска и россыпи наград во всю широкую крепкую грудь, своим воинственным видом Ники вызывал в публике настоящее восхищение. Он как никто демонстрировал свое небезразличие, свой искренний патриотизм и заботу о вверенных ему людях, потому как те знали, что говорил тот именно так, как думал. Генерал никогда не гнушался сражаться бок о бок со своими солдатами, даже когда достиг заоблачных успехов, и, в отличие от мелкопоместных князьков, сделал себя сам, захватывая, выгрызая, выцарапывая. Его слова имели вес, а острый ум глядел наперед, поэтому все моментальнейше пришли в боевую готовность, и сами наполнившись священным гневом, и осознавая, что будет сказано следующим. Генералу стоит лишь приказать.
– Я не оратор и не политик, – продолжил Ники, заражая присутствовавших своей непоколебимой уверенностью и ловко направляя нараставшую волну в необходимое для его цели русло; стоявший на ступени постамента перед строем, он видел смуглые от солнца лица, исчерченные шрамами, сжатые в нитку губы, сведенные к переносице кустистые черные брови, сверкающие глаза – и все то было средоточием скопившейся ярости, сопротивлением настоящих южан, победителей и завоевателей, слишком долго терпевших чужое самодурство, началом конца. – Я – солдат, такой же, как вы мареальтиец. А тот человек, который властвует сейчас южной столицей отвергает все, что дала ему родина. Он лишил вас праздников, оставил без жалованья, низвергнул Старых богов, обесценил все старания, приложенные вами и вашими братьями, а теперь вознамерился раздарить земли с неиссякаемыми природными богатствами, ради которых все мы денно и нощно бились с погаными нелюдями! – с тем он указал на повязку на своем глазу, явственно показывавшую, сколь новый король пренебрегал не только своими верноподданными, но и приближенными, чьими стараниями порт Маре продолжал без устали расцветать. – Вспомните сражение, в которое мы отправились без должной амуниции только потому, что Его Величество счел это пустой тратой. И даже так мы сдюжили и на голову разгромили врага! Однако все наши блестящие победы, все полегшие воины, все жертвы для короля что пустой звук. А потому мы не можем больше молчать.
Он взметнул в воздух сжатую в кулак руку – символ нерушимой силы духа, и в единственном оставшемся у него глазу заискрилось пламя:
– Мы положим этому конец! Мы не позволим топтать ни нашу честь, ни нашу веру!
– Не позволим! – тут же отозвалось раскатистым басом в ответ.
– Король забыл, кому обязан своим троном! Наша сталь жаждет крови, и мы насытим ее, если понадобится. Мы, гордая армия Маре, напомним Его Величеству, чего стоим!
Что тут началось!.. Толпа вскипела, взорвалась, взревела, как морское чудовище, как ощетинившийся зверь, как вставший на дыбы Черный Лев, ведущий их в прямое столкновение с недостойным короны принцем. Крики сливались в густой гул, гремели вешней грозой, но и среди всей этой массы можно было расслышать:
– Долой короля!
– Смерть предателю!
– Да здравствует главнокомандующий!
А затем дивной симфонией залязгало наточенное оружие – копья, мечи, алебарды, взвилась вверх дорожная пыль, когда по ней прошагало множество пар сапог. Толпа двинулась ко дворцу настоящей лавиной, держась поначалу ровно, выверенно и даже строго, но после становясь настоящей бурей и разрастаясь в народное восстание. На посеревшие улицы вечернего порта выходили люди, привлеченные рокотом надвигавшейся колонны, горели факелы, множились крики горячей поддержки, и вскоре порт стал биться, что единое сердце, обливавшееся кровью за будущее благополучие и требовавшее себе прежней свободы.
Врата замка, массивные, дубовые, обитые железом, распахнулись без сопротивления: стражники не приняли бой, а многие из них и сами примкнули к рядам восставших, и до того готовы поднять оружие. От короля отказалась даже верная ему до сей поры гвардия! Двор оказался заполнен людьми, часть из которых тут же хлынула во внутренние стены, и от их шума, казалось, содрогались своды каменных башен.
В тот час король еще не отошел на отдых, объятый думами о грядущих нововведениях. Итак, начало его правления ознаменовано рядом весьма значительных реформ, что в дальнейшем послужат хорошей основой для еще больших либеральных перемен. Не разбив яиц, не сготовишь омлет: в сим случае то значило, что неизбежные лишения, непринятие и даже возмущения народных масс были всего лишь частью процесса, что он запустил – не только для себя, но и для своих потомков, и для будущих правителей южной столицы, которым передастся корона по праву наследования. Так пусть же то будет не военное государство, опиравшееся на армию, а просвещенное, культурное, миролюбивое царство, вписать свое имя в историю которого будет великая честь для любого монаршего отпрыска.
В своих покоях, где стояли сумрак и благословенная тишина, он был один – и от размышлений, поглотивших его, он поначалу не заметил, как мелькнули по поверхности стен множественные тени, как из растушеванных, блеклых и неясных их очертаний стали расти стремительные, беспокойные тени, смыкавшиеся в цельный, таранивший монолит. Едва он заслышал приглушенные голоса и топот на отдалении, как тут же очнулся и бросил ошарашенный взгляд на затухнувшие от порыва ветра свечи, от чего комната погрузилась во мглу, рассеиваемую лишь светом безразличной ко всему холодной луны.
Слышимый до того издалека, ожесточенный грохот раздался, наконец, у самого входа в покои, а затем сомкнутые створки дверей, жалобно скрипнув, впустили внутрь бунтовщиков под предводительством генерала Ники.
– Что... Что это значит? – немало смешавшийся, только и успел, что произнести Джей, бросая ошеломленные взгляды на нежданных гостей.
– Именем короны Маре Вы обвиняетесь в преступном сговоре с врагом и измене родине, – сказал, как припечатал, командующий, за чьей спиной угрожающе блеснули взнесенные кончики штыков конвоя, прибывшего с ним.
– Что? – Джей отшатнулся, побелевший, как будто бы с ним заговорил гобелен или стенной барельеф. – Что за безумие?! Я – король! Я заключил мир! Я спас страну! Вы не смеете–
– Взять его, – незамедлительно отдал приказ Ники, прерывая его безуспешную попытку оправдать себя и свое честное имя.
Солдаты, утратившие всякий пиетет к парализованному ужасом монаршему наследнику, жестко схватили его под локти и, невзирая ни на какое вспыхнувшее затем истерическое сопротивление, поволокли прочь из покоев, в то время как под дворцовыми окнами кричал и буйствовал люд, требуя расправы над неверным.
– Долой короля! – скандировали вмиг воспрявшие духом мареальтийцы, верившие, что сама святая земля противилась правлению Джея I Миролюбивого, как впоследствии назовут его летописцы тех судьбоносных событий, и потому только пособничала взятию его под стражу. – Долой предателя!
Джей был ошарашен, оглушен, захвачен лихорадочным страхом, от чего до него почти не доносились голоса снаружи. Его быстро повели по узкому коридору вниз, где располагались подземные темницы, сырые и холодные, совершенно не похожие на солнечный и яркий мир снаружи и сверху. Все ниже, и ниже, и ниже по каменной винтовой лестнице спускались конвоиры, ведя попавшего в опалу собственной страны правителя, пока не дошли вместе с ним до одной из камер, куда втолкнули уже не сопротивлявшегося узника и навесили затем крепкий замок с хитроумной системой открытия – не сорвать, не поддеть какой изогнутой булавкой.
Следом за главой государства арестовали и его малочисленных высокопоставленных соратников, включая, конечно, и советника Кима: последний упорствовал куда активнее, кричал, брызжа слюной, что подведет под суд всех дерзнувших на переворот, но все его угрозы на закаленных вояк нисколько не действовали, и он лишь зря надрывался, проклиная все и вся.
– Ваше Величество! Ваше Величество! Прошу, сделайте что-нибудь, примите меры! – вскричал Намджун, едва завидев своего господина через захлопнутую решетчатую дверь, но тот пребывал в полузабытье и не услышал его, плененный кошмаром наяву. Да и что бы тот мог сделать, поставленный ровно в те же незавидные условия?
«Милостивый единый бог, не оставь же меня, раба твоего, в этот трудный час», многократно вторил про себя, как заклинание, Джей, уповая, пожалуй, только на чудо – и, быть может, на всеобщее благоразумие. Нельзя так просто выдвигать вотум недоверия действующему монарху без веских на то оснований, а то, что пыталась вменить ему армия с ее кровожадным главнокомандующим, едва ли могло таковым являться. Как можно было быть столь узколобыми, чтобы не понимать, что все, чего желал им Джей, было не наказанием, но благом? Глупые, жестокие сердца!..
***
Когда все заключенные были в местах им полагавшимся и ожидали суда, кто срывая горло, а кто – апатично безмолвствуя, Ники вышел на балкон, дабы объявить людям о свершенном. Несмотря на позднее время, не спал, похоже, никто: бодрствуя, люди Маре ждали исхода военной кампании, затеянной отчаянным главнокомандующим. Не затихали разговоры, не гаснул свет, но сохранялось неуловимое напряжение, каковое бывало обыкновенно перед происшествиями чрезвычайной величины. И ведь в самом деле: старый порт писал историю, перелистывал очередную ее страницу, и главу сего дня потомки начнут с буквицы ярко-алого цвета, такого, что окрашивал восходящее солнце, бушевавший в груди пыл, животные, агрессивные, страстные помыслы – и, разумеется, кровь. А о том, что она наверняка прольется, и говорить не стоило. Но вот только чья? «Точка невозврата», думал Ники, когда люди, отметив его появление, одобрительно зашумели и принялись приветствовать своего героя. «Должно быть, именно того и хотят мудрые Старые боги». – Народ Маре! – грянул его по-военному поставленный голос с высоты. – Ваш правитель низложен. Вердиктом высшего совета было постановлено, что Его Величество Джей, наследник недавно почившего короля, пренебрег интересами государства и заручился союзничеством с варварскими землями. Он перечеркнул все жертвы, что принесли храбрые сыны южного отечества, а потому не имеет более права носить корону правителя Маре Альта и амбровых земель. – Казнь! – раздалось из толпы, вдруг закопошившейся, как облитый кипятком муравейник. – Казнь предателю родины! – Казнь! Казнь! Казнь! – подхватили тот глас многие и многие другие, обращая выкрики в яростное скандирование. В своем воззрении простой люд был пусть и бескомпромиссен, зато решителен и быстр. Так рушились империи, но так же достигались и сокрушительные победы. Ники не дрогнул, давая горожанам выплеснуть пар, а затем, подняв руку, вновь призвал их к порядку. Когда они смолкли, готовые слушать далее, он продолжил: – Наказание за измену одно, и это казнь. Она состоится завтрашним днем. Все те, кто хоть как-либо разделяет слабовольную позицию Его Величества будет не просто предан анафеме, но и последует за своим принцем на тот свет, – добавил он все тем же ровным голосом, но в нем, однако, можно было расслышать стальные, не терпящие возражения нотки борца с инакомыслием на самом корню: если среди редкой аристократии у Джея оставались союзники, им лучше было умалчивать о своей поддержке, ежели они не желали быть вздернуты пред всем честным народом. – Да славится Маре Альта еще сотню и тысячу лет. – Да помогут нам Старые боги! – с готовностью ответствовала многолюдная толпа, в те мгновения ощущая сей девиз как никогда всеобъемлюще и по́лно. В глазах у многих, восхищенных и воодушевленных, стояли слезы, ибо не только словами, но и поступками генерал обещал им привычный прежний мир, где не надо было прятать свои приверженности и, стиснув зубы, принимать совершенно безумный новый уклад. Коль скоро не станет нынешнего короля, все вскоре вернется на круги своя, и вновь южный порт вернет себе расположение всевышних сил. У них не было причин любить свергнутого, и ни жалости, ни сомнений они не испытывали – лишь счастье, лишь звериный аппетит растерзать посягнувшего на их свободы. Уже позже, когда Ники отдал коменданту приказ очистить дворцовую площадь и начать приготовления к завтрашней церемонии, он прочувствовал, сколь, в самом деле, был властен и силен. Ибо лев, царь зверей, был свиреп, но сметлив и расчетлив, и удерживая меж тем верный баланс, именно так он и разрушил дом прежней королевской власти – чтобы на ее обломках воздвигнуть затем династию северных королей, в ком текла и теплилась его кровь.***
Спешно собрался совет: в зал заседаний вошла та часть министров, что, держа нос по ветру и уповая на лучший исход, решила отречься от опального короля и присягнуть новому, избранному, но еще не назначенному официально, пусть тот и был совсем еще мальчишка. Все они, взбудораженные, буквально выдернутые из собственных спален, держали крайне серьезное выражение на осунувшихся лицах, не торопясь делиться каким-либо своим мнением. Рядом с Чонвоном, облаченным в глухое, по самую шею, черное одеяние, столь же строгое, как и он сам, сидел юный лорд Мортен, присутствовавший среди ученых мужей государства впервые, но с тем нисколько не тушевавшийся от их лет и опытности. Вчерашний угловатый подросток, сейчас он казался куда взрослее – вероятно, осознав, что отложенная на долгие годы правления лжеотца королевская власть была ныне совсем близко, и ему, как будущему главе государства, надлежало с еще бо́льшим усердием впитывать все политические знания и тонкости, он сбросил с плеч груз былого ребячества и стремительно потянулся к солнцу, путь к которому расчистили ему собственные родители – снежной красоты принц, омега-мать, и Черный Лев, генерал Нишимура. О, Мортену не нужны были слова, чтобы понимать, от кого в самом деле его понесла мать. Оттого-то он чувствовал, что связь их с Ники была прочна и сильна, оттого не питал он тепла к принцу Джею, человеку не самому дурному, но все-таки ему постороннему – и по крови, и по воззрениям. Собрание началось, когда к совету примкнул главнокомандующий, до того объявивший народу о грядущих переменах. Он не занял место короля, а остался стоять рядом с ним, лишь только опершись обеими руками о край длинного переговорного стола. – Полагаю, что все уже знают, по какой причине мы собрались в этом зале. В связи со свержением предателя необходимо обсудить все дальнейшие действия, которые мы предпримем для того, чтобы трон Маре занял достойный наследник. Он коротко взглянул на Мортена и продолжил: – По закону престолонаследия новым королем становится лорд Мортен. Но поскольку он пока еще молод, чтобы править самостоятельно, регентом при нем выступит королева-мать, Его Величество Чонвон Снодектский. Ошибки принца Джея не касаются ни его омеги, ни его наследников: они были заложниками обстоятельств и того произвола, в который их самонадеянно ввергли. Однако они готовы присягнуть стране и ее интересам. В задумчивости сановники затеребили бороды, начали чуть покачивать головой, размышляя, обмениваться друг с другом долгими взглядами. Все понимали, что влияние генерала возрастет пуще прежнего, а рьяный норов матери-омеги, для многих порой излишне радикальный, даже при временном правлении проявит себя еще хлеще, что, хотя де-юре до совершеннолетия принцу Мортену оставалось не так долго, де-факто и дальше сильно́ будет северное влияние, и с тем было необходимо мириться. Впрочем, кто и жил долго и привольно, так это умевшие вовремя приспосабливаться к любым переменам, и уж кому-кому, а политикам и придворным интриганам то было известно очень хорошо. А чего было не отнять у северной братии, отнявшей у потомственного южанина корону, так это упорства и хваткости, и с тем пред Маре могли раскрыться новые горизонты, шагнуть куда старый порт бы не посмел при осмотрительном и уступчивом Джее. Деньги, слава, титулы, земли и всевозможные почести – вот, что ожидало бы сговорчивых партнеров, и на то им крайне недвусмысленно намекнула подавшая голос королева-регент: – Могу вас заверить, господа, что север, пускай и жесток, на деле справедлив. Предателей мы незамедлительно караем, но к союзникам щедры и открыты. Мы очень ценим преданность, – сделав особый акцент на последней фразе, сверкнул глазами Чонвон и коснулся округлого, глубоко беременного своего живота: – Кроме того, пусть не пугает вас то, что я на сносях. Я отдам долг принявшему меня южному порту со всем уважением, а мой сын станет надежным правителем, которого заслуживает народ Маре. – Что же до недавнего инцидента, подорвавшего доверие публики, – подхватил следом Ники, когда Чонвон позволил ему то незаметным жестом, – то преступный мирный договор в силу не вступит. Ни одной пяди земли мы не отдадим, а реформы, начатые бывшим королем, будут подвергнуты пересмотру и последующей отмене. Лишенные должностей будут в них восстановлены, ибо, как сказала королева, проверенные люди есть то, на чем стоит всякое государство. Прочистив горло, он распрямился и напомнил о главном, что ожидало страну в обозримом будущем: – Завтра, после того, как произойдет казнь изменника, лорд Мортен будет объявлен королем. Впоследствии состоится и его коронация, к коей надлежит будет тщательно подготовиться. Для Маре начнется новая эпоха, и ознаменует ее возвращение к нашим посконным традициям: к вере, что питает надежды, к силе, что устрашает врагов, к единству, которое служит залогом порядка. Смутьяны более не посмеют посягать на наши ценности, а кто придет к нам с мечом, от него же и встретит свою смерть. Несколько чиновников, наконец, осторожно выразили свое согласие: сначала из некоего страха, потом же из расчета, и вскоре то подхватили остальные. Хотя судьба королевства их, безусловно, не могла не занимать, руководствовались они все же, в первую очередь, вопросом собственного блага – и, конечно, сохранностью головы на плечах. Им предлагались роли не убийц, но палачей, надежных и исполнительных вершителей судеб согласно тому кодексу, что прописали Красная Королева и Черный Лев, и перечить этому союзу, тем более, выступать против него, значило ту же незавидную судьбу, что настигла принца Джея: уж очень были остры их когти, и рвали они безо всякой жалости. А по сути, была ли в том нужда, когда новыми властителями соблюдались их интересы? Своя шкура была всяко дороже. – Невообразимо, что мы сделали это, – с пылом сказал Чонвон уже позже, когда, по окончании срочного совещания, они с Ники, находясь в покоях последнего, долго и с упоением целовались, сталкиваясь друг с другом, как хищные, ненасытные звери, алкавшие пожрать один другого. Обоих охватывал безумный азарт, в обоих бушевали желания плоти, и все, чего им хотелось, так это заняться животной любовью, что была щедра на дары и зачинала в омежьем теле новое дитя. О, с их аппетитами и здоровой фертильностью Чонвона то было совершенно неудивительным, хотя и приносило всякий раз большое счастье. Когда на свет появится их очередной плод любви, что омега носил ныне под сердцем, вскоре они обязательно займутся воспроизведением следующего – и те дети полноправно будут называться генеральскими сыновьями. Тем не менее, с актом совокупления им пришлось обождать: по крайней мере, не в эту знаменательную ночь. Слишком многие вещи им требовалось обдумать прежде, чем наступит завтрашний день, который переменит историю Маре навсегда. Осталось лишь довести игру до логического конца, взять финальный аккорд и насладиться своим триумфом полноценно. Стоя у окна и рассеянно любуясь видами ночного порта с высоты, Ники обнимал возлюбленного со спины и мягко оглаживал его живот, в то время как сам Чонвон расслабленно откинулся на его грудь, наслаждаясь послевкусием долгой сессии горячих поцелуев. – Знаешь, ты был бы отличным королем, – поделился он, с нежной улыбкой представив, как место его законного (покамест) супруга занимал его любовник; его забавляло то унижение, которое он мысленно рисовал Джею, тому, кто относился к нему без должной опаски и не воспринимал всерьез. А может, то было даже кстати, учитывая, что это довело его до столь позорного падения. – Мне это не нужно, – ответствовал Ники, в глубине души польщенный тем, какого высокого мнения о нем была обожаемая им омега. – К тому же, так я отобрал бы корону у собственного сына, а я этого не хочу. Скорее... – чуть склонив голову, он чувственно провел губами по изгибу тонкой шеи партнера, – ... я желаю быть исключительно верноподданным той прекрасной королевы, что держу сейчас в своих руках и люблю вот уже больше пятнадцати лет. – Мой Лев... – зардевшись, прошелестел Чонвон, а после, вновь ощутив, как распалялась в нем страсть от одного только присутствия Ники близ, мягко развернулся, чтобы вновь увлечь в поцелуй, а затем – спуститься ниже, на уровень бедер, чтобы встать на колени и... Он никогда не мог удержаться, захлестываемый жаркой любовью к своему мужчине, сделавшему его таким счастливым.***
На Маре сошла поздняя ночь, когда Джей, то и дело от нервного потрясения проваливавшийся в дрему, заслышал мерное постукивание каблуков по длинному каменному коридору. Во всасывающей тиши тюрьмы едва различимый шум создавал только тихий гул ветра, и потому чужая поступь прошлась по его слуху явственно и чеканно. Когда перед его камерой возникла темная фигурка, сама что мрак и смерть, он только прищурившись и вглядевшись в нее, понял, кто навестил его в этот час. – Мой принц! – весь встрепенулся он, затем широко распахивая глаза. – Как Вы здесь... Вас не тронули? Что наши дети, с ними все в порядке? Ведь их не бросили в темницу? «Он до сих пор ни о чем не догадывается?», промелькнуло в голове у визитера, и тот, не сдержав едкую улыбку одними уголками рта, легким движением сдвинул с лица вуаль мантильи, ниспадавшую на его плечи, и продемонстрировал бесстрастное белое лицо, точеное, будто у какой статуи. Бессердечная, безжалостная красавица. – И со мной, и с детьми все в порядке, – ответствовал Чонвон, глядя на супруга, сломленного и перепуганного, сверху вниз – как и подобало истинному победителю. – А вот Вас завтра утром казнят. На городской площади уже сооружают плаху, а оружейники затачивают топор гильотины и вяжут петли – для Вас и для тех крыс, кто теперь трясется от страха за свою никчемную жизнь здесь же, с Вами бок о бок. – Я не... – Джей судорожно сглотнул, смачивая пересохшее от волнения горло. – Я не п-понимаю... Казнить? Меня? Чонвон, елейно улыбаясь, любезно кивнул, чем подтвердил его наивный вопрос. Видеть своего мужа таким опешившим и разбитым было для него прекраснейшим из зрелищ, и им он желал насладиться вволю. Ему было недостаточно низвержения и приговора, он хотел растоптать, раздавить своего злостного врага, от души сплясать на его костях и плюнуть ему в лицо. За тем он сюда и пришел, удовлетворив до того низменные потребности посредством долгого и усердного ублажения своего генерала. Да, теперь ему не придется исполнять опостылевшие супружеские обязанности всякий раз, когда он понесет от Ники ребенка. Джей же пытался осознать услышанное, пускай выходило это с огромным трудом. Он мог поверить в то, что происходящее с ним, с его семьей, с целой страной было по-настоящему. Еще в детстве, изучая историю прошлых столетий славного королевства Маре и многих других государств, он диву давался, как скоры могли быть на расправу люди, свергавшие монархов во имя каких бы то ни было собственных целей – тайных, политических, внутрисемейных. Чаще всего то касалось правителей-тиранов, ненасытных до власти, жестоких, безнравственных. Трон под ними скрипел и трещал, пока, наконец, не подламывался, а виновника несчастий человеческих обезглавливали, душили, травили. Но чем так насолил мареальтийцам он? Неужто все они, одурманенные агрессивной военщиной главнокомандующего, воспринимали все иные добрые мотивы, исходившие от него, как преступления против них самих, что в корне было не так? Неужели быть бескультурными вояками им нравилось больше, чем приобщаться к высокому, вечному, милосердному? – Так, стало быть, вся власть сейчас сосредоточена в руках у... Нишимуры? – изрек он сипло, а затем, откашлявшись, потому как подумал, что прозвучал, должно быть, несолидно, добавил уже тверже: – Кровожадный монстр, не имеющий ничего святого. Мой отец пригрел на груди на змею. Я знал, знал, что если он и дальше будет потворствовать этому жадному выскочке, однажды тот покусится и на корону. О, милостивый Единый бог, почему он не слушал меня!.. – Ваш отец взрастил не аспида, но труса – Вас, муж мой, – пресек его стенания Чонвон. – Все, что делал генерал, все, за что он боролся, было на благо государству. Вы же ему только мешали, уязвленные собственной гордостью. Не будь Вы так ослеплены своим превосходством, то сохранили бы и корону, и голову. Но жизнь все расставляет по своим местам. В конце концов, сейчас Вы здесь, коротаете последние часы пред тем, как пасть от рук королевского палача. – Кажется, моя луна, Вы совсем не скорбите о том, что Ваш альфа примет позорную смерть от рук предателя, – горько заметил Джей. – И ведь Вы всегда соглашались с ним, и так же, как мой отец, поддерживали его во всем, придавая слишком большое значение общей северной крови. Неужели эта связь так сильна, что Вы готовы поступиться всем тем, что у нас было и отдать ему мою голову на серебряном подносе? Что-то во всем этом разговоре не давало ему покоя, что-то было не так, и дурное предчувствие нашептывало ему о двойном дне сказанных младшим слов. За последние годы их отношения стали сложнее и запутаннее, накопилось много недопониманий и обид, разрешать которые вместе его омега отказывался и лишь отдалялся, держась с супругом холоднее глыбы многовекового льда, что сковывали снодектские мерзлые горы. Порой Джею думалось, будто он вдовец при живом возлюбленном – настолько не исходило от Чонвона ни любви, ни даже хотя бы общечеловеческого тепла в его сторону. – Северная кровь густа и сильна, терпка, как вино, и пульс ее бьется, как древнее разбойничье сердце – не чета той жидкой киновари, которой желали обременить меня Вы, – заметил Чонвон пространно, но далее его ответ обрел конкретную форму: – Она течет в жилах генерала, в моих, а еще – в жилах наших с ним детей. – Что? Джей непонимающе, беспомощно моргнул. У Чонвона же поползли вверх уголки рта, обнажая издевательскую усмешку, лучившуюся почти детским восторгом: – Не может быть. Вы настолько трусливы, что боялись даже помыслить о том, что юные принцы и принцесса не от Вас? Ни один. Ни один из них! Все вмиг стало ясным, почти осязаемым в своей неумолимой правде. Джей, весь подавшийся к омеге еще в самом начале, обмяк и грузно осел наземь, пытаясь свыкнуться с той жестокостью, которой раз за разом окатывал его Чонвон. Глаза его смотрели сквозь предметы, не фокусируясь ни на одном, грудь спирало от туго стягивавшейся на ней незримой канатной петли, тело не слушалось, оглушенное, будто обухом. – Каждый раз, ложась с Вами в постель, я мечтал, чтобы эта пытка скорее окончилась, – как ни в чем не бывало продолжил меж тем Чонвон, решивший довести моральную пытку до пика, пока заключенный не будет растерзан окончательно. – И принимал все меры, чтобы обезопасить себя от Вашего семени. Мне не повезло лишь раз – тогда родился принц Солон, единственный, кто был Вашим по крови. Но я самолично задушил его, потому что мне была невыносима даже мысль о том, что я понес от Вас, мой принц. – Почему... прошептал Джей, после чего, подняв голову и незряче, неверяще, вглядываясь в лицо изменщика, повторил свой вопрос уже громче, надрывнее. – Почему?.. – Потому что Вы мне отвратительны, и всегда были. В Вас нет ничего, что я уважаю в людях. Вы убили человека, который был мне дорог, увезли меня далеко от дома, заставляли ложиться с собой, видя не личность, но сосуд для продолжения рода, всего лишь омегу. Но за кое-что я Вам все-таки благодарен, – он едва не разразился сардоническим хохотом, когда увидел хрупкую надежду в глазах пленника. – Без Вас я не встретил бы господина Ники и не познал бы, сколь это потрясающе – быть покрытым сильным мужчиной и заводить с ним детей, одного за другим, много-много раз, сколько пошлют нам Старые боги. Во мне и сейчас, – он ласково огладил свой призывно выступавший живот, – его плод. Он не стыдился слов, что сходили с его бесстыдных, напомаженных алым уст. Он не испытывал и толики жалости, ибо Джей всегда был для него постыдным компромиссом, навязанной обстоятельствами тяжбой, и груз этот он, наконец, сбрасывал со своих усталых плеч. Заурядный, мягкотелый, не имеющий стержня, не политик и не вождь – книжный червь и холеный дипломат, ставший посмешищем для богов и людей: вот, кем был Джей в его глазах. Когда-то Чонвон пытался разглядеть в нем хотя бы отблеск типично альфийской решимости, но вместо бурного огня, горевшего в том же Ники, в южном принце лишь теплились угли, так и продолжавшие тихо тлеть и чадить по сей день, не взыграв в яркое пламя. Человек, уповавший на разумность дикарей и благородство противников был не королем, а проповедником, учителем, наставлявшим заблудшие души. Его плечи не вынесли бы тяжести пурпурной мантии, голова кренилась бы под весом короны. Все это делало из него слабака, а слабость Чонвон, гордячка-омега, мужчинам не прощал – ни в политике, ни в постели. Джей долго не решался прервать повисшую опосля разрушившей его жизнь и душу исповеди тишину. Подтянув колени к груди, он уперся о них локтями и обхватил обеими руками голову. Словно бы в самом деле вместо него на земле остался бесплотный дух, прозрачный и изнемогший. – Вы могли бы убить меня, если я был Вам столь ненавистен, – сказал он, звуча на удивление спокойно, будто обсуждая не свою вероятную гибель, а нечто отвлеченное и даже приятное. – В любой момент. Я безоговорочно верил Вам все это время, и потому сделать это не представляло никакого труда. Отчего же Вы терпели меня столь лет кряду? Почему не зарезали каким-нибудь изящным ножом для писем, когда я видел сны? – Это было бы недостаточно тонко для меня, – отметил Чонвон, нисколько не смущенный вопросом, намекавшим, вероятно, на какую-никакую привязанность, коей мог бы проникнуться к супругу по расчету. – Вы должны были претерпеть те же муки, что испытывал из-за Вас я. Я оказал бы Вам большую милость, пронзив, спящего, острым клинком, а Вы этого не заслуживаете. Да и потом, это безвкусно. Я, скорее, выбрал бы яд, который подсыпал бы Вам в травяной чай, воспользовавшись кольцом с откидным верхом. Джей устало отнял руки от головы и безжизненно, как марионетка, запрокинул ее. Отсутствующее выражение на его лице нисколько не поменялось. Разве что взгляд заволокла бесконечная, невыносимая тоска по ушедшим, полным обмана годам, которые он находил полными блаженства первой любви. Когда он обратил взор на своего супруга, упивавшегося злорадством от нынешней расстановки сил, то ощутил очередной удар тупой боли в груди и ком в горле, мешавший ему говорить. – Разве не делал всего, чтобы Вы были счастливы? – проговорил он, уже не уверенный в том, что когда-то вообще знал свою омегу. Кто было это прекрасноликое чудовище? Неужели тем, к кому многие годы назад он ездил свататься, на ком женился, с кем надеялся встретить старость? – Я... я так Вас любил. И люблю – да, люблю! Даже после того, что Вы мне раскрыли. Я просто... Ведь все, что я делал, было для Вас. Ради Вас. Ради того, чтобы Вы улыбались со мной рядом. – Вы сделаете меня по-настоящему счастливым, только когда умрете, – ответил на те проникновенные речи северный принц, после чего развернулся на каблуках и, подняв подол своего одеяния, все с тем же достоинством ушел прочь, в коридорную мглу. Он не удостоил Джея даже прощанием. А впрочем, что ему, исполнившему давнишнюю свою мечту расквитаться с опротивевшим мужем, с того было? Особая судьба – родиться в королевской семье и нести на себе бремя продолжения династии. По законному праву монархам открывались небывалые привилегии, но меж тем не был доступен выбор партнера по любви. Такова была плата – жертва личными интересами во имя нерушимых традиций. Однако Чонвон поступаться собственным благополучием не собирался. Он стерпел бы многое, но не посягательство на обретенное им счастье с Истинным своим альфой: подобно хищным горным рысям, без лишних раздумий терзавшим в кровь и в мясо вторженцев на их территории, он готов был вгрызться в глотки тех, кто смел чинить ему препоны и угрожать их с Ники маленькому кошачьему семейству. А потому теперь, заточив врагов в клетки и видя их отчаяние, он чувствовал, будто сами Старые боги воздавали ему за проявленное в браке терпение, за смекалку и сообразительность, благодаря которым за годы плотской связи тайные возлюбленные так и не попались в самый неподходящий момент, а выводок наследников был признан слепым в своей наивности королем, что делало их уже не бастардами-самозванцами, а полноценными правителями Маре. И пусть порой Чонвон действовал грязно, историю писали победители, а престиж власти был важнее всего – в том числе, истины.
